Текст книги "Тойво - значит "Надежда" 2. Племенные войны.(СИ)"

Автор книги: Александр Бруссуев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Глаза у него начали смыкаться, усталость и переживания потащили молодой организм в сон да дрему. "Британец" еле слышно мурчал, потом высвободился из-под обмякшей руки Тойво и заговорил.

Он принялся рассказывать почему-то о Николае Дмитриевиче Пильщикове, временами сам себя перебивая вопросами.

– Этот Пильщиков был головой! – говорил кот. – Николай Дмитриевич, профессор, штучки разные изобретал, в Киеве одно время студентов учил. Потом в Петербург подался, а немцы – за ним.

– Зачем он этим немцам сдался? – тут же спросил сам себя кот.

– Да уж было зачем, – ответил кот. – Он такого наизобретал с земной энергетикой, что мог в своем Киеве слышать, как дождь идет в Америке. Это сейчас радиоволны, тогда же был эфир. Говорят, сам Тесла у него идеями подпитывался. А у Тесла – Маркони подворовывал.

– Ну, ты загнул! – восхитился кот. – Где Тесла, где Маркони, а где этот Пильщиков! Его никто и не знает.

– Значит, не надо его знать, – объяснил кот. – Заглянул он в такие места, о которых простой смертный и думать боится. Тесла тоже заглянул, но не так далеко. У Пильщикова крыша-то слегка и поехала под откос. Начал он видеть щупальца к каждому человеку, точнее – почти каждому.

– Откуда щупальца-то?

– С самого неба, знамо дело.

– Божеские, что ли?

– Небо большое, там не только бог, там и не-бог может быть. Николай Дмитриевич начал видеть те эфемерные создания, что нечистью именуются. Бесы, бесы, везде бесы, а молодая жена его только подзуживала. Немка была, говорят.

– Так что, этот профессор от науки в религию ударился?

– Так наука для того и нужна, чтобы постичь религию. В общем, нашел он способ бесов изгонять и от щупалец избавляться, тем самым обнаружив и противоположный путь: бесов подсаживать и щупальца вживлять. Даже тем людям, у которых против бесов иммунитет вырабатывается.

– Святым?

– Ну, сейчас святым любого убийцу назначат, лишь бы политическому моменту соответствовал. Нет, это те, кого никто и не знает, зачастую – отшельники. Большая часть народа на Земле – управляема, меньшая – неуправляема. Мечта любого властителя: контролировать всех, всеми управлять, то есть эту меньшую часть нужно подчинить, а, если это не удается, то истребить. Но вот какая неловкость: эта меньшая часть людей – и есть ум Земли, ее информационное поле, ее потенциал. Поубивают всех нахрен – капец Земле, как таковой. Радуга пропала, Всемирный Потоп случился, только новый Ной спасется. А, может, уже и не нужен будет никакой Ной – проект "человечество" закрыт (об этом в моих книгах "Радуга 1, 2").

– Чего это тебя на воспоминания об этом Пильщикове потянуло? – интонация у кота сделалась озабоченной.

– Так сегодня ровно десять лет, как я к нему в Петербург человечка возил – тогда я там извозом промышлял. Немец был, он Николая Дмитриевича и убил из револьвера выстрелом в голову. Как раз за день до того, как у Пильщикова намечалась встреча с Вернадским. Подсчитали немцы, что если эти двое друг друга поймут, все мечты о мировом господстве рухнут. Потом, конечно, объявили это дело самоубийством, хотя пистолет лежал на столе, а тело нашли на кровати. Опять же, наследил этот немец на подоконнике, пока в комнату к Пильщикову пробирался. Ох, и разговорился потом убийца, никак не мог речь свою унять. И по-русски, и по-фински, и по-тарабарски. Вышел у Волковки, повернул к кладбищу и пропал.

– Ну, что же – бывает. Постой, а это кто?

Антикайнен почувствовал грубый пинок по своему боку и открыл глаза. Кота и след простыл. На него смотрели жуткие в колеблющемся пламени свечи лица двух человек. Тот, что постарше, со свечкой в руках, отступил назад на несколько шагов. Молодой же, напротив, встал еще ближе, явно примеряясь, чтобы снова лягнуться.

Тойво перекатился через плечо, одновременно поднимаясь на ноги. Используя инерцию своего движения, добавляя к нему ускорение поворота на месте, он по широкой дуге выбросил вперед ногу и всадил ее прямо в ухо любителю попинаться. При этом Антикайнен не произнес ни одного слова, а столь неожиданно получивший по башке парень сказал "хек" и улетел на ближайшую детскую кроватку. Вновь подниматься на ноги он не торопился, притворившись крепко спящим.

– Ты это чего? – голосом кота спросил взрослый мужчина.

– За Пильщикова ответишь, – сказал ему Тойво.

Свеча в руках у ночного визитера задрожала, вероятно, он изрядно расстроился.

– Я не виноват, я только возил, мне Николая Дмитриевича всю жизнь было жалко.

– Здесь что делаете?

– За домом пришли посмотреть, хозяева так и не вернулись.

Лицо говорившего показалось Антикайнену смутно знакомым. По ночам, вообще-то, по чужим домам ходят только с определенной целью. Но не с такими лицами. Родственник? Тогда пришел бы днем. Опять же, знает, что хозяев нет. Мент? Так тех за версту видать, они до самой своей смерти в избранность верят, придурки. Кто же тогда?

Железнодорожник! Он был в конторке, когда Тойво интересовался о поезде, на котором вывезли семью Лотты. Стало быть – это мародер, точнее – это мародеры.

– Назови мне причину, по которой я тебя не должен убивать, – сказал Антикайнен, отобрав у волнующегося мужчины свечу. – Только, умоляю тебя: ни слова про больных родственников, малых детей и грех на душу.

Ночной грабитель затрясся, как осиновый лист, несколько раз сглотнул пересохшим ртом, потом спросил:

– А с этим что? – он кивнул на тело своего подельника, так и пребывающего до сих пор в стране вечной охоты.

– Ну? – грозно пророкотал Тойво, пропустив вопрос мимо ушей.

– Я литеру столыпинского вагона знаю, по ней можно определить, куда отвезли людей.

– Только не говори, что она у тебя на работе! – еще грознее заметил Антикайнен.

– Почему – на работе? – поспешно заговорил мужчина. – У меня в блокноте все записано, а блокнот всегда со мной. Вот, сейчас!

Он достал из кармана потрепанную записную книжку, вытащил также очки и химический карандаш. Приблизившись к свече и нацепив очки на нос, железнодорожник нашел нужную страницу и, послюнявив карандаш, обвел какую-то цифирь с буквами.

– Вот! – сказал он и показал Тойво.

Тот выдрал страницу, сложил вчетверо и убрал в свой бумажник.

– Обещал не убивать! – напомнил мужчина.

– С тобой Пильщиков с того света разберется, – проговорил Антикайнен, намереваясь уходить прочь из этого некогда живого дома. – Да, вот еще! Котов местных тронешь – я приду, тогда уже от меня не откупишься.

– Не трону! – с видимым облегчением поспешил заверить железнодорожник, не в силах сдерживаться, добавив. – Люди добрые, что же это творится-то?

– Добрые, говоришь? – усмехнулся Тойво. – Революция, ты научила нас видеть несправедливость добра (слова Юрия Шевчука).

4. В Советской России.

Поле того, как между Финляндией и Россией были установлены границы, особенно рьяно охраняемые в пределах Карельского перешейка, перебраться через них сделалось сложнее, чем в прежние годы. Во всяком случае, руководствуясь только желанием, их было не пересечь.

И дело было не только в усилении рубежей с территории большевиков, но, в большей степени, в изменениях, принятых финской стороной.

Преодолев Революцию, завершив гражданскую войну, каждый чиновник из вновь сформированного государственного аппарата необратимо мутировал. Мутировал – не значит: вместо лица у него или нее образовалась свиная или обезьянья морда, вместо ног – копыта вылезли, либо хвост в положенном месте закурчавился. Мутировал – значит, превратился в монстра, душевного монстра. Словно их, чиновников, специально облучали специально сконструированным для этого "монстроделом".

Тойво не знал, как дело обстояло с прочими государственными образованиями: обучением, здравоохранением и прочим, прочим. Его коснулась служба миграции. Точнее, он коснулся службы миграции, а, коснувшись, обжегся.

Добравшись до Хельсинки, Антикайнен первым делом пошел в Министерство, так сказать, Иностранных Дел. Все хорошо, его приняли везде, куда бы он ни обратился, везде ему улыбнулись, везде его послали. Особенно здорово это получалось у министерских женщин, которые сели за столы и уткнулись в бумаги. Мужчины тоже были невменяемы, но при этом как-то лукаво. Складывалось впечатление, что можно их чем-то заинтересовать, и, заинтересовав, обозначить свой интерес.

А интерес у Тойво был простой: отправить запрос на уровне министерства страны в министерство другой страны, чтобы несчастных жителей финского Выборга выпустили из тюрьмы, куда они оказались заключены в момент отхода оттуда красных. Дата задержания, список задержанных, номер вагона, которым они перевозились, прилагались.

Самого главного мужика департамента, до которого ему удалось добраться, заинтересовать обещаниями не удалось. Досадно то, что деньги-то были, но были они пока еще далеко. Начальственный интерес постепенно затух, вместе с чем Антикайнена отправили в дверь к даме, которая в приложение к идеально накрахмаленной идеально белой блузке имела идеально мертвые глаза.

Первый же уточняющий вопрос поверг Тойво в трепет.

– Какова ваша степень родства? – спросила дама.

– Мы обручены, – замешкавшись, ответил Антикайнен. Вообще-то он был не вполне далек от познаний номенклатурного идиотизма. В бытность его революционером формальностей, доходивших до абсурда, хватало.

– Без доказательности родственных связей вопрос не подлежит рассмотрению, – тем же тоном сообщила дама и взяла со стола какую-то бумажку.

– И что? – удивился Тойво.

– Вы можете идти, – даже не подняла глаза чиновница.

– Так там люди, ваши соотечественники, страдают, может быть, смертельно страдают. Чем скорее начать действовать, тем реальнее шанс их спасти, – сказал Антикайнен, чувствуя, что в этом кабинете его слова о людях в опасности – это просто слова. О людях дама даже не догадывается.

– Со степенью родства определитесь, и мы вам обязательно поможем.

Тойво вышел в коридор и почесал в затылке: ну, одна тетка – это еще не система. Начальственный мужик направил его в несколько кабинетов.

Открыв дверь другого офиса на другом этаже, он даже слегка замешкался, выглянул обратно и уточнился с вывеской – за столом сидела та же тетка, от которой он только что вышел.

– Пожалуйста, предоставьте право обращения от имени лица или группы лиц, – сказала та.

– Так эта группа лиц незаконно находится в Советской России в тюрьме, – ответил Тойво.

– То есть, Ваше действие мотивируется Вашим личным желанием, – уточнила дама.

– Мотивируется тревогой за близких мне людей.

– Но у Вас нет права обращения.

– И что?

– Мы Вам обязательно поможем, предоставьте необходимое подтверждение, – дама отгородилась от Тойво листком бумаги.

В третьем кабинете еще одна сестра-близнец попросила предъявить обвинительное решение о взятие под стражу. Антикайнен онемел и вышел вон. Потом новая близняшка сообщила, что действие с семьей Лотты не подпадает ни под один из протоколов, разве что под "особый случай". Если его оформить, то в установленные законом сроки выйдет решение.

Раненным лосем, отчего-то припадая на одну ногу, Тойво ускакал к себе и оформил заявление по форме "Особый случай". Чуть свет, а он уже протягивал заявление тетке в идеально белой идеально накрахмаленной блузке с малоподвижными глазами.

– Мы, конечно, примем заявление к рассмотрению, только вынуждена Вас предупредить: у Вас отсутствует степень родства, отсутствует право обращения от лица или группы лиц, отсутствует обвинительное решение. Поэтому, скорее всего, Вам будет отказано, – бесстрастно сказала дама.

– Позвольте, но ведь я написал заявление по форме "Особый случай", я его не придумал – Вы сами мне о нем сообщили. Я не писал заявление по степени родства, права обращения, обвинительного заключения, – Тойво развел руки в стороны.

– Поэтому Вам и может быть отказано в установленные законом сроки, – не менее бесстрастно ответила дама.

– А какие сроки? – бездумно поинтересовался он.

– А никаких, – чуть ли не обрадовалась чиновница. – Мы сами определяем их в зависимости от обстоятельств.

Вот тебе нате, Петр в томате! Так не бывает! Такового нет нигде. Тойво не верил своим ушам. Он даже не произнес эти слова, только подумал.

– А у нас есть! – в голосе тетки явно проскальзывали торжественные нотки.

Выходит, все-таки не только подумал.

– И что же мне делать? – очень удрученно, скорее самому себе, сказал Антикайнен.

– Будем рады Вам помочь всегда, – чиновница строго посмотрела на него. – Повторяю: в любом случае мы поможем. Спасибо Вам за обращение к нам.

Что-то говорить, ходить в какие-то другие кабинеты – трата времени. Говорят, в Советской России чиновники и чиновницы от государственной разрешительной, либо силовой структуры отличаются хамством. Но хамство не так унизительно, как лицемерие. Пройдет 30 лет, 50, даже сто – все так же в России, пусть и уже другой, будут хамить. И точно так же в Финляндии через сто лет сестры-близнецы тех, что сидели за своими столами в 1918 году, будут лицемерить в особо извращенной форме, правда, уже не бесплатно, а за деньгу немалую (автору довелось поучаствовать в проекте финской Миграционной службы под названием "Other Grounds" – "Другие Основания"; степень идиотизма и лицемерия не может окупиться теми деньгами, которые вносятся для участия в этом "шоу" демократии, черт бы ее побрал, чтобы вкусить пренебрежение, тупость и чудовищную безнаказанность финского миграционного чиновника).

Здраво рассудив, Антикайнен пришел к выводу: если Лотту и ее семью не расстреляли сразу по прибытию в Петроград, то имелся хороший шанс, что не будут расстреливать еще какое-то время. Поиздеваются, человеческое достоинство обратят в недостаток, так что время еще есть. Ну, а, если, как бы это цинично не казалось, всех уже убили, то что бы ни делал Тойво, воскресить их не получится.

Значит, пора прекратить жевать сопли, пора заниматься делом. На государство, каким бы оно себя "святым", "демократическим" или "свободным" ни называло, рассчитывать не стоит. Пошло оно в пень вместе со своими стражами: мертвыми женщинами и такими же мертвыми мужчинами, гордо именующими себя "винтиками государственной машины". Почему они мертвые? Да потому, японский городовой, что коль умирает в человеке совесть, в нем отмирает душа. Там, где совесть, давно уже пустота, подпитываемая законами и уложениями, которые, как хочешь – так и трактуй. Все равно никто не обвинит, хоть суд, хоть пересуд. Система своих не сдает, оглоблю ей в дышло.

I'm at war with the world,

That's the way it must be.

I'll fight while I can

To put an end to this misery.

I'm at war with the world

I'll have to fight to be free.

Yes I'm at war with the world

Nobody's capturing me (Foreigner).

Я на войне с миром

Таков путь, каким и быть обязан.

Я буду биться, пока смогу

Чтобы положить конец этому отчаянью.

Я на войне с миром,

Я должен биться, чтобы освободиться.

Да, я на войне с миром,

И никто не схватит меня (Перевод).

Тропами контрабандистов Антикайнен пересек границу возле села Погранкондуши. Проделать это оказалось не так уж и сложно. В деревне Манссила на вопрос, "Как пройти в Видлицу?", ему просто посоветовали, к кому обратиться. Он обратился, отдал одну марку, его сопроводили вдоль озера, потом лесом – все, ты в Советской России.

Древнее село Видлица Тойво было не нужно, а нужно было пробраться берегом Ладоги мимо поселков Тулоксы, Ильинского, самого города Олонца к городу Лодейное Поле. Там была железная дорога, там можно было сесть на поезд и приехать в Питер.

В самом начале лета 1918 года Антикайнен добрался до северной столицы. Это был его второй визит, но и поверхностного взгляда оказалось достаточно, чтобы определить: "Чего-то хиреет городишко". Впрочем, на сам Петроград ему было глубоко наплевать, ему было не наплевать на местные тюрьмы.

Он не забыл предложение Куусинена посетить в случае надобности дом на Каменноостровском проспекте. Надобность такая, конечно, имела место быть: деньги у него кончались, двигаться от тюрьмы к тюрьме – так и сам в тюрьме окажешься.

Таким образом, руководствуясь подсказками прохожих, он и подошел к роскошному зданию, построенному по специальному проекту в 1910 – 1914 годах. Чем ближе он подходил, тем чаще можно было услышать финскую речь. Финская речь была насыщена ругательными словами, но, все же, ее было слушать приятнее, чем русскую речь, также насыщенную матерными словами. Все ругались, даже подростки и озабоченного вида девицы.

– Perkele sataana! – услышал Тойво смутно знакомый голос и обернулся к высокому статному мужчине, обозначившему свои эмоции устойчивым словосочетанием "чертов черт".

– Акку! – тут же вспомнил его имя Антикайнен. – Ты чего здесь делаешь?

Перед ним стоял один из его давешних спасителей в Турку, Акку Пааси, носивший кодовое имя Август Пю. Несмотря на молодость, или, быть может, по причине таковой, зарекомендовал себя умельцем радикальных действий: драться, стреляться, резаться. Он тоже прошел школу шюцкора в Коувале, учился на юриста, завязал с учебой на бакалавриате, истово ненавидел адвокатов, консультантов и прочих былых своих коллег по ремеслу. Причина этой ненависти была никому не известна, зато доподлинно известно, что Август Пю никогда не упускал шанса потрепать за шкирку юриста, случившегося в перекрестке цели акции, который непременно терял после этого дорогие часы, золотые запонки и всю наличность до пенни. Иной раз, конечно, терял и зубы, если слишком упорствовал.

– Это ты что здесь делаешь? – не замедлил сказать Акку и протянул для рукопожатия широкую, как лопату ладонь.

– Мне в тюрьму надо, – доверительно сказал ему Тойво, ответив на рукопожатие.

– Ну, брат, с этим торопиться не стоит, – засмеялся Пааси. – Пойдем наверх, представлю тебя товарищам. Тюрьма от тебя никуда не денется, тьфу-тьфу-тьфу.

Они поднялись на пятый этаж в обширные апартаменты с номером 116, Акку толкнул тяжелую высокую дверь и гостеприимным жестом предложил Тойво войти. Он вошел и сказал всем, кто был в просторном холле "ку-ку".

– Ку-ку, – радостно отозвалась Лииса Саволайнен, экс-секретарша Куусинена в бытность того редактором газеты.

– Ку-ку, – мрачно отозвался Эйно Рахья и строго, как прокурор на жареную курицу, посмотрел на него.

– Ку-ку, – хором сказали Теодор Кеттунен, главный кассир "красных финских боевиков", и Вяйно Йокинен, бывший эдускунтовец, рьяный коммунист.

Только Отто Кусинен ничего не сказал, потому что его здесь и не стояло – его вообще в Питере не было. Где он был – являлось большой государственной тайной, точнее – тайной от государства. От жены Отто, конечно, тайн не существовало, они с мужем сидели друг напротив друга и дули обжигающий чай из блюдец, закусывая бубликами и смотря через окно на пробуждающуюся от былой слякотной опустошенности Сенатскую площадь Хельсинки.

Лииса Саволайнен с характерными ее стилю ярко-красными губами оказалась облачена в такую же самую униформу, как и неживые финские чиновницы. Неужели и ее накрыло? Но Лииса широко улыбалась и озорно блестела чуть прищуренными веселыми глазами. Может, еще жива?

– Товарищи! – сказал Акку. – Это Тойво Антикайнен, тот самый герой Турку. Он с дороги, так что ему поесть, попить и пристанище подобрать на первое время.

– Ну, кто он такой, мы, положим, знаем, – все так же мрачно проговорил Эйно Рахья. – Лииса, помоги, пожалуйста, товарищу.

– Яволь! – ответила Лииса. – Иди ко мне, мой мальчик.

Это она, конечно, сказала Тойво, к Рахья так обратиться не мог никто. Разве что небожитель Сталин, либо сам Ленин. Для них все прочие были "мальчиками", даже девочки. Мальчиками для битья, понятное дело.

Тойво приблизился к Лиисе, пожал кокетливо протянутую руку и одними губами едва слышно спросил у нее:

– А к этому суровому дядьке можно обратиться?

– Можешь, конечно, – тоже шепотом ответила та. – Пока никого из шефов нет, он за самого старшего.

– Эйно! – позвала она. – Тут к тебе вопрос имеется.

Товарищ Рахья, уже почти скрывшийся в коридоре, только коротко кивнул, приглашая следовать за ним.

– А потом поесть и попить можно, – подобравшись двигаться, Антикайнен склонил голову почти к самому ушку Лиисы. – Спасибо!

Комната, куда вошел Эйно, была обставлена со спартанской аскетичностью: возле стены – громоздкий кожаный диван, стол на гнутых ножках с настольной лампой под зеленым абажуром близ окна, еще один столик между двумя массивными креслами с вазой в форме танцующей нимфы. В вазе почивала бутылка вина. Поистине, великолепная рабочая обстановка.

Предложив гостю кресло, сам Рахья расположился на диване и отодвинул в сторону газету "Правда", которую, судя по всему, до этого читал.

– Ужасная желтейшая пресса, – кивнул он на листки, словно бы, между прочим. – Ну, что за вопрос?

Тойво, утонув в мягком кресле, кое-как из него выбрался и устроился на самом краешке. Он кратко, насколько это позволяло дело, обрисовал ситуацию с семьей Лотты и попросил совета, с какой тюрьмы начать свои поиски.

– Ну, зачем же самому искать? – возразил Рахья. – Для этого мы сейчас сделаем звонок, да не в тюрьму, потому что здесь нужно на высшее русское начальство выходить, а уполномоченному по транспорту. Если у тебя имеется номер вагона, он его судьбу в два счета выяснит.

– А при чем здесь вагон? – удивился Тойво.

– Да здесь теперь новая мода пришла: тюрьмы разгружать, – объяснил Эйно. – Вагон, в котором прибыла сюда твоя Лотта, не простой, его обратно в пассажирский либо товарный уже не переделают. Тюрьмы разгружают по, так называемым, "трудовым коммунам". Туда некоторых безвредных буржуев гонят на трудовую повинность. Чтобы искупили, так сказать, свое буржуинство честным трудом. Сейчас мы все узнаем.

Он привстал со своего дивана и осторожно, словно она из хрусталя, поднял с аппарата на столе телефонную трубку.

– Барышня, мне транспортный отдел, – сказал он в нее по-фински.

Та в ответ что-то хрюкнула, видимо – тоже по-фински.

– Конста, как жизнь? – заметил он и после некоторой паузы продолжил общаться с трубкой. – Сделай одолжение. Сейчас я тебе продиктую литеры вагона, отследи, куда он уехал, если уехал. Вагон – столыпинский. Пришел с Выборга вероятно месяц назад.

Так же осторожно положив трубку на аппарат, Эйно объяснил:

– Это Конста Линдквидст, тоже с эдускунты, ныне уполномоченный по транспорту. Наш человек в Петрограде. На него можно положиться. Едва обнаружит твой вагон – сразу позвонит.

– Спасибо, – сказал Тойво, испытывающий смешанные чувства: с одной стороны, надо было что-то делать самому, с другой стороны, когда за тебя что-то делают – это очень даже обнадеживает. Складывается ощущение товарищеского плеча, единомышленников, которые не бросят на произвол судьбы.

– Хорошо, – чуть кивнул головой Эйно. – Как я понял, у тебя из документов только финские бумажки?

– Ну, да, – согласился Антикайнен.

– Так дело не пойдет, – Рахья приоткрыл ящик стола и достал оттуда пару оттиснутых типографским способом бланков из плотной бумаги. – Вот – это теперь "мандат", такое изобретение вместо паспорта. Временное, конечно, но для нас в самый раз. То ли от mana (царство мертвых) происходит, то ли от чего-то не вполне цензурного. Впрочем, неважно. Главное в этой бумажке – круглая печать и подпись какого-нибудь вождя. Вот тебе с закорючкой Глеба Бокия и печатью с двуглавым орлом. Может, пока они свои оттиски еще не сделали, но и эта прокатывает.

Он протянул оба незаполненных бланка Тойво и предложил:

– Ты иди пока к Лиисе, а я, как только получу всю информацию по нужному вагону, тебе сообщу.

Антикайнен, услышав фамилию "товарища Глеба", задумался. В этой задумчивости он и подошел к улыбающейся Саволайнен, но ничего ей не сказал, словно бы она сделалась невидимкой.

"Может, самому к Бокию обратиться?" – думал он. – "Питал же интерес, подлец, к древней расе, святы крепки, святы кресты, да помилуй нас" ("Святы крепки, святы боже, да помилуй нас" – воют старые бабки на отпеваниях по сю пору).

– Бокию не до нас, – подслушала его мысли Лииса. – У него новый прожект вместе с Блюмкиным. Давай, парень, перекуси, да присядь с дорожки. Сейчас товарищ Рахья все обязательно выяснит и придумает, как быть дальше.

5. Семипалатинск?

Какой-то жирный мужик в затертой телогрейке щерил зубы в отвратительном оскале. Губы у него были мокрые или, скорее всего, сальные. Он смотрел Тойво прямо в глаза и что-то говорил. До слуха Антикайнена доносился только нечленораздельный рев, который он никак не мог воспринять, как слова.

Внезапно вместо толстяка образовалась тощая девица с папиросой в зубах. Она гнусаво и визгливо хохотала, не вынимая изо рта окурок. У нее на лацкане легкой парусиновой куртки был приколот повядший цветочек гвоздики.

Голова у Тойво раскалывалась от боли, пить хотелось неимоверно. Его мутило, и мутило все больше от ощущения равномерного движения и характерного перестука, раздающегося откуда-то снизу. Так стучат только вагонные колеса, увозящие от него мечту всей его жизни. Тойво прикрыл глаза, не в силах больше смотреть на все это безобразие.

"Мы едем, едем, едем в дальние края, мы – больше не "мы", мы – это я".

Антикайнен не мог сопоставить увиденные им картины, услышанные им звуки, ощущаемую им боль и величайшее одиночество, накрывшее его покрывалом отчаянья. Что происходит?

Ему в лицо кто-то плеснул холодной воды, Тойво поспешно попытался поймать языком хоть несколько капель живительной влаги. Тотчас ему под нос поднесли целую кружку воды, и он жадно припал к ней, стуча зубами о ее жесткие края.

Оказывается, средоточие всей жизни – это вода. Больше ничего не надо: ни этих людей с сальными губами или гвоздичкой на лацкане, ни стука вагонных колес, ни мыслей, ни желаний – только вода и одиночество.

– А, ожил! – чей-то голос прилетел, словно из такого далекого далека, что и представить страшно. – Дайте ему еще воды, может, оклемается!

Тойво снова выпил и понял, что сидит в плацкартном вагоне возле окна, и руки у него есть, и ноги не оторваны, и голова уже почти не болит, а даже как-то чешется. И одет он, и обут, и во внутреннем кармане что-то лежит.

Вокруг люди сидят. Говорят, преимущественно, на русском языке.

Антикайнен попытался вспомнить что-нибудь, но последнее воспоминание – это обед, весьма обильный, в Питере на Каменноостровском проспекте, организованный бывшей секретаршей Отто Куусинена Лиисой Саволайнен. А потом – пустота.

Свежее воспоминание – это жирный мужик с сальными губами. С него-то и началось новое для Антикайнена время. Но куда же, черт побери, подевалось старое?

– Это где ж ты так погулял, мил человек, что почти сутки колодой просидел? – спросил его тот же голос. Он принадлежал кряжистому мужчине уже далеко за пятьдесят. Говоривший сидел в проходе вагона, его лицо с окладистой бородой, круглое и будто бы всегда улыбающееся, выражало участие. Тойво также заметил, что почти все пальцы на его руках как бы укороченные – на каждом отсутствовали, по крайней мере, по одной фаланге.

– Так только на свадьбе можно погулять, – снова изрек он. – На чужой свадьбе. Правильно я говорю?

Он протянул руку и принял у Антикайнена свою медную, местами зеленоватую от патины, кружку. Продолжая смотреть парню прямо в глаза, мужчина улыбнулся вполне дружественно.

– Не знаю, – кое-как ответил Тойво.

– Так ты, вдобавок, нерусский! – сказал он. – Латыш, что ли? Или чех?

Антикайнен отчего-то не захотел говорить, что он, типа финн, что у них в Хельсинки не все свободно говорят по-русски, и, вообще, что он едет не в ту сторону.

– Не латыш и не чех, – пояснил Тойво, чтобы не обижать добродушно настроенного человека.

– Ага, вижу, – охотно согласился мужчина. – Давай, угадаю. Ты с Олонецкой губернии. Стало быть, карел. Так?

Антикайнен кивнул: "точно так". Его собеседник тоже кивнул, вполне удовлетворенный своей наблюдательностью.

– Знавал я олонецких егерей по службе, – повернувшись к прочим пассажирам, сказал он. Тем было, по большому счету, все равно. Но это не смутило рассказчика.

– Еще в японскую войну стояли они с нашим полком рядом в этой самой Маньчжурии. И генерал к ним всегда строго относился. Маннергейм его фамилия – генерала этого, – продолжил он.

– Олонецкие драгуны? – попробовал поправить его Тойво. Насколько он помнил, Карл Густав Маннергейм был драгуном, кавалергардом и полным дартаньяном.

– Нет – олонецкие егеря – все карелы поголовно. Маннергейм ими не командовал, у него свои имелись, как раз эти самые драгуны. Сам-то генерал по-фински не очень говорил: все по-русски, либо по-шведски. А вот его подчиненные были финнами. Ну, и русскими тоже. Так вот: карелов этих маннергеймовские солдаты и офицеры ни в грош не ставили. Типа – невежественные, дикие, с суеверием – нецивилизованные, одним словом.

Умные слова из уст беспалого рассказчика не казались нелепыми. Грамотный, вероятно, был мужчина.

– Олонецкая губерния – большая, считай, даже этой самой Финляндии побольше будет. Соседи, вроде бы, так не ладили они между собой. Уж коли попался драгунам егерь, жди беды. И язык-то похожий, и внешне одинаковая – "чухна белоглазая", так одни себя умными считают, а другие по дикости своей да древности – мудрые. Умным-то что нужно? Уничтожить мудрых. А мудрым? Не связываться с умными. Вот и беда.

– Какая беда? – заинтересовался Тойво, которого потихоньку отпускала головная боль.

– Резали финны карелов, будто недочеловеки те (к этому отношению между народами автор вернется чуть позднее, когда рассказ пойдет о "племенных войнах" 1919 года). А карелы, в ответ, отстреливали финнов. Русские, понятное дело, на стороне цивилизации. А Маннергейм пытался устранить междоусобицу, да как-то криво.

– Почему – криво?

– Ну, сам посуди: говорит, мол, учитесь у финнов, подражайте финнам, кланяйтесь финнам и в зад их непременно поцеловать. Тебя бы это порадовало?

Тойво в ответ только вздохнул. Ситуация понятна и многажды повторена: англичане и шотландцы, англичане и валлийцы, англичане и ирландцы, немцы и французы, немцы и голландцы, немцы и поляки, все вместе взятые – и русские. Сука-любовь! До гробовой доски.

Беспалый погладил свою ухоженную бороду, пробежал куцей пятерней по волосам и, словно бы, задумался о чем-то.

Антикайнен огляделся по сторонам, но никакой пользы от этого для себя не вынес – хоть тресни, не имел понятия, как сел в поезд, не мог вспомнить ничего, предшествовавшего этой посадке.

***

Обед, с ухой из форели, с киевскими котлетами и водкой в запотевшем графине, который организовала Лииса, показался ему некоторым образом странным: в стране разруха, гражданская война, от чего проистекал голод в чистом виде – а тут такое изобилие. Он не сомневался: был бы в стране голод в грязном виде – изобилие на столе было бы тем же.