Текст книги "Дерзкие рейды (Повести)"

Автор книги: Александр Одинцов

Соавторы: Дмитрий Юферев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)

– На всех других я начхал бы, но в твоих глазах осрамиться, Зиночка, – свыше сил моих! – уверял Самсон. – Я же тебя люблю. Потому решил двинуть назад, к передовой. Воевать в общей, нормальной воинской части… Не казни презреньем, а посочувствуй.

И так далее, все в том же духе.

Офицер вернулся через час. Объявил, что отыскал в госпитале красноармейцев, которые видели, как мордатый парень с тремя винтовками бежал к их окопу. Его подкосило на глазах. Подозрения о «самострельстве» снято.

Зина обрадовалась, но все-таки не могла преодолеть неприязни к недавнему товарищу.

7

Нине Шингаленко разрешили побывать в части на праздничном вечере в честь годовщины Великой Октябрьской революции.

Майор, который договорился об этом с главным врачом, сам и привез ее в клуб.

Четверо подруг снова оказались вместе.

Нина была еще очень слаба. Не танцевали и ее подруги. Дружная четверка притулилась у стены и слушала, как из отдаленного угла зала струилась третья часть Восьмой – «Патетической» – сонаты…

Радость была не полной. Рядом с ними не было никого из комсомольцев-подрывников. Погиб геолог Генка. При переходе линии фронта ему загорелось во что бы то ни стало добыть языка. Зажег идеей и командира, и Кима. Комсомольцы захватили шофера порожней немецкой трехтонки, но в перестрелке Генку убило разрывной пулей.

– Понимаете, девочки, – заговорила Леля. – Ребята никогда не простят себе гибель Геннадия. Командир отказался от отпуска, попросил отправить его на передовую. Ким, из солидарности, – то же самое. Короче, праздник они отмечают в окопах.

…Старинный вальс «Березка» сменился маршем. Зина Марягина поднялась: захотелось разглядеть пианистку.

– Зинка! Мы же видим, тебя тянет станцевать. И – пококетничать. Чего теряешься, дурочка?

– Идите вы, – отмахнулась от подруг Зина. Лавируя между парами, она подошла к пианистке.

Та подняла раскрасневшееся круглое личико; с улыбкой глянула на Зину.

– Хочешь заказать свое любимое? Ну так и быть, выполню еще одну персональную заявку. Слушаю!

Зина отрицательно повела головой.

– Вовсе не заказать, а… Ты заговорила, и по голосу, только сейчас, я узнала тебя. Мы вместе дежурили на крыше. Ты была с задиристым парнем Владиком… А я – Зина. Твой Владик потом тушил зажигательную бомбу.

Пианистка всплеснула узкими длинными пальцами.

– Помню! Еще бы! Тогда с тобой на крышу поднялась еще одна ревизорша, построже.

– Нинка тоже здесь. Только мы не танцуем, потому что… Неважно – почему.

Пианистка вскочила, чмокнула ямочку на щеке Зины и сказала:

– Все дороги ведут сюда! Поверишь ли, вот этого очкастого брюнета, ценителя музыки, разок я тоже встречала. Тоже при запоминающихся обстоятельствах… Ему, однако, память отшибло. Вот и торчит здесь, уставясь на меня, старается припомнить. Сменив иронический тон на ласковый, крикнула кому-то через плечо: – Джана! Поиграй падеграс, это простейший танец, сумеешь! – Шепотом скомандовала Зине: – Ухвати меня левой за правую, стану кавалером. И так доберемся до твоей подруги.

– Ты все еще не назвала себя, – напомнила Зина. – Правда, говорила – недовольна своим именем. Однако раз уж мы в одной части…

– Никуда не денешься, – усмехнулась пианистка. – Точнее сказать, не люблю не самое свое имя – Винцента… Не по душе дисгармония его с прозаичнейшей фамилией – Грибанова. Мать полька, отец русский – вот и разгадка.

– А по-моему, хорошая фамилия. Совсем недавно брели по лесам и думали: какая бы радость найти рыжиков или подберезовиков.

– Вы, значит, уже побывали… Побывали там? – зашептала Винцента.

Зина подвела ее к своим подругам.

– Вы, как я понимаю, все вместе, – сказала Винцента. – Наверно, в одной комнате. Не разрешите ли прийти завтра к вам, хотя бы ненадолго?

– С удовольствием бы, – улыбнулась Леля. – Но ты же знаешь внутренний распорядок. Хождения в гости запрещены.

– Тогда после обеда прогуляемся по Москве, – предложила Зина. – Возьмем с собой Винценту. Надеюсь, не откажешься?

Та согласно кивнула.

К девчатам подошел черноволосый парень в очках. Это бывший студент «Цветмета» Виктор Бударов. Винцента встречала его в горкоме комсомола. Парень настаивал, чтобы его отправили на фронт. Просился в разведчики, но тогда ему отказали.

– Тебе приходилось выступать как пианистке? – спросил он Винценту.

– А что?

– Я читал о служителях искусства… Они непроизвольно вносят свое резко индивидуальное «я» и в те сферы, где надо руководствоваться совсем другим. Где, как говорится, не до искусства. Мне сейчас пришло в голову: вероятно, тебя тянет и самую свою жизнь исполнить, как мелодию. Или – поэму. Не надо бы этого. Где железо против железа, там уместны лишь боевые марши, но не сонаты, не всякие там си бемоли да ре миноры. Думаешь, я не прав?

Она ответила не сразу.

– Считаешь, пианистке не место на фронте? – Она говорила все тише, почти шепотом. – А я хочу быть там, где решается судьба страны. Вот и все. Кстати, я увлекаюсь не только музыкой, но и иностранными языками. И, между прочим, имею на тебя виды. Да, да. Я радовалась, что ты словно примерз к роялю и тебе не надоедает слушать. Старалась играть получше – прежде всего, для тебя! Потом охотно с тобой разговорилась. И знай: все это неспроста. С целью!.. Но об этом поговорим при следующей встрече.

– Уже без двух минут десять, – Леля взглянула на мужские ручные часы, которые накануне получила вместе с личным оружием – наганом. – Без двух… И последний на сегодня вальс.

Голос ее чуть дрогнул. «Не только на сегодня, – подумала Нина, – но может, последний и в жизни». А вслух произнесла:

– Не могу наглядеться на нашу Зинку… Какова? С партнерами без умолку щебечет. И хохочет, и кокетничает, а ножки – сами по себе. Фигуры выполняют уверенно, безошибочно.

Нина рассказала подругам о недавней студенческой вечеринке, о дурачествах одного ухажера. Тот на лету чмокнул Зину… Получив затрещину, притворился умирающим: упал и задергался, будто в конвульсиях. А Зина вдруг отчаянно разрыдалась: «Товарищи наши гибнут, а мы тут скоморошничаем, изображаем смертельно раненных!»

– А сейчас будто подменили Зинку! – изумлялась Нина. – Вам трудно представить, до чего долго не могли тогда успокоить ее.

– Удивляться нечему, – Леля выпрямилась, глаза ее вспыхнули. – Зина поняла, как зыбка грань, отделяющая нас от уже погибших. И радуется вот, что жива, танцует, веселится и больше себя не чувствует живущей за счет воюющих.

8

Утро 8 ноября. На каменных воротах – сверкающая изморозь. Ясное небо, леденящий ветер.

Бударов и Винцента долго шагали молча. Наконец он спросил:

– Ты обратила внимание на черноглазого паренька в подъезде по Красноказарменной?..

– Это к нему ты подходил?

– К нему.

– Не рассмотрела его.

– Плохо! Ненаблюдательная, выходит. Зато он каким-то образом узнал, что я формирую группу, и увязался за мной. А ты заметила, что возле горкома комсомола парни инстинктивно сбивались в дружные кучки. Вроде бы шестым чувством выбирали друг дружку.

– Как я тебя! – Винцента легонько сжала его локоть. – Думаешь, что я не наблюдательная? Напрасно. Пока вела в падеграсе симпатичную Зиночку, то подметила, как лейтенантик, украшенный шрамами, подскочил к тебе да на меня показывал.

– Ну и что? – Бударов смущенно покосился на Винценту.

– То самое… Ты бы должен – одернуть! Девушки не терпят, когда на них пальцем показывают.

– Но техник-лейтенант показывал вовсе не пальцем!

– Ну, всей пятерней. Ты должен был одернуть своего заместителя.

– Откуда взяла? Кто наболтал? – спросил Бударов.

Винцента приостановилась, отмахнула край шали. Стал виден один смеющийся глаз.

– Это допрос? Просто демонстрирую свои разведывательные таланты. Ведь я же хочу тебе понравиться! А для чего – сейчас узнаешь. – И рассказала о своем школьном товарище Владике, которого не хотят брать в разведотряд. Родители его – отважные польские коммунисты. Летом двадцатого года вели в дивизиях Пилсудского пропаганду за Красную Армию. Чудом избежали виселицы.

– Понимаю, ты искренне веришь в якобы допущенную несправедливость, считаешь, что его необоснованно не взяли в группу подрывников. Но минувшие заслуги не дают абсолютного свидетельства безупречности… Люди меняются, классовая борьба обостряется. Муссолини в пятнадцатом году был главным редактором социалистической газеты. А в двадцать втором сделался фашистским вожаком.

– Муссолини тут не при чем! – перебила его Винцента. – Владик честный парень. Наш человек.

– А кому расхлебывать плоды благородства?

– Не понимаю тебя. Если боец вызывается на самые опасные дела, – Винцента, тяжело дыша, остановилась, – то нетрудно сообразить, что уже не три-четыре шанса выпадет уцелеть. И нет ничего дурного в том, что Владик стремится не упустить и малую возможность. А я хочу помочь ему в этом. И потому сношу твой язвительный тон.

– Дело-то не в количестве шансов, – усмехнулся Бударов. – Я готов тебе верить, и тем не менее…

– Испытай Владика на деле. Проверь.

– Нет у нас времени ставить эксперименты! Лучше я приму пятнадцатилетнего радиста Витьку Рубахина, чей отец погиб на фронте. А Владик твой пойдет воевать на фронт, а не в тыл оккупантов.

9

В умывальной кто-то судорожно всхлипывал. Словно ребенок, уставший от долгого плача, но еще не успокоившийся.

Винцента в коридоре невольно прислушалась. В это время дверь распахнулась, и на пороге показалась девушка с полотенцем вокруг головы.

– Винька, ты?! – раздался знакомый голос.

Это была Зина. Она схватила Винценту за руку, потянула обратно, в умывальную. Плотно затворив дверь, сдернула полотенце с головы, нагнулась и ополоснула лицо под краном.

– Нехорошо реветь в такой праздник, – улыбнулась Зина. – А мне хоть плачь. Хотела помочь одному парню, да все впустую. Я видела, к тебе перед обедом родители приходили. – Ты счастливая, брата имеешь. Он что – фронтовик?

– Его не отпускают воевать с оборонного завода… Поэтому вот я. Повезло, что в такую часть попала.

– А мне, понимаешь, мамка приснилась. Да так ясно, каждой черточкой, как наяву. Утешала меня. Винька, понимаешь, я ведь единственная дочь. У мамки больше никого. Так она вот и утешала. «Ничего, доченька, не печалься за меня, сердечко не надрывай… Горе-то мое, доченька, ведь оно же не навеки. Со мной вместе помрет и горе мое, поэтому не печалься…» Понимаешь? Одинокая моя мамка старалась успокоить, утешить…

Зина уткнулась лицом в полотенце. Ее круглые плечи вздрагивали. Винцента обняла ее. Тоже захотелось всплакнуть, но пересилила себя.

10

Командование Западного фронта, накапливая резервы для контрнаступления, одновременно увеличивало количество разведывательных и диверсионных отрядов за линией фронта. Они бесстрашно действовали в самой гуще гитлеровских войск: взрывали мосты и железные дороги, истребляли автомашины с мотопехотой и боеприпасами, перерезали связь между подразделениями, громили штабы.

В ноябре в тыл противника было отправлено особенно много диверсионных отрядов. Большей частью это были подвижные группы приблизительно по десять человек, составленные исключительно из комсомольцев (например, отряд Бориса Крайнова – с девушками Зоей Космодемьянской и Верой Волошиной).

В ночь на 24 ноября неподалеку от Рузы перешел линию фронта отряд (приблизительно сто бойцов), в составе которого, наряду с комсомольцами, были добровольцы из московского ополчения. Отряд расчленялся на подгруппы по десять или одиннадцать бойцов. Каждая возглавлялась кроме командира также и политработником. Такая структура диктовалась особенностями поставленной перед ними задачи: предстояло, не задерживаясь в ближайшем расположении сил противника, пробраться за прифронтовую полосу, рассредоточиться там и наносить одновременные удары в разных отдаленных друг от друга местах.

Заместителем командира по воспитательной работе в одной из боевых подгрупп назначили молодую текстильщицу – кандидата в члены партии – Аню Колотову. Называли ее политруком.

Маршрут отряда и задание ему были тщательно продуманы. Однако формирование отряда было проведено Наспех. Отряд возглавили люди мужественные, но не Имевшие достаточного боевого опыта.

Обильный снегопад способствовал благополучному переходу фронта. Незамеченными перемахнули по непрочному льду речку Рузу, втянулись в перелески. Снег был неглубоким. За ночь отряд мог бы пройти километров тридцать и вырваться за прифронтовую полосу расположения частей противника. Вскоре позади остался березовый молодняк. Справа, с северной стороны, метались широкие огневые сполохи. Оттуда доносилось погромыхиванье канонады. Слева, с юга, сквозь мельтешенье снега вспархивали злые огоньки ракет и тут же гасли. Выбрались на поле – тихо зашуршала под сапогами присыпанная снегом стерня. Впереди показалось шоссе. Пересекли его и остановились на короткий отдых в ольшанике. Головной дозор сообщил: неподалеку недлинный, но глубокий, заросший кустарником овражек; за ним – снова поле.

– Машина сзади!.. – раздался чей-то возглас.

– Одна!..

– Да, да – только две фары!

– Грузовик!.. А в кузове наверняка полно фашистов!

– Разрешите, товарищ командир?

Пулеметчики, завидя две подрагивающие на выбоинах бледно светящиеся точки, очертя голову бросились обратно, к шоссе.

И командир, после мгновенного колебания, тоже помчался за ними. Залег рядом с пулеметчиками. Прильнул к своему ППД.

– Открыть огонь, когда я дам очередь!

Глазомер у командира был безупречен. Автомат ППД и четыре «дегтяря» заработали в ту самую секунду, когда грузовик подставил отряду левый борт. С врагом расправились в два счета.

Однако снегопад, помогший скрытности перехода, теперь подвел опрометчивых бойцов. Они не заметили, что за этой машиной шла с притушенными фарами целая колонна грузовиков.

Из кузовов выпрыгнули сотни солдат. Они стали поливать скучившийся отряд очередями из шмайсеров и МГ, стремительно обходить с флангов.

– К оврагу!.. К оврагу! – закричал командир.

Отряд, отстреливаясь на бегу, ринулся к оврагу. Была допущена вторая ошибка. Вместо того чтобы оторваться от противника, оказавшегося более многочисленным и превосходящим по огневой мощи, бойцы приняли бой, и почти все погибли.

– Девчата! Слышь?.. А, девчата?

Эти близкие выкрики тонули в залпах разрывов и стонах. Все же Аня Колотова расслышала их.

– Не хнычь, а стреляй пока жив!.. Или перевязать просишь? – Она повернулась было, но воспаленные глаза уже не могли различать ничего, кроме пульсирующих огненных точек со стороны шоссе, куда она целилась. – Винька, перевяжи!..

Винцента сбросила сырой ватник и насквозь промокшую трехпалую рукавицу, вставила новую обойму. Нагнулась, извлекла из санитарной сумки перевязочный бинт. В этот момент тугая волна разрыва шибанула ее о крутой, каменистый склон. Выронив бинт и цепляясь голой рукой за мерзлую траву, она съехала было вниз, но сильная рука помогла вскарабкаться. Винцента снова натянула промокшие трехпалые рукавицы.

– Эх, не до перевязок – один конец!.. А вы, девчонки, поимейте все же башку на плечах! Намертво прищучили нас, однако.

Вспышка – разрыв и визг осколков. Еще разрыв.

Темная фигура без шапки спрыгнула вниз. Уже не более десятка винтовок вели ответный огонь.

– Девки, слышь? – выкрикивал, быстро поднимаясь, боец без шапки. – Братская могила нам – овражек этот! А швырнуло меня, девки, в расщелинку. Там спрятаться можно, немцы не найдут. И времени у них нет долго задерживаться. Залазьте, девки! Христа ради, залазь! Авось хоть вы-то живы будете!.. Слышь!..

– Пошел ты. Разнюнился! – злобно крикнула Аня. – Погибать, так всем!..

Еще взрыв, еще…

Аня выронила винтовку, медленно осела.

Вдвоем ее подхватили. Вконец отупевшую и вдруг обессилевшую Винценту привел в себя тот же голос:

– Жива, не вой! Только скользом ее – по виску! Жива будет! А ты, пушистая, чего рот разинула? Подхватывай за другую руку! Спускай! Вона расщелинка-то близехонько! Не беда, ежели морду покарябает шиповником! Оставайтесь хоть вы-то живы! Так, укладывай. Да и сама втискивайся. Обойми подружку, да согревай! Вишь, сколько ты фуфаек на себя намотала! Поди, не смерзнете. Прощевайте, девки! Малость еще побахаю!

Опять взрыв. Горячая земля запорошила глаза Винценты. Она так и не разглядела пожилого, морщинистого бойца без шапки, который втолкнул ее с Аней в укрытие.

А тот сплевывал кровавые сгустки. Боясь глубоко вздохнуть, чтобы не потерять сознание от усиливающейся боли в раненом боку, медленно взбирался наверх. И молился:

– Господи! Просил я легкой смерти. Ну, не надо… Пущай – кишки наружу. Господи, зато возмести мне. Позволь одного хоть фашиста убить. Хоть одного! Господи, дай!.. Неужели зазря подыхать?

После того как в овражке разорвалось около сотни мин и замолкла последняя винтовка, гитлеровцы приблизились. Ракетами осветили искромсанные трупы на взрытой земле, сыпанули по ним автоматными очередями и, оживленно переговариваясь, поспешили обратно.

Минут через пятнадцать фашистская колонна двинулась к последнему водному рубежу перед Москвой – к реке Наре.

11

Аня и Винцента выбрались наверх, упали коленями в снег. И глотали, глотали его – свежий, пушистый…

Аня потрогала только что перевязанную голову, поднялась и сказала сипло:

– Потопаем обратно лишь после того, как укокошим не меньше десятка фрицев. Ясно тебе?

– Ясно, товарищ политрук! – и Винцента вскочила.

– Зови просто – Анькой. На двух бойцов политрук не положен. – И добавила: – Отряд шел на запад, и мы, выжившие, пойдем согласно приказу!.. Компас есть. Айда!

– Сначала давай посмотрим: может, остался кто живой?

Аня протянула ей свою винтовку, вытащила ТТ.

– Одна спущусь. А ты жди вон, у бугорка.

…Когда Аня выбралась наверх, ее било крупной дрожью, зубы стучали.

– Никого в живых, – наконец выдавила она, – нашла ППД командирский… Но расщепило весь приклад. Однако добыла целехонький ТТ. Это второй будет… Айда, Винька!

Она вынула из-за пазухи ватника два плоских вороненых пистолета. Прижала к помертвевшему лицу. И покачнулась. Винцента поддержала ее, обняла.

– Надо, Винька, идти, – проговорила Аня, освобождаясь от ее объятия. – Надо воевать.

А между тем в полутора километрах от оврага еще отбивались от немцев одиннадцать бойцов. Пятеро из них были ранены.

– Которых не зацепило, пусть пробиваются к лесу, – сказал парень с округлым девичьим лицом. – Мы прикроем.

– Кто из раненых может двигаться, берите гранаты, – скомандовал пожилой боец, которого все называли дядей Васей. – Вставьте запалы – и за пазуху. Пойдете за мной навстречу немцам. Сдаемся, мол.

– Лишь бы поближе подпустили! – буркнул кто-то.

Дядя Вася, вместо того чтобы взять карту-двухкилометровку, протянутую ему пока еще не раненным ординарцем, принялся заматывать свою жилистую шею пятнистыми обрывками рубахи. Все недоуменно смотрели на это: пули пронеслись выше, а ранен. Как же могло зацепить?

И вновь блескучие трассы над головами, вновь засек дядя Вася последние вспышки длинной очереди. Немецкий пулеметчик все там же… Доносятся все те же призывы сдаться.

– Ну, чего таращитесь на меня! – тихонько проворчал дядя Вася. – Правильно сказано: лишь бы подобраться поближе. Стало быть, обязан я постараться, поскольку верный глазомер имею. Без меня, чего доброго, не утерпите – швырнете гранаты за целые полсотни метров. А даже и с сорока прицельно не добросишь! А надо наверняка, чтобы хоть кто-то прорвался!

– Лежа и с двадцати не попадешь, – сказал солдат белорус, поправляя бинт на плече. – Но все одно пробиваться, потому что надоть далее воеваты.

– О том и речь! Хоть кому-то пробиться. Но чтобы поближе подпустил, должен быть я в цепочке раненых! – сказал дядя Вася и, торопясь, рассказал, что им задумано.

– Прежде всего надо ослабить настороженность немцев, если не совсем ее рассеять. Чуете, братцы? Ведь они ж осветят ракетами всю кучку «сдающихся». Вмиг углядят, как опустятся руки – да за пазуху… Срежут автоматами, прежде чем ослабевший товарищ успеет гранату выхватить. Смекаете? Первый сдающийся должен быть особенно проворным, а значит – и целехоньким. И притом ихним языком воспользоваться да вдобавок изобразить ихние повадки! Чтобы – как только я рухну в снег, а за мной вся цепочка, – чтобы заподозрили не нас, а в укрытии оставшихся!

Спустя несколько секунд уже не дядя Вася, а гораздо более молодой боец сильным, звонким голосом прокричал осаждающим:

– Сейчас поднимутся с поднятыми руками шестеро раненых! Если с ними обойдутся гуманно, сложат оружие и все остальные. Только тогда!..

Немцы прекратили стрельбу. Дядя Вася и пятеро раненых поднялись и медленно пошли навстречу врагу.

– Пока не пустили ракету, не подумайте опустить руки, – внятно шепнул, обернувшись, дядя Вася.

И тут же взметнулась огненная струя. Над головами, над вздернувшимися руками шестерых она взошла режущим зеленоватым светом.

– Внимайте корректировку направления! – донесся прежний повелительный голос от еще выжидательных позиций врага. – Требуется правее! Но немного правее!

Шагающий впереди дядя Вася выругался шепотом:

– Ах, сволочи! Заставляют идти на пулемет…

Он покорно забрал правее, потрогал свою камуфляжную перевязку, крикнул:

– Идем! Идем! Сдаемся!!

Последовал одобрительный ответ.

Ведущий шестерки на своем плохоньком немецком языке принялся торопливо выкрикивать. Знайте, мол, господа милостивые оберы и унтеры, он, старый солдат, уже побывал в германском плену четверть века назад… И поэтому вот сейчас убедил и прочих русских сдаться. Но лишь с огромным трудом и с опасностью для себя удалось ему сагитировать камрадов, ибо противился политрук и даже грозил…

На какие-то секунды он умолк – прислушался к надсадному рокоту далеко впереди. Понял, что по рокадному шоссе, где часа два назад изрешетили грузовик, идут сейчас вражеские танки. В мертвящем свете новой ракеты выкрикнул еще несколько корявых немецких фраз – все в том же духе, насчет «остервенелого» политрука… Зашагал быстрее, опередил раненых уже на полдесятка метров. Услышал сдержанный немецкий говор, определил, что враг – торжествующий, но все еще настороженный – уже близко. Тогда протараторил обещание сразу же разоблачить комиссара, который, возможно, попытается выдать себя за рядового…

– Русские штыки в земле! – повторил он призыв гитлеровских листовок и рупоров.

Трижды выкрикнутое немецкое «да» было условным знаком: чтобы оставшиеся в укрытии, как только взметнется очередная ракета, дважды стрельнули вверх, якобы по идущим сдаваться.

Но что такое?.. Почему медлили немцы с очередной ракетой? Впрочем, понятно. Ведь им неохота прерывать сладкую музыку: нарастающий рокот своих мощных танков. Пусть танки еще больше устрашат русских.

Но вот взлетела ракета, расплескалась слепящим злым огнем. При ее зеленоватом свете дядя Вася различил метрах в десяти немцев. Мгновенно упал в снег. Залегли и остальные.

Выиграны две-три секунды. Гранаты в руках. Сорваны колечки. Бросок! Разрывы… «Ура-а! За Родину!»

Оставшиеся в бомбовой воронке, ринулись на прорыв, но только одному из них удалось достичь спасительного леса.

Снегопад прекратился. Начало рассветать. Аня и Винцента брели по заснеженному полю на запад. У каждой за спиной – винтовка. Силы убывали. Подтаивал снег, набившийся в голенища. От промокшей одежды бросало в озноб. Девушки шагали с упрямой решимостью. Шагали, по-детски не веря, что с ними может случиться что-то более страшное, чем уже пережитое.

Сквозь сизоватый туман впереди проступили какие-то строения. Донесся короткий, бодрый гудок паровоза.

Аня проворно сняла винтовку, прикладом уткнула в снег, оперлась на нее. Винцента проделала то же самое; ждала молчаливо – что придумает и решит старшая.

– Винька, глянь! – Аня показала на свой правый сисок. – Уже затянуло, кажись?

– Разматывать еще рано.

– Чуток размотай. Ничего! Заживет как на собаке.

– Затянуться не могло. Немножко загустела кровь, и глупо бы разбередить.

Аня, по-прежнему опираясь на винтовку, поворачивалась и напрягала зрение.

– Ежели не поедим и не обогреемся – каюк нам! А значит, упрятать надо винтовки. Войдем в поселок. А пистолеты при себе.

– У меня – наган.

– С наганом нельзя. Заметен барабанчик… Скажи спасибо, что добыла в овраге плоский ТТ, – Аня зорко оглядывала окрестность. – Эх, некстати перестало снежком сыпать! Придется кругаля дать вокруг станции.

Спрятав винтовки и наган у одинокой березы, они свернули в сторону. Одолевала усталость. Сквозь неудержимо слипающиеся веки чудилось равномерное колыханье снега.

Аня потрогала рану на виске:

– Почти загустело! Шагай, Винька! Не робей.

Станцию обошли на расстоянии больше километра. Остановились у чернеющей на отшибе бревенчатой избы. Тихо постучали в окно. Никто не отозвался.

Огляделись.

Двор – голый: торчат только покосившиеся столбики от бывшей ограды. Метрах в двадцати от избы – дощатый сарай с приоткрытой дверцей, которая косо зависла на одной верхней петле.

Еще постучали. По-прежнему все тихо.

– А замка на двери нет, – сказала Аня. – Притом окошки не промерзлые.

– Наверно, дома только детки маленькие. – Винцента едва выговаривала слова. – Им велели не отворять.

Аня прильнула к окошку.

– Запотели! Не разглядишь. А значит, изба топилась.

Винценту трясло. Болел бок, а промокшие ноги как одеревенели.

– Заберемся в сарай, – предложила она, едва сдерживаясь, чтобы не стучать зубами. – Хоть бы в сено прилечь.

Аня шепотом выругалась. Еще постучала – сильнее. Задребезжало стекло.

– Прошу тебя. В сарай! – просила Винцента. – На сено прилечь! Опять у тебя кровь. Я сорочкой перевяжу.

– Ладно уж… Айда в сарай. Не то соседи заметят.

Аня пошла к сараю по темной затвердевшей дорожке.

Скрежетнула в ржавой петле свисающая дверь. Из сарая выскочила толстая женщина в темном платке, насунутом ниже бровей. На бегу распахнулась ее шубка с облезлым собачьим воротником, обнаружился под ней ватник без пуговиц.

Аня и Винцента невольно отступили с дорожки, давая дорогу.

– Это что? – хозяйка ткнула на мокрую трехпалую рукавицу Винценты.

Аня все поняла: такие рукавицы были только у тех, кому приходилось стрелять.

– Думаете, немцы дурее вас?! – Они, гадство, пригляделись уже к военным девкам! Этаких, как вы, многих переловили да перевешали!

Винцента сдернула рукавицы, комком сунула за пазуху.

– То-то! – женщина откинула платок, огляделась и шагнула к окошку, третьему от крыльца. Постучала.

Внутри звякнули засовы, дверь открылась.

– Входите! – уже мягко пригласила хозяйка.

Девушки вошли в избу.

– Это моя Верка вас выручила, – сказала хозяйка, одевая девочку лет восьми в истертый, дырявый ватник. – Из боковушки в малое оконце вас углядела. «Мамка, смотри!.. Прямиком прутся по снегу! Не иначе, к нам». А я ведь уже одемшись была, собралась к свекрови за картошкой. Но как глянула – задумала в сарае притаиться. Понаблюдать, кто такие, – и, не дожидаясь ответа, повторила дочке свои наказы: – Поживешь у бабушки, покеда не приду за тобой. Не хнычь. Бабушка тоже тебя любит. Уйдет ежели бабушка на толкучку – сиди тихо, никому чужому не отворяй!

Пока девушки ели картошку, хозяйка выложила свои заботы: приходится топить лишь по ночам. Немцы, отдежурившие свою смену на станции, повадились забегать в ближние домишки, где дымки над трубами, погреться, а заодно раздобыть съестного. Забор она специально пустила на дровишки. Где голый двор, туда немцев особо не тянет…

Потом хозяйка затопила железную печурку – высушить промокшую одежонку. Девушки повеселели. А потом хозяйка оглушила: потребовала состричь волосы, будто тиф перенесли. Немцы к таким и не подступаются… Неровен час – забредут они, пока гостьи дрыхнуть будут.

Аня сразу же ответила: «согласны!» Властным взглядом вытянула у Винценты нерешительное:

– Что ж, если надо… Мы не против… Аня, ты умеешь машинкой?

– Нету машинки! Да таких буйноволосых и машинка не возьмет! – объявила хозяйка. – Ножницами! Для гадов убедительнее. В такой-де жар кинуло, что некогда шастать по соседям за машинкой! Так и отбояритесь, ежели сцапать захотят!.. Они, гадство, цапучие!

Девушки клевали носом, а хозяйка проворно щелкала ножницами. Тяжелыми прядями упали густые черные волосы Ани, на них – слегка свалявшиеся темно-каштановые кудряшки Винценты.

– На соломенную крышу твоя башка смахивает, – улыбнулась ей хозяйка.

12

Длинный паровозный гудок разбудил Винценту. На ярком квадрате стены, как раз над изголовьем кровати, четко отпечатался угольно-черный крест… И опять темень.

Винцента потерла стриженую, непривычно зябнущую голову, усмехнулась. Ей вдруг явственно представилась другая девушка на ее месте… Той непременно стало бы жутко при виде черного креста. Не каждая догадалась бы, что ракеты со станции высвечивают и крестят стену…

Винцента повернулась на бок, лицом к Ане, и снова уснула.

Хозяйка разбудила их только под вечер. Заставила подняться, поесть. Сообщила, что сбегает к свояку, который сумеет связать их с теми, на кого можно опереться. Велела на стук не отворять.

– Если же нагрянут немцы, – сказала она, – то отвешивайте поклоны и бормочите: «Тиф, пан!.. Сыпной тиф!»

Обошлись без спектакля. До возвращения хозяйки так и не слезали с кровати. Поплакали. Вспоминали тех, с кем успели познакомиться в наскоро сформированном отряде. Но горевали по-разному. Аня сокрушалась и о расщепленном прикладе ППД, и о том, что запас мин и тола разметало впустую. Видать, от детонации. Винцента не тужила о пропавшем оружии: она помнила только о погибших…

Хозяйки долго не было. Девушки терзались тревогой. Вернулась около полуночи. Видать, едва держалась на ногах. И не смогла ни говорить, ни поужинать – полезла на печь и сразу же захрапела.

Винцента вздрогнула от резкого гудка. Паровозы работают – вражеские эшелоны с танковыми частями появляются столь же неотвратимо, как черный крест с очередной вспышкой… Жаль, нет взрывчатки. Аня права. Был бы тол, крепко бы досталось немцам.

А ракетчики без устали освещали станцию. Винцента опустила ноги с кровати.

– Чего тебе? – раздался с печки голос хозяйки. – На двор что ли приспичило?

– Окошко завесить бы… Мельканье ракет…

– Потерпишь! Не барыня! С пяти утра, гадство, пореже светят, экономят. Часы-то я на крупу сменяла. Это мне как указанье: скорей на работу!

– А вы разве работаете?

– А чего моей Верке жрать, ежели хребет не гнуть? А к свояку наведалась, он посулил узнать… Опять сбегаю завтра. Дрыхни, девка, не тревожь. Я и так вполглаза сплю.

Винцента медленно погрузилась в забытье. Но сразу снова проснулась: громко простонала Аня. Винцента подсунула ей под голову почти всю подушку. Аня смолкла, не проснувшись. А с печки доносилось тяжелое дыхание хозяйки.

Сутки назад – в такую же темь – она заслоняла собой потерявшую сознание, с окровавленным виском Аню. Обнимала товарища по судьбе. Выпало на долю вместе погибнуть. Но вот уже двадцать четыре часа минуло, а они живы! «Почему, за какие заслуги?» И вздрогнула: почудилось, что прошептала это вслух.