Текст книги "Тойво - значит "Надежда" 2. Племенные войны.(СИ)"

Автор книги: Александр Бруссуев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

– Мда, – со шведским акцентом сказал Маннергейм.

– Ура! – сразу же, вероятно превратно расслышав его, сказал Талвелла.

– Ну, ура – так ура! – одобрил министр Таннер. Он, подлец, и тут успел, как финский пострел. – Какие у вас имеются основания?

Два майора и капитан вытянулись во фрунт, насколько позволял халявный алкоголь, и хором высказались об основаниях.

Финляндия, по их мнению, могла успешно обороняться от России только по линии Ладога – Свирь – Онега – Белое море. А иначе ни о какой обороне разговора быть не может.

"Ишь, что удумали!" – испуганная мысль через выдвинутое к слуховому окну ухо передалась Куусинену. Он тоже был здесь, правда, с другой стороны. – "Ну, пусть попробуют, а мы это дело посмотрим".

Офицерское собрание между тем очень воодушевилось и решило создать комиссию, так называемую "Олонецкую комиссию". А председателем назначить доктора Винтера. Винтер сразу же согласился, но при одном условии: комиссию переименовать к едрене-фене.

– Как же ее еще можно назвать, как не Олонецкой? – удивился Маннергейм.

– А вот так, – доктор стукнул кулаком по столу, отчего все стаканы разом подпрыгнули и одним глотком выпились. – "Карельский комитет".

На том и порешили.

Через два дня почтовые голуби прилетели в голубятню на Исаакиевскую площадь и принесли с собой сообщение: "В Хельсинки хорошая погода". Крошечная записка, оттиснутая типографским способом, тотчас была переправлена по служебной лестнице. Служебная лестница вела вниз, а оттуда, слегка очищенная от гуано, ее доставили извозчиком на Литейный проспект.

Евреи ломали, ломали голову – не сломали, не смогли расшифровать, латыши тоже только развели руками, русские вертели записку и так, и эдак – пусто. Позвали финнов. Все они, конечно, люди разных национальностей, были сотрудниками ЧК международного отдела.

Эйно Рахья узнал стиль сообщения Куусинена, поморщил лоб и сказал:

– На Россию готовится вторжение.

– Когда? – вскричали чекисты – евреи, латыши и русские.

– В самом конце апреля, – ответил тот. – В Советской Карелии.

– Тогда послать туда наших специально обученных людей!

Учеба в школе красных командиров еще более форсировалась. Курсанты валились поздними вечерами в кровати без всяких чувств, чтобы утром, чуть отдохнувши, вновь окунаться с головой в науку побеждать.

Товарищ Рахья не удержался и передал привет Тойво от Куусинена. Антикайнен сразу же ухватился за идею передать привет обратно. Эйно, в принципе, не возражал. Между делом он поведал о готовящейся акции со стороны буржуев и поинтересовался настроениями на этот счет.

– Ну, а какие могут быть настроения? – пожал плечами Тойво. – Надаем им по рогам, пусть не лезут.

Мыслями он уже переписывался с Отто, выражая тому просьбу связаться с Лоттой и передать ей важную информацию на пяти листах формата А4 убористым почерком. Голубки везут – чего мелочиться?

Рахья не возражал, поэтому почтовые голуби покряхтели, взлетая, но направились стройным клином в Финляндию. Тойво вздохнул с долей облегчения: связь с любимой девушкой наладилась.

Однако коварный политик Таннер решил слегка переиграть планы и внес в "Карельский комитет" предложение: приурочить акцию ко дню рождения главного русского вождя, по совместительству, самого главного руководителя Владимира Ленина. Доктор Винтер обрадовался: и как такое ему самому в голову-то не пришло?

К марту 1919 года было набрано уже свыше тысячи человек, объявленных добровольцами. Такое количество специально обученных людей-диверсантов финн фон Хертцен считал достаточным для успешной операции.

Он же выработал стратегию, которая не отличалась оригинальностью, но изрядно смахивала на авантюру. Быстрый захват Олонца, выдвижение и закрепление на Свири, собрать в Олонце национальное собрание – прочие собрания разобрать, поднять восстание карелов-ливвиков. Далее – совсем чепуха: провести референдум и присоединиться к Финляндии. И дело в шляпе.

Ливвиков можно потихоньку вырезать, или принудительно задействовать их на камнеобработках, расчистках некогда поднятых метелиляйненами угодий, ныне пришедших в полное запустение. Либо запихать в рудники, пусть за свое предательство отрабатывают. И Финляндии хорошо, и Советской России плохо. Сразу убиваются два зайца.

Вообще-то нашествие в Олонецкую губернию планировалось уже на 15 марта, чтобы до слякоти прокатиться на лыжах, но правящие круги Суоми, то есть дядька Свинхувуд, кавалер Маннергейм и политик Таннер все никак не могли получить от США и Великобритании обещанные по такому случаю бабки. Подлые империалисты кормили "завтраками" и клянчили: а можно сначала вы эту Карелию захватите, а мы потом вам деньги банковским переводом переведем?

"Можно", – за всех согласился Таннер. – "Но деньги вперед".

Все военные силы, которым предстояло победоносно войти в Олонец, назвали Олонецкой добровольческой армией, то есть, Aunuksen vapaaehtoinen armeija или сокращенно AVA. Цели и задачи у нее были на поверку крайне сомнительными. У неискушенного человека могло сложиться впечатление, что вся эта акция преследует нечто иное, нежели освобождение братского народа карелов-ливвиков.

Таким неискушенным человеком был, конечно же, товарищ Бокий. Кое-что он знал из агентурных, так сказать, сведений. Самый лучший агент – это тот, кто сам себя агентом не считает, но при этом очень душевно занимается сбором данных.

Когда-то на докатившимся до России модных спиритических сеансах, столь пропагандируемых отцом-основателем Шерлока Холмса Конан-Дойлем, замечательному художнику Николаю Рериху представился странный человек со змеиными глазами, назвавшийся Глебом.

Бокий, а именно он это и был, очень скептически отнесся к крутившемуся на столе блюдцу, к внутриутробным голосам медиумов и к прочей бесовщине. Рерих не мог с ним не согласиться, приняв точку зрения, что мир-то другой есть – его не может не быть – вот только искать его следует в другом месте, нежели за столом очередного шарлатана.

– Только где она – эта Шамбала? – спросил художник Глеба.

– Где – не знаю, – пожал плечами тот. – Знаю только путь, где можно ее найти.

Рерих подозревал, что искать Истину человечества можно только там, где это человечество возникло. Пусть многие ученые склоняются к поискам человекообразных обезьян в Африке, Китае или Австралии – это их дело. Пусть Дарвин это дело благословляет, но из обезьян могли получиться только обезьяны, пусть даже и обозначенные, как "человекообразные". Люди произошли только от людей.

Север – это колыбель человечества. Здесь и надо заниматься изысканиями. Карелия, Архангельск, Сейдозеро и Ловозеро – вот оно, счастье.

Бокий именно так и сказал, чем снискал уважение великого художника.

Рерих поселился на берегу Ладоги возле города Сортавалы, чтобы поправить свое здоровье. Имелось виду, конечно, психическое здоровье, потому что после свершения Революции массовое сумасшествие сделалось настолько очевидным, что не заразиться им можно было только устранившись.

А тут финны, получив независимость, закрыли все границы с Россией, прикрепили к Рериху соглядатаев и пообещали: будешь мутить воду – мы тебя самого сольем. Художник не разделял точку зрения ни русских красных, ни финских белых, ни полосатых американцев. Ему на политику, вообще, стало наплевать. Он нашел свой путь. Но не все оказалось так просто и прямолинейно: из Финляндии следовало уезжать.

В 1918 году, получив приглашение из Швеции, Николай Рерих с грандиозным успехом провел персональные выставки картин в Мальмё и Стокгольме, а в 1919 году – в Копенгагене и Хельсинки. Рериха избрали членом Художественного общества Финляндии, наградили шведским королевским орденом "Полярной Звезды" II степени.

Получи, господин художник, мировое признание. Только в изыскания не лезь! Можешь даже какое-нибудь политическое заявление сделать.

И он сделал, потому что того требовал момент.

Совместно с писателем Леонидом Андреевым, родоначальником русского экспрессионизма, организовывает кампанию против большевиков, захвативших власть в России. Ну, как организовывает? Так, не очень организованно. Входит в руководство Скандинавского Общества помощи Российскому воину, которое финансирует войска генерала Н. Н. Юденича, после вступает в эмигрантскую организацию "Русско-Британское 1917 года Братство".

В Финляндии Рерих работает над повестью "Пламя", пьесой "Милосердие", сочиняет основную часть будущего поэтического сборника "Цветы Мории", пишет статьи и очерки, создает серию картин, посвященную Карелии. В общем, мутит что-то Рерих.

Человек Бокия от него узнает много самого неожиданного, никак это дело не воспринимает, а передает товарищу Глебу все с точностью до интонации. Ну, а тот делает вывод: поход в Карелию – отвод глаз. Несколько приблудившихся к AVA немцев намерены инспектировать берег Ладоги в районе заливчика Андрусово, а также Свирский монастырь, что на Свирском озере, что на реке Свирь. Финны на все это прикрывают глаза. Вероятно, за деньги глаза прикрыть легче.

Тойво отчего-то совсем не удивился, когда его вызвал к себе Рахья. И еще больше не удивился, когда в кабинете начальника курсов оказался Бокий.

– Ничего так себе выглядишь, – сказал чекист и протянул руку для приветствия. – Для коматозника – так совсем бодрячком.

– Дело прошлое, – пожал плечами Антикайнен, ни секунду ни промедлив, ответил на рукопожатие. – Да и некогда болезнями страдать, душевными и физическими.

– К делу? – спросил Глеб.

– К делу, – согласился Тойво.

Товарищ Рахья откашлялся и вышел из кабинета. Его эти дела совершенно не касались.

Беседа Антикайнена и Бокия продолжалась всего минут пятнадцать. Тойво не был человеком Глеба, но нынешний контакт вполне отражал его настроение: можно вписаться. Точнее – нужно вписаться. Главное – помни, деточка, несколько слов.

"Wisdom is not the understanding of mystery. Wisdom is accepting that mystery is beyond understanding. That's what makes it mystery" (Gregory MacGuire – Son of a Witch).

"Мудрость не понимает таинство. Мудрость принимает, что таинство по ту сторону понимания. Именно это и делает его таинством" (перевод).

Первый выпуск Третьих пехотных Советских Петроградских финских курсов состоялся 25 апреля. 20 человек спешным порядком отправились в войска. Большая часть их была направлена в Эстонию, а 8 человек на Олонецкий фронт.

Тойво Антикайнен получил назначение командиром пулеметной команды Первого стрелкового полка. Он отправился в сторону Олонца.

15. Интервенция.

Оптимизм финских интервентов поддерживала удачная "освободительная" кампания в Эстонии. Больше никаких поводов для оптимизма, увы, не было, да и быть не могло. Даже, несмотря на то, что под знамена AVA собралось порядка четырех с половиной тысяч фиников и две тысячи карел. Все карелы, которые после революции пошли искать лучшей доли в соседней стране, некогда входившей в их родную, спешным порядком согнались на сборные пункты, получили продовольственный паек и что-то из оружия и уныло прокричали "ура" добровольному участию в предстоящей экспедиции.

Командиром AVA был назначен, видимо, по настоятельной рекомендации Генерального штаба, подполковник-егерь Эро Гадолин. Замутившие это дело фон Херцен и Талвелла сделались командирами полков, а Нордстрем, по причине малого чина (чуть не написал "члена", простите меня, пожалуйста), оказался вовсе начальником штаба полка Херцена. Немцы, сохраняя спесь и секретность, обозначились, как военные советники. Их было двое, как водится Йух, да Уксус.

Одним из советников был немчура с корнями ливвиков – Юрье фон Гренхаген, вторым – саксонец Рольф Хене. Их задачей была корректировка поведенческих навыков на оккупированной территории. На самом деле, и без германцев народ прекрасно знал, что делать: карелов – валить, иконы собирать, водку – пить. Но советники водили носами и были всем недовольны. Оно и понятно – белая кость, uber alles, отцы-основатели секретного общества Туле, которое появилось в 1918 году в Мюнхене.

Какая ирония: некогда сторонники расовой чистоты – немцы – арийская идея, исследования Аненербе и все такое – в начале 21века начинают вырождаться посредством миллионов арабов и негров у себя в стране, которых добровольно впустили, добровольно разрешили насиловать немок, добровольно поставили над европейскими законами. Кто вы такие Меркель, Генриетта Рекер (мэр Кельна) и прочие немецкие женщины-политики, активно разрушающие тысячелетние устои? Фашисты – только наоборот?

Армия, конечно, числилась добровольной. Однако помимо верхних эшелонов власти в финских войсках собралось много народу, вполне исправно получающего офицерское и солдатское жалованье.

На Олонецком направлении Первым батальоном из трехсот человек командовал капитан Урхо Сихвонен, Вторым батальоном из такого же количества людей – капитан Калле Хюппеля. Координировал действия фон Хертцен.

На Петрозаводском направлении Третьим батальоном в двести штыков командовал сам Пааво Талвелла, а Четвертым батальоном из 327 человек – лейтенант Лаури Маскула.

Народ к себе в войска они отбирали тщательно, не скатываясь до критерия "лишь бы кого". И денег платили согласно положению по табели о рангах, и вовремя. И премиальные подразумевались. Особенно большие бонусы от немцев.

Разве что карелам, согнанным в экспедицию, предложили натурализацию в "великой Финляндии", да земельные наделы в собственность по успешному окончанию кампании. Это, по мнению отцов-командиров, было для ливвиков, людиков и вепсов дороже всяких денег. Сами они особых восторгов по этому поводу не выражали, но их никто не спрашивал.

Ну, а наши что? Пограничники, 171 стрелковый полк 19 стрелковой дивизии, лыжная рота 164 финского красноармейского стрелкового полка, да всякая дребедень, типа чекистов, активистов и ментов. Народу военного, если не брать в расчет эту дребедень, набиралось больше тысячи. Можно воевать. А можно и не воевать.

Интервенция уже началась, когда Бокий поставил перед Тойво вполне определенную задачу: выявить немцев, отжать их куда-нибудь обратно за границу и ни в коем случае не убивать. Дело в том, что и Гренхаген, и Хене были не простые солдаты удачи – они были сложные, да и не солдаты вообще. Первый считался начальником исследовательского отдела "индогерманских и финских культурных связей", второй – начальником исследовательского отдела раскопок древностей. Оба ратовали за легализацию Туле в государственном масштабе, то есть, созданием Аненербе, что означало "наследие предков".

Так как эти лихие исследователи уже все равно проникли на территорию Карелии, то они могли что-то интересное и найти. Свои находки немцы должны предъявить тайному обществу, а у Бокия там был верный человек, точнее – два, а еще точнее – шесть. Глебу не важен был патриотизм, важны были определенные знания.

Экспедиция финнов началась 18 апреля 1919 года выходом на лед Ладожского озера разведывательно-диверсионного отряда фельдфебеля Паули Марттина. Все что им было нужно сделать – это добраться до устья реки Свирь и там затаиться в ожидании условного сигнала. Сигнал должен был поступить по озеру: мудрый фон Хертцен решил, что звук взрыва, организованного в местечке Гатчи, за двадцать километров до Свири, обязательно будут уловлен чуткими ушами диверсантов. Поэтому Марттин набрал к себе в подчинение парней, обладающих самыми большими в финской армии ушами. Помимо военных навыков они еще отличались тем, что уши у них были волосатые, как у леших, и они запросто умели ими шевелить или, даже, махать, если уж приспичит.

Диверсанты расположились в заброшенном на зиму большом лодочном сарае рыбацкой артели и поочередно сидели на улице, держа ухо востро, как собаки. Мост-то через Свирь они заминировали уже в первый день своего прибытия, никем не замеченные. А железнодорожную развязку в Лодейном поле планировали взорвать к чертовой матери гранатами и прочими подручными средствами во время лихого внезапного наскока. Оставалось дождаться сигнала.

Через два дня после них опять же по льду Ладоги вышел отряд фельдфебеля Антти Исотало. Они как раз и были те люди, которые должны были подготовить и бабахнуть бомбу в Гатчи. Типа, рыбу глушат.

Вообще, тем апрелем по замерзшим водам озера шлялись все, кому не лень. Местные рыбаки даже пугались и сбегали с насиженных мест подледного лова. Можно было запросто встретить и диверсанта в белом балахоне, и заплутавшего красноармейца, добирающегося из одной деревни в другую, и обычных селян, и призрачных водяных, скрытых туманом, и монахов, чешущих по делам церковным. Никто никого не пытался задержать, каждый прикидывался невидимкой и не видел вокруг себя никого. Ладожский лед остался не оскверненным пролитой кровью.

21 апреля основные силы AVA перешли границу на олонецком и пряжинско-петрозаводском направлениях.

Если с Олонцом было все понятно: точечный удар, захват города и смена власти – то с Петрозаводском дело обстояло несколько сложнее. На внезапность атаки рассчитывать не приходилось, решающую роль играло расстояние, которое в этом случае было значительным.

Талвелла занял деревни Орусъярви и Кясняселку, Маскула – деревню Кайпа. В карельских деревнях, конечно, хорошо – нетронутая цивилизацией природа, древняя архитектура, баня, опять же, при желании по-черному, радушные селянки. Так вот только финнам нужны были города, то есть стратегические объекты, им красотами любоваться некогда. Да и еще одно обстоятельство, пожалуй, решающее.

Пришли представители страны Суоми к соседям – что в первую очередь следует делать? Только рассматривать Суоми, как суверенное государство, и ее представителей – как представителей власти.

Правильно: резать местное население. Ну, не то, чтобы устраивать море крови и горы расчлененных конечностей – к этому покамест не все властные структуры готовы, видимо, религия пока не та. А требуется просто собрать всех деревенских жителей и учинить экзекуцию.

Есть красные, пусть самые захудалые? Есть.

Второй вопрос: есть среди них русские, белорусы, украинцы – да хоть кто "приезжий"? Есть.

Теперь действие. Приезжих прогнать, карелов – расстрелять.

Красными считались, помимо комиссаров и коммунистов, чекисты и менты, активисты, председатели советов, даже учителя, если таковые имелись. Кто-то, весь избитый, пошел, куда глаза глядят, кто-то отправился в последний путь, несмотря на мольбы и стенания женщин и детей. "Зачем вы уничтожаете карел? Ведь они – братья!" – спрашивал вечно пьяный председатель комитета бедноты Ругоев из деревни Тигверы. По такому случаю, он даже протрезвел. "Какие они нам братья? Они – предатели!" – этот ответ оказался одинаков на все расстрелы, которые массовым порядком проходили на оккупированных территориях.

23 апреля был взят Олонец.

Укрывшись в случайном доме, оказавшемся вотчиной осевшего еще с прошлого века ссыльного чеха, начальник олонецкой милиции Моряков принялся готовиться к обороне. Чех, Вацлав, уже достаточно пожилой человек, только сокрушенно вздыхал. Своих домочадцев, едва только в дом ворвался милиционер, он вывел к церкви на острове в месте слияния двух рек: Олонки и Мегреги. Сам же вернулся, достал из сундука саблю в роскошных ножнах и видавшее виды ружье.

– Что ты с саблей собираешься делать? – спросил Моряков, удивленный возвращению чеха. – С ней много не навоюешь.

– Собираюсь с ней попрощаться, – ответил Вацлав и, завернув клинок в холщину, унес его на чердак. Поцеловав рукоять, он уложил саблю под стропила и перекрестил.

– Уходи, мужик, – сказал ему по возвращению Моряков. – Это не твоя война.

– Это мой дом, – ответил чех. – Сам уходи.

– Ну, как хочешь, – начальник милиции пожал плечами. Ему самому на улицу теперь было никак: каждая собака знала его в лицо. Да ладно бы знала – будь возможность, укусила бы. Много горя принес своим землякам милиционер Моряков.

Федор Иванович Моряков родился в соседствующей с городом деревней Чимилица. Семья была небогата, поэтому призыв в царскую армию и последующий фронт оказались для него настоящей путевкой в жизнь. Там он научился убивать врага всеми доступными и недоступными путями и средствами. Так как Федор умом не блистал, за всю свою жизнь не прочитал ни одной книжки, убийство, как таковое, не вызывало в нем никаких терзаний совести. Заколол штыком немца, а потом этим штыком сало порезал и съел, не морщась.

Агитаторы его заприметили и начали агитировать за жизнь. Если бы не они, паскуды, пошел бы Моряков по военной линии, глядишь – фельдфебелем бы сделался, в училище военное определился для передачи военного опыта. Такие убийцы без страха и упрека в военных училищах очень востребованы.

Но окутала его коммунистическая пропаганда, и в 18 году отправила пинком под зад из армии в родные пенаты. Что делать рьяному коммунисту в Олонце? Создавать отряд уездной милиции по поручению, так сказать, партии. В сельское хозяйство идти – себя не уважать, чем-то еще заниматься – не приучены. Ментовка – самое то!

Моряков был принципиальным ментом, более того – идейным. Считался только с партией и лично товарищем Лениным. С народом считаться перестал. Он у него весь в преступный элемент превратился, и поэтому с ним он боролся, не покладая рук.

Ныне в доме Вацлава Федор нисколько не сомневался в своей судьбе: коли финны не прикончат, родные земляки это сделают за здорово живешь. Теперь он вне закона, потому что закон, так его и растак, поменялся. Дело житейское.

Враги, конечно, быстро вычислили, кто в доме чеха прячется. Слухами земля полнится, а слухами про начальника милиции – еще и подпитывается.

Не сумели они с товарищами милиционерами организовать сопротивление захватчикам, разбежались товарищи милиционеры, как крысы. Да и сам он бежал от Вербного креста, что в деревне Татчалица, так быстро, как еще никогда не бегал. Только и успел пару раз выстрелить в неприятеля, переходящего реку по висячему мосту, уменьшить его живую силу на пару солдат.

Окружили его, некуда более бежать. До родного отделения милиции – рукой подать, но там тоже уже, вероятно, хозяйничают интервенты.

– Выходи, Моряков! – крикнули ему. Даже фамилию добрые жители подсказали. Финнов вокруг дома собралось изрядное количество. Оно и понятно – развлечение, не каждый день начальники милиции попадаются.

– Уходите! – вместо Федора крикнул Вацлав. – Это мой дом. И я в нем хозяин.

– Мы – Закон, – сказали финны. – Будем вас немного пиф-паф.

– И он – тоже Закон, – возразил чех. – Мне какая выгода?

– Его расстреляем, тебя, так уж и быть, повесим, – признались финны.

– За что? – спросил Вацлав, а Моряков на него укоризненно посмотрел: наказывают не за что, а потому что!

– За укрывательство красного.

Моряков и Вацлав отстреливались до самого утра следующего дня. Боеприпасов для старенького ружья оказалось преизрядно, они стреляли по очереди, потому что патроны для милицейского нагана иссякли очень быстро.

Забравшись к слуховому окошку пристройки к чердаку, некогда выполнявшей роль голубятни, Федор стрелял на все четыре стороны, крича во всю глотку:

– А! Немчура! Подходи! Мочи козлов!

– Мочи козлов! – соглашался с ним Вацлав, обеспечивавший перезарядку ружья и снабжение водой.

Когда пуля снайпера перебила ему руку, Федор принялся воевать один. Несмотря на перевязку и установленную шину, Вацлаву сделалось плохо, и он понимал, что лучше уже не будет.

Потом, ближе к полудню, 24 апреля, финские егеря, наконец, ворвались в дом и обнаружили там двух окровавленных человек, уже неспособных держать оружие. Их выволокли во двор, где начали укладывать рядком десяток погибших в этой перестрелке солдат. Тотчас решили: застрелить всю "красную сволочь", не терять время с вешанием.

– Погоди, – прохрипел финну Моряков и дернул головой. – Эй, а сабля у тебя откуда?

– Семейная реликвия, – еле размыкая окровавленные губы, ответил Вацлав.

Тут их и расстреляли, точнее – пристрелили, потому что ни карел, ни чех стоять на ногах не могли.

Над землей бушуют травы.

Облака плывут кудрявы.

И одно – вон, то, что справа,

Это я.

Это я. И нам не надо славы.

Мне и тем, плывущим рядом.

Нам бы жить – и вся награда.

Но нельзя (В. Егоров "Выпускникам 41").

Любая власть считает себя таковой лишь в том случае, если умеет карать и никогда никого не оставляет безнаказанным.

Продвижение AVA в Карелию было быстрым, но не очень. Очень сильное организованное сопротивление оказали пограничники и, на удивление, лыжная рота красных финнов. Бились яростно и жестко: раненные сражались до тех пор, пока не переставали быть таковыми. Из боя выходили только убитые.

Красногвардейцам не хватало оружия, в то время как егеря были вооружены всем, чего можно было пожелать – разве что атомной бомбы с собой не было. Но разве в вооружении дело?

Люди бились за свою мечту, потому что каждый видел Россию по-своему. Финны несли старый порядок, а он уже никого не устраивал. Лахтарит (мясники) своим пренебрежительным отношением к карелам вызывали такое противодействие, что если бы Маннергейм, либо кто там из главных буржуев еще, увидели с какой несгибаемой отвагой бьются практически голыми руками парни из карельских деревень, они бы пустили по щекам скупые мужские слезы и дрожащими голосами произнесли: "Гвозди бы делать из этих людей – не было бы в мире больше гвоздей". Или что-то подобное, но обязательно про "несгибаемую отвагу".

Впрочем, правящей верхушке Финляндии было глубоко наплевать. Была выработана стратегия: в случае сопротивления выявлять и уничтожать карелов – ее и пользовали. Почему именно так, почему именно карелов? Разве что клацающий челюстью Самозванец мог ответить. Да Глеб Бокий. Да парни из Туле. Да чех Вацлав и карел Моряков – вот уж угораздило первому погибнуть, сражаясь плечом к плечу рядом со вторым, не отличающимся ни честью, ни совестью, разве что великой отвагой.

Между тем батальон лейтенанта Маскула силами трех рот выдвинулся в Сямозеро и захватил его 28 апреля. Согласованность командиров, прапорщиков Тора Кестиля, Вяйне Хейккинена и лейтенанта Вилхо Никоскелайнена позволила им проделать это практически без потерь. Огневую поддержку им оказывал пулеметный взвод кандидата в офицеры (такая вот должность!) Ааро Паяри.

В то время прапорщики, в основном, были боевыми, и эта должность не звучала ругательно. А кандидат в офицеры вызывал больше уважения, нежели кандидат в партию.

В Гатчи бабахнул специально подготовленный взрыв, лед поломался на площади десять квадратных метров, всплыло кверху пузом десять налимов – по налиму на квадратный метр.

Слухачи фельдфебеля Марттина услышали эхо, подобрались все, как один, побежали и взорвали, в свою очередь, заминированный свирский мост – временное сооружение постоянного назначения. Потом, не мешкая, помчались дальше к железнодорожной переправе на реке Оять и там заняли оборону. Сунувшиеся, было, следом красноармейцы попытались отбить стратегический узел, но потеряли убитыми и раненными половину бойцов, плюнули и пошли по своим служебным делам.

29 апреля финны захватили Пряжу и двинулись на Петрозаводск. 3 мая они заняли села Матросы и Коткозеро. Все, первая часть наступления AVA завершился полным успехом. Оставалось теперь либо этот успех как-то развить, либо его закрепить.

16. Туле и Андрусово.

Тойво формировал свою команду в Волхове. Где-то здесь под ногами покоилась древняя Ладога и старинные артефакты давно ушедшей и перевранной истории. Русские цари, встав в очередь, создавали свое видение Истины, царское, таким образом, доказывая свою состоятельность, как помазанников божиих. Так, наверно, и было, только к Господу-творцу это не имело никакого отношения.

Впрочем, заниматься изысками прошлого, не было времени. Где-то на берегу Ладожского озера орудовала немецкая поисковая миссия, пусть и малочисленная, зато не обремененная идеями "равенства и братства". Их-то и надо было найти в первую очередь.

Собранные наспех восемь человек из школы командиров, как оказалось, не подходили для такой миссии. Кто-то не подходил по физическим кондициям, но все не годились по психологической совместимости. Нельзя заниматься выполнением каких-либо специальных задач, если коллектив не понимает причин, а, самое главное – не хочет понять этих самых причин.

Первый выпуск был не подведен под конкретную цель, просто выпустились специалисты. Антикайнену же нужен был сплоченный коллектив. Он тут же отправил "молнию" Рахья, настоятельно вопрошая того отправить ему в содействие двадцать три человека, из тех, кого он сам бы отобрал. Тот молниеносно – на то она и "молния" – ответил согласием.

29 апреля состоялся второй выпуск школы командиров, на арену военных действий вышли 110 человек. Их сразу же отправили в подчинение Тойво, отчего тот схватился за голову. Столько много ему не озадачить.

Оказалось, что в планы училища просто вкралась бухгалтерская ошибка, которая вскрылась 5 июля: именно в тот день покинули стены учебного заведения 23 человека. Оно и понятно – для Антикайнена важны были живые люди, а комиссар Черников уже мыслил масштабно, ему важен был процент. Впрочем, много – не мало, Тойво отобрал себе обозначенное ранее количество парней, они получили оружие и боеприпасы, не говоря уже о сухпайке, и двинулись в путь.

В тот год состоялся еще один выпуск Интернациональной школы командиров, в ноябре 19, и это было всего 9 человек. В целом в 1919 году 170 выпускников яркой диверсантской специализации отправились в войска, причем командирами стали не все: только 154. Шестнадцать курсантов остались рядовыми, потому что мертвым звания не присваивались, хотя в выпуск они попадали: погибли при исполнении служебных заданий.

Тойво сотоварищи вышел на лед Ладоги, практически, к его кромке и двинулся на северо-восток. Дело шло к весне, следующий шторм уже вполне мог разломать ледовый панцирь, но пока можно было на лыжах передвигаться сравнительно комфортно, объезжая какие-то промоины и торосы. Здесь не встречалось рыбаков, поэтому небольшой отряд, никем не замеченный, преодолел все десятки километров и очутился возле самой Андрусовской бухты. Сначала хотели добраться до одного из трех островков, что вмерзли в лед поодаль, но потом это дело отменили: будут там видны, как тополя на Плющихе.

Вышли на берег на приличном расстоянии для небольшого отдыха и рекогносцировки. Тихо и тревожно. Это когда война. Тихо и радостно – это когда мир. Главное, что просто тихо.

В Андрусово – только камыш шелестит, ни рыбаков, ни лесников, ни иных чудаков. Никольский Андриано-Андрусовский монастырь полностью заброшен, монахи, что сохранились в нем до переворота, убежали полтора года назад по первому льду прямиком на Валаам, в Финляндию. Хотя, если верить народной молве, с Андрусова есть путь на святую землю под водой, то есть, под дном озера. В лучшее время на архипелаг ездили целые подводы, и кони ушами не касались подволоков. Да только не найти теперь того пути.