Текст книги "Дерзкие рейды (Повести)"

Автор книги: Александр Одинцов

Соавторы: Дмитрий Юферев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 9 страниц)

…На следующее утро после короткого разговора с обеими подругами полковник, сам ведя машину, привез их к обширному зданию на одной из московских улиц.

У крыльца на холодном ветру, кутаясь в старенькую шаль, стояла высокая, статная, пышноволосая блондинка. Она побежала навстречу девушкам, протянула обе руки. Ярко-голубые ее глаза сияли.

– Пополнение, да? Мне сказали, полковник привезет разом двух девушек. Я-то до вас единственная была… Как я рада вам! Студентки, правда? Ну а я – недавняя пионервожатая и учительница. Леля Колесова.

Первый день девушек в особой, еще не вполне сформированной, воинской части был заполнен изучением различных мин и способов обращения с ними. Десятичасовой рабочий день – ох какой нелегкий! Наконец ужин, наконец отдых.

Юный и, к удивлению девушек, очень вихрастый сержант привел их в просторную, чисто вымытую комнату. Голые стены, два незашторенных окна, за которыми – темнота… Нет, все-таки не сплошная темнота: внизу ближайшего к двери окна тихонько скребется в стекло и смутно желтеет безлистая веточка. На противоположной стороне красуются четыре кровати с тумбочками подле изголовий.

Девушки блаженно потянулись. И тут же – стук в дверь.

Тот самый вихрастый сержантик объявил, что полковник вызывает товарища Колесову.

Полминутки спустя, когда подруги нырнули под свои одеяла, Нина спросила:

– Тебе, Зинка, тоже понравилась Леля?.. Верно?

– Еще бы! Очень-очень! Ужасно хочу, чтобы на задание – и с тобой и с ней.

– Наверно, так и выйдет. Однако…

– Разве она так говорила?

– Такая была мысль. Она, большеглазка-то, подразумевала, что Владику приходится преодолевать в себе чересчур многое ради единственно правильного для всех. Что вот она сама, пожалуй, озлобилась бы.

– Это она говорила, чтобы поднять его в наших глазах.

– Ну да. Внезапно вырвалось у нее затаенное, вглубь загнанное. Слишком тревожится за него. Даже саму себя считает без вины виноватой. Намекнула, что не может отвечать ему, как он давно надеется.

– Ясно. В ответ на безнадежную любовь и нехотя посочувствуешь. А все-таки я сомневаюсь, что полноценным бойцом он окажется. Издерганный чересчур. И как раз его надо бы постращать, а не тебя, Зинка. Выпугнуть из добровольцев.

Дверь распахнулась. Леля на ходу стянула через голову свитер и бросила его поверх тумбочки. Проворно разделась.

– А стулья-то нам и забыли принести… Ладно, зато простыни совершенно сухие – благодать! А мне, девочки, так хотелось поболтать с вами перед сном – и на тебе!.. После отбоя выслушивала поручение! Должна буду вот этак же, как вчера полковник нашу Зиночку, припугнуть очередных доброволок. Испытывать: а вдруг и впрямь устрашатся? Раз уж педагог, сказали мне, значит – сподручнее распознавать, кто на что годится.

– Я бы отказалась, – сочувственно вздохнула Зина.

– Я тоже отпихивалась, – подхватила Леля. – Но что поделаешь, если получила приказ. И против него не попрешь.

Она тут же выложила свое недоумение и недовольство: почему начальство не собирается вооружать их ничем, кроме разных мин? И Леля ответила – конечно же, такой вопрос она сама задавала, когда – денька три назад – ее включили было в наскоро сформированную группу ребят-спортсменов. Ей растолковали: за линией фронта нет оружия важнее, чем подрывные средства, чтобы резать артерии вражеских войск… И к тому же немцам известно: в их тылу осталось немало учащейся молодежи, мобилизованной на земляные работы. Следует использовать это: действовать как подрывники, но скрытно, под видом торопящихся домой, к мамам и папам.

– Это все понятно… Я почему отказалась бы? – сказала Зина. – Понимаешь, Леля… По-моему, даже самый проницательный человек не сумеет разглядеть в себе решительно всего, на что способен. Или, может быть, если постарше, то есть уже приходилось проверять себя, – такой, гораздо более опытный, сумеет. И поэтому вот я бы напрочь отказалась, вели мне хоть и Маршал Советского Союза проверять новеньких, испытывать их. Девчата, понимаете, чем оно может обернуться? Вот я втемяшу какой-нибудь отличной комсомолке, что стыд и позор не отказаться от похода во вражеский тыл, если не чувствуешь абсолютной в своих силах уверенности. Да пытками в гестапо постращаю, как наш полковник… И комсомолка – бац: откажется!.. Не потому на попятный пойдет, что струсит или слабенькая… Нет! А как раз от своей добросовестности! Понимаете? Ведь у нас гораздо больше таких, которые, поначалу сомневаясь в себе, в решающий момент не пожалеют жизни, перенесут все муки. Вот и выйдет: я застращаю правдивую девчонку до того, что вдруг откажется; но в результате все мы лишимся прекрасного бойца… Того, кто просто не разглядел сразу-то всех своих сил!..

– Молодчина, Зинка! – воскликнула Леля. – Да ведь и я чуть было не попала в чрезмерно добросовестные. Меня враз оглушили: представь-де себе, что ты сидишь перед эсэсовскими палачами… Сейчас они примутся тебя рвать раскаленными щипцами… Найдешь ли в себе силы молча погибнуть? И товарищей не назвать и даже не признаться, что ты – по особому заданию за линией фронта? Честно говори, Колесова, постарайся понять: если нехватка безоговорочной уверенности в себе, тогда нет у тебя права браться за наши дела… Да не спеши, Колесова, с ответом, а подумай… Чтобы – чистую правду! Хотя бы полчаса думай, хотя бы час, а мы подождем.

– А мне-то полковник велел до завтра думать, – вставила Зина.

– Помню, – усмехнулась Леля. – Да ведь у них, как в учительских методиках, – индивидуальные подходы… Сижу, девочки, да тревогой терзаюсь: ах, как бы невзначай не обмануть. А товарищ майор, симпатичный такой, вдруг снова поддал жару: «Загляни, Леля, в свою глубочайшую сущность!» А я отвечаю: «Если сию минуту меня бросить эсэсовцам, то не знаю – вытерплю ли все… Но если завтра – то выдержу, ручаюсь! Ведь она, „глубочайшая сущность“, именно в том и заключается, что подвластна человеческой воле. Поэтому к завтрашнему утру приноровлюсь крепко держать в руках мою „сущность“! Экзаменаторы мои переглянулись и в один голос: „Ладно, товарищ учительница. Годишься!“»

2

Холодное, дождливое утро двадцать восьмого октября.

Группа подрывников задержалась перед широкой просекой, ощетинившейся пнями. Впереди – затянутый дождем горизонт.

Просеку преодолели двумя рывками! Сначала – четверо парней во главе с командиром боевой восьмерки Колей Ефремовым. За ними – девушки.

От просеки потянулось мелколесье. Зачавкала под сапогами раскисшая земля. Сапоги девушкам великоваты. Не нашлось обуви по размеру.

Всего сутки назад подрывники влезали в открытый кузов грузовика, где притаились у самой кабины прикрытые брезентом. Но как далеко отодвинулось все вчерашнее, пережитое!..

Приглушенное ворчанье девчат (обидно, даже по нагану не дали) и – до свиданья, Москва. Вот уже Минское шоссе. Дремотно прикорнули на плащ-палатках ребята, но девушки все смотрели в убегающие назад иссиня-темные ели, на сиротливые, облетающие бело-рыжие березки. Вот мелькнули стволы, подрубленные разрывами. Вот уже отбежали от шоссе встречные деревья. Поворот на Дорохово, короткая стоянка. Пока семеро подрывников угощались консервами, Коля Ефремов и невесть откуда взявшийся капитан уточняли, где переходить фронт…

Внезапно раздалось гулкое разноголосье: «Во-о-здух!..» Все бросились от грузовика к опушке, и тут, прежде чем плюхнуться на землю, увидели, что меж елей, насколько хватал глаз, полно бойцов в зеленых касках и с шинельными скатками. Свист и разрыв, свист и разрыв!.. Еще свист – нарастающий, сверлящий душу. Разрыв – оглушительный, близкий. Возле прижавшихся друг к дружке девушек застонал немолодой усатый боец. Девушки вскочили, чтоб перевязать раненого, но раздалась команда Коли Ефремова: «Группа!.. В машину!» Обогнули дымящуюся воронку подле шоссе, перемахнули через борт кузова, и грузовик, натужно взревев, рванул с места. Уже в машине подняли головы и увидели девять фашистских стервятников. Они летели на большой высоте к Москве!..

– Здесь не эти сыпанули, – пояснил Коля. – По опушке жахнул Ю-52… Уже устарелый. Такие Испанию бомбили. А на Москву летают «хейнкели». С полутонными…

– Вот это командир! Успел распознать, – улыбнулась Нина.

– Не зря каждые каникулы на военных сборах, – коротко отозвался Коля.

– Нашего командира можно лейтенантом называть, – внушительно добавил румяный, толстогубый студент коммерческого института Самсон. – У них уже на пятом курсе Горного института присваивают звание. А ему просто не успели.

– Не успели, значит, нечего судачить, – хмуро перебил Коля.

Подругам, особенно Зине, командир понравился тем, что не задавался. Кроме того, девчата сочувствовали Коле, понимали, как трудно распоряжаться, когда не было времени приглядеться к подопечным. А Коля знал одного лишь однокурсника Генку – молчаливого, довольно неуклюжего на вид.

Грузовик, утомленно фыркая, полз уже по узкой проселочной дороге, изрытой колдобинами да вымоинами. У извилистой речушки с низкими, топкими берегами его встретил младший лейтенант в новенькой, необмявшейся еще гимнастерке.

– Тот берег – нейтральная полоса, товарищи, – сообщил он, – метрах в двухстах отсюда – кладки. По ним и перейдете.

…Уже вечерело, когда подрывники достигли глухого леса. Специалист по картам Тоня Рипина и командир определили, что до шоссе, прорезающего этот лес, остается чуть больше десяти километров. И пошагали на северо-запад, в ту сторону, где гремело и ухало. Подрывники спотыкались о замшелые, все хуже различимые в густеющих сумерках еловые корни. Наконец привал! Изнуренные девчата повалились на сырую землю, припорошенную палой хвоей.

Они прекрасно бы выспались, не начнись вскоре мелкий дождик. И хотя Коля набросил на девчат свою плащ-палатку, сна как не бывало.

Утром подрывники-комсомольцы набрели на поляну, где недавно произошел бой. Похоронили убитых красноармейцев, а их оружие – пять винтовок и оставшиеся патроны – спрятали в тайнике. Может, сгодятся. Мало ли что.

Березняк уже не сплошной; все чаще высились рослые сосны. Кругом следы разрывов снарядов или тяжелых мин. Вот замерла на весу подрубленная сосна. Поддерживают ее густые ветви молодых сосенок. А те поскрипывают едва слышно от тяжкого груза.

– Видите, ребята? – тихонько сказала Зина. – Смертельно раненная на руках товарищей.

– Если кого зацепит, девчата, – отозвался командир, – знайте, не бросим!

– Мы не тревожимся! Прекрасно знаем!

Коля поступил очень предусмотрительно: решил понаблюдать за движением по грунтовой дороге, прежде чем ее минировать. И через четверть часа томительного выжидания задребезжали за поворотом и вскоре показались крестьянские телеги. Вышла на дорогу лишь одна Леля, конечно же, с расспросами, вполне естественными для девушки-москвички, пробирающейся домой после земляных работ и ненароком отбившейся от товарищей. Но нелегко далась Леле эта маленькая разведка. Заглянуть в глубины горя многих людей, но притом оказаться бессильной хоть чем-нибудь помочь им – что может быть больнее? На телегах тряслись женщины, дети, старухи с убогим скарбом.

– Хорошо, что Коля, – глотая слезы, сказала Зина, – не стал с маху минировать…

– Командование части предусмотрело, – сердито возразил Коля. – Предупредили, что минировать только по ночам.

Пошли напрямик через перекопанное картофельное поле.

– Ладно, что ребята идут впереди, – тихонько сказала Зина. – Не то бы смеялись, что мы как утки переваливаемся. Гряды перекопанные, да раскиселенные вдобавок… Еле ноги выдираешь, поди-ка, по пуду, налипло.

Никто из подруг не отозвался, до того устали. Нина только досадливо махнула рукой, а Леля улыбнулась. И тут впереди – громкий голос Самсона:

– Командир! А пожалуй, надлежит остаться кому-то возле мин.

Все замерли на месте. Тыльной стороной ладони вытирали мокрые лица.

– Правильное предложение, – сказал Коля. – Может, ты останешься?

Самсон сразу же выразил полнейшую готовность. А Коля почему-то раздумывал. И наконец приказал самому молчаливому с мрачноватой, но зато невозмутимо спокойной физиономией.

– Останься, Ким! И давай твои портянки. Просушим. А пока натяни вот эти…

Коля вытащил из-за пазухи согретые, почти сухие носки; передал их разувшемуся; поддерживал его за плечо во время переодевания, неудобного посреди грязи, взял мокрые портянки Кима… Подумав, отдал ему и гранату. Девчата на ходу оборачивались, чтобы помахать оставшемуся, но Ким очень быстро возвратился к опушке в лощину.

А чем ближе к деревне, раскинувшейся на пологом пригорке, тем становилось светлее. Из деревни донеслось звяканье ведра. Потом – ни звука… Только чавканье грязи под ногами, только слабое похрустыванье жухлой ботвы.

– И пушки смолкли, как будто, – тихонько, себе под нос, пробормотала Зина.

– Не смолкли, – Леля замедлила шаг. – А просто ветер дует на запад. В открытом поле слышнее.

Вышли на дорогу. Тележные колеи уже залубенели, тускло поблескивали. За пологим холмом угадывались очертания сельской церквушки. Влево же одна из улиц между двумя рядами домишек дотягивалась до молодого сосняка. Сосняк подступал к огородам с другого боку деревни.

– Грузовых машин вроде не было здесь, – удовлетворенно сказал Коля.

Но тут же перемахнул дорогу, наклонился… Товарищи подбежали к нему: рядом с тележной колеей – размытый, едва заметный отпечаток рубчатой шины.

Группа рассыпалась вдоль дороги. Рубчатые следы нашлись еще и еще… Ребята смерили расстояния между параллельными отпечатками.

– Мотоциклы, – подытожил Коля. – И одноместные, и с прицепами. Он распорядился: бойцу Самсону занять пост в отдаленном конце деревни, куда через минутку подоспеет и сам; а своему сокурснику-геологу велел стать постовым в ближнем краю, где только что прошли.

Выслушав еще наставление о необходимых сигналах тревоги да о знаках зрительной связи, двое бойцов поспешили на свою караульную службу.

– Мы тоже не хворые, – упрямо сказала Нина. – Давай, командир, оставим Зину сушить стеганки. Мы с Тоней тоже сгодимся постовыми.

– Девчата, сюда! – Коля показал на темно-зеленый небольшой домик, открыто смотревший на пришельцев двумя незавешенными окошками. Жидковатый дымок из его трубы поднимался почти вертикально – верный признак, что печь уже истопилась. – Похоже, здесь только старушка с детьми…

3

Леля повернула входное кольцо и, чуточку приотворя дверь, спросила, можно ли войти. Последовал обычный ответ, что добрым людям всегда рады…

У стирального корыта стояла женщина, далеко еще не старая, с очень большими руками, в калошах на босу ногу и выцветшей черной юбке, усеянной мельчайшим белым горошком.

После поклонов Леля отрекомендовалась так, как и предписано: они – студентки, бывшие на земляных оборонных работах, а ныне пробирающиеся домой, вот хотели бы обсушиться.

Хозяйка, прежде чем девчата успели помочь ей, сноровисто поставила наземь корыто и чугунок с горячей водой, освободила проход в кухню.

Вскоре от стеганок, от портянок, расстеленных на загнетке, от носков, уткнутых в печурку, повалил пар, и кухонное окошко запотело. А девчата сели за столик, где красовался котелок, наполненный почти до половины еще теплой картошкой. Леля достала банку консервов и чуть поржавевший нож, чтобы вспарывать банки, но хозяйка с обидой заставила сунуть этот припас обратно. Большими и темными, в глубоких трещинах руками она взяла только несколько кусочков сахару, благоговейно положила их на полочку рядом с иконой, пояснила, что внучата, снова изгваздавшие всю верхнюю одежонку, получат гостинцы только вечером. Рассказала, что свекор ее еще до гражданской самого царя скидывал, что среди деревенских стариков и крепкие сыщутся… Скажем, Ермил или Флегонт.

После завтрака девчата улеглись спать.

– А я – достирывать, – сказала хозяйка. Она глянула на печь, откуда не доносилось ни звука. – Уснули, поди-ка, слава тебе… Пострелята без меня через огород и дыру в плетне, считай, уже в самый овражек угодили…

Насквозь изгваздились. «Мы в лазведке, ба, мы в лазведке», – передразнила она ребятишек, направляясь к своему корыту.

Осторожно затворила за собой дверь. Девчата заснули.

Зина вздрогнула во сне. Послышались ей тяжелые, беспощадные удары, после каждого – стоны: тонкие, дробно-прерывистые, почти нечеловеческие… Не ребенка ли бьют?.. И тут же, сквозь глубокое забытье, вдруг ее пронзило яркое воспоминание: лет пять назад она, плача, просыпалась от одной повторявшейся много ночей картины, как маленький Родя Раскольников умолял отца вступиться за насмерть избиваемую лошадку… Зина стряхнула обессиливающий бред, рывком приподнялась.

– Подъем!.. – крикнула Нина.

Тоня вскочила, метнулась к одежде. Но улыбка Зины, ворвавшейся в кухню со двора, всех успокоила.

– Ишь, разнежило тебя перед печкой, полуголая расселась, – ласково укорила Нину. – Одевайтесь живей, сейчас братва ввалится… И снимаемся!

Трое парней быстро съели по настоянию девчат почти половину мятой картошки с маслом и, захватив подогретую в котелке добрую долю для оставшегося на охране боевого имущества Кима, вылезли из-за стола. Девчата, едва сдерживая слезы волнения, попрощались с Дарьей Гавриловной.

…В ельнике зашагали в затылок друг дружке, чтобы не каждому спотыкаться о замшелые корневища. Только передние – командир и Леля, шли по-прежнему рядом.

– Леля, повтори девчатам, чтобы не забыли. Ты сумеешь сделать это неназойливо… Если в деревне мы говорили, будто в родную Москву пробираемся, то сейчас – на случай опасных встреч – надо иначе: мы – смоленские студенты. Нас из Смоленска привезли рыть окопы в Подмосковье, вот и плетемся назад.

– Напомню, Коля.

– И чтобы поуверенней держались! Это в случае чего. Через деревню до нас брели самые настоящие мобилизованные. Немцы знают о таких.

– Девчата не подведут.

В следующий миг они расслышали нетерпеливый вопрос Зины:

– Уже близко, наверно?

Самсон отозвался тоном ироническим и покровительственным:

– Близко – да склизко. Вернее, спотыкливо. Не стреляй глазками. Ребята сейчас охладелые, прозябшие, никого не подожжешь. А под ноги смотри!

К вечеру следующего дня подрывники-комсомольцы вышли к дороге, по которой гитлеровцы подбрасывали к передовой подкрепления.

Парни начали рыть углубления для мин, а девчата парами в обе стороны пошли в дозор.

Напрягая глаза, Нина и Зина всматривались в смутно сереющую полоску дороги, скрытую вдали темнотой. Показались бы грузовики с фашистской солдатней! А еще лучше – орудия или танки… Наверно, ребята заложили не только противопехотки.

Но вдали по-прежнему ни огонька. Громче, чем раньше, погромыхивало на северо-западе. Может, охватывают Москву танковой подковой?

Наконец прозвучал условленный короткий свист. Это командир вызывает по одному бойцу из каждой пары дозорных.

– Беги к командиру, Зинка!

– Ты беги! Согреешься. Не бойся, буду зоркой.

Нина помчалась на свист.

– Заложили мины?

Командир выждал какие-то секунды и, когда подоспела с другой стороны Леля, пояснил:

– К минированию готовы. Мелькни вдали фары – управимся в полминуты… Мне говорили, что немцы впереди пленных прогоняют для страховки… Но пока – ничего! На авось минировать негоже.

– Полной гарантии никогда ни в чем не получишь, – с разочарованием, которое не сочла нужным скрывать, ответила Нина. – Ведь этак, со всегдашней оглядкой, не побьем немцев.

– Не со всегдашней, – сдержанно возразил Коля. – Притом оглядка – неточное слово. Нельзя бить вслепую – в этом все дело.

– Ты прав, – согласилась Леля и снова, явно ища кого-то, посмотрела по сторонам.

– Самсона мы отрядили к тайнику за винтовками, – ответил командир на ее немой вопрос. – Ждем с минуты на минуту. Надо бы раньше вооружиться. Не догадались.

– Почему послал одного Самсона? – спросила Нина. – В дозорные можно бы поодиночке… Но за оружием – обязательно вдвоем или втроем.

– Отрядил самого здоровенного. Такому ничего не стоит и вдвое больше винтовок притащить, – пояснил Коля.

Далеко, за черной массой леса, по другую сторону дороги, взмыла ракета, разбрызгалась искорками.

– Над главным шоссе, – буркнул Коля. – Артерия!.. Страхуются. Но мы перережем! Чего бы то ни стоило.

Гулкий винтовочный выстрел заглушил слова командира.

– Беда! – выдохнула Нина сквозь стиснутые зубы. – В той стороне, где братская могила! Напоролся наш Самсон.

Еще бахнуло… Еще и еще!..

– Не похоже, пожалуй, – отозвался командир, – Одни только винтовочные, значит, не Самсон отстреливается. И автоматных очередей не слышно.

– Разреши, Коля… Разреши, мигом выясним, – вызвались одновременно Ким и Генка.

– Не разрешаю, – отрубил командир и, сунув два пальца в рот, коротко свистнул. Общий сбор!

Опять винтовочный выстрел. Уже пятый по счету.

– Вроде бы подальше теперь, – предположил Генка. – Может, он рванул в обратную сторону? Чтобы не навести на нас…

Подбежали Тоня и Зина.

– Чтобы ни случилось, мы обязаны предположить худшее, – сказал командир. – Возможно, следом за нами шли немцы, которые притаились, услышав одиночные шаги навстречу, и сейчас хотят взять Самсона живым.

– Коля логично рассудил, – заговорила Леля. – Нашу восьмерку, возможно, заприметили. Поэтому предлагаю разделиться. По четыре. Точнее, четверо девчат и трое вас.

– Правильно! В точку! Лучше без ребят! Одни-то всюду проскочим! – раздались голоса подруг. – Айда скорее!

– Я думаю, Леля права, – после колебания сказал командир. – Я согласен. Однако не сразу! Доберемся до шоссе да сообща заминируем – на совесть! И тогда разделимся!

– Снова нас оттереть? Это чтобы мы только взирали на вас и караулили? – воскликнула Нина. – Довольно!

– Молчать! Покамест я командир! Забросать ямки! Через минуту двинемся.

– Но если вправду… немцы следом? – шепнула Тоня лишь одной Леле. – Может, уже близко, а мы все чухаемся.

Не получила ответа. Грянул еще винтовочный выстрел с той же стороны, разве что подальше.

– Весьма странно, – в тягостном раздумье бормотнул командир. И вдруг его рука, вздернутая, чтобы выхватить лопату из неснятого, но развязанного мешка, замерла на весу. – Машины, братва, машины! Живо минируйте! – выкрикнул он. – А девчата – живо на другую сторону! Залечь, отползать! Я задержу перед поворотом! Ух, и дадим сволочам!

В руках Коли появились гранаты.

Конечно же, девчата остались. Ни Ким, ни Генка не пытались прогнать их. Общая работа! Шесть ямок, а двое ребят. Одни-то разве успели бы?

«Если немцы следом за нами – плевать! И что с нашей семеркой станется – плевать! Будь, что будет, а вот эти полминутки, вот эти секунды – наши! Только наши. Не отнимут эти секунды, не успеют отнять».

Ямки готовы. Взрыватели пока подальше от мин, а теперь… Спасибо придире-майору: десятки раз заставлял прилаживать взрыватели. Твердил и твердил: «Если, девочки, пальцы задрожат от волнения, так ударьте пальчиками об камень, об рельсу, только побольнее! Перестанут дрожать». Ах майор! Посмотрел бы сейчас на пальцы девушек.

Рокот нарастает. У всех ли готово? Еще секунда. Готово! Только землей забросать и заровнять ладошками. Ровнее, ровнее, чтобы не заметили, чтобы не зря!

– Готово! – послышались голоса Лели и Генки.

Готово! Теперь – на другую сторону, через кювет! За деревья!

Кювет позади, но под ногами вязко – мох… Падай, ползи! Хлопок гранаты. Еще!

Остервенелый лай автоматов. А свет фар все ярче, грузовик несется напропалую. Строчат автоматы. Кажется, два – по командиру! Поздно отползать – вжимайся в мох! Все ближе рокот мотора. Только бы не остановились!

Вспыхнуло, ослепило… Шибануло упругой, удушливой волной. Еще взрыв, еще. Больно в ушах. И посыпалась земля, камешки, сорванные ветви…

Оглохли? Нет, это тишина.

Леля и Нина сами вскочили. А Тоне и Зине ребята помогли подняться. Тошнило от чесночной вони тола, от чада догорающего бензина.

На дороге, над тлеющей грудой, заклубился дым. Подбежал командир. Он зажимал рукой висок. Сорвало кожу и клок волос. Леля проворно перевязала его.

Вот она, ощетинившаяся пнями полоса вырубок у гудронированного шоссе, – о ней предупреждали в части. Командир напомнил, что вырубки – страховка: немцы боятся нападений из леса. К счастью, вырубки не везде.

Семеро комсомольцев направились к западу, чащобой, держась от пришоссейной вырубки примерно в тридцати метрах. Вскоре оказались среди мачтовых сосен. Перемежающиеся отсветы фар на стволах и мгновенные наплывы густейшей тьмы, вновь постепенно разжижаемой…

Груза в заплечных мешках – наполовину меньше. Но и сил поубавилось, и еды. На привале в два часа ночи сразу прохватило мучительным холодом. И парни стянули свои свитеры, передали девчатам, которые положив в середку покашливающую Нину, поспали часок. А потом теплая одежда перекочевала к сменившимся с караула.

В четыре часа пополуночи – снова марш. Движение на дороге пошло на убыль, и подрывники надеялись, что перед рассветом и совсем прекратится. Но нет… И гул, и мельканье фар все же не столь редки, чтобы выскочить на дорогу.

Сосняк сменился лиственным лесом; а ходьба уже не согревала. Ветерком потянуло от шоссе. Душок бензина стал неотвязным. А шорох опадающей листвы затихал. Из редеющих сумерек угрюмо проступали темные, голые ветви. Прихваченные утренником, облетели за эту ночь и дубки. Только шелестела трава в мерцающих разводах инея.

Рассвело. Но командир не давал отдыха. Повторял:

– Вот уже вскоре сойдет на нет эта проклятая полоса вырубки, и тогда передохнем.

Грузовики встречались редко. Зато часто проносились мотоциклы с пулеметами в колясках – патрулировали шоссе. Неужто на весь день? Или, может, уверятся, что все спокойно, да снимут патрули на этом участке?

Зарябило в глазах от непрерывного напряжения, от слабости. Далеко простирающаяся гудронированная серая дорога словно стала струиться; мотоциклисты мчались как бы по течению.

Командир оглядел осунувшиеся лица девчат и велел отойти в глубь леса – поспать. И сам прокладывал тропу в глухую чащобу. Ким и Генка брели в арьергарде. В полукилометре от шоссе скомандовали всем девчатам – улечься. А часа через три, по заведенному порядку, парни сами растянулись на плащ-палатке.

Начало смеркаться, когда вместе съели по последнему сухарю. Покамест есть еще силы, надо решать. Гибель наступающего врага дороже своей жизни.

Вернулись к шоссе. Движение, как и в начале дня, было нечастым. Девчата, перебежав дорогу, сигналами предупреждали ребят, ищущих выбоины в гудроне, о приближении мотоциклов или грузовиков.

Выбоины, забросанные землей, нашли часа через полтора. Закладывали мины сначала в тех выбоинах, которые по краям шоссе: для больших грузовиков-даймлеров. А последние мины – посередине.

Потом изо всех сил бежали подальше! Метров на двести отбежали, когда сзади рвануло: раз, другой. Не определишь потери врага, но то, что не зря потратили мины, – это ясно.

– Сейчас и впрямь разделиться пора, – сказал Коля.

Наметили дальнейшие маршруты. Решили пробираться за рубежи фронта – двумя полукругами. По возможности – параллельными. Девчатам определен полукруг меньшей протяженности – как бы внутренний… Впрочем, и он охватывал около полусотни километров.

4

Как и было предусмотрено, Тоня вывела девичью группу к пионерскому лагерю, в двух километрах от Рузы. Два года назад Леля работала здесь пионервожатой. Эти места исходила вдоль и поперек…

Многооконные, очень вместительные дома целы. Но не пусты, как это с первого взгляда показалось. Подойдя ближе, девчата увидели, как между подсобными строениями, урча, полз тупорылый грузовик. Обогнул многооконное здание, показав высоко поднятый кузов, и, подвывая на ухабах, укатил к Рузе… Конечно же, здесь размещается какое-то тыловое подразделение.

Вероятно, не столь уж трудное дело – незамеченными прошмыгнуть по здешним, хорошо знакомым Леле перелескам да вновь углубиться в чащобу. Но… давно перевалило за полдень, а со вчерашнего дня девчатам удалось съесть лишь по одной вареной картофелине.

– Сейчас мы ничем не подозрительны, – проронила в раздумье Леля. – Конечно же, в Рузе сумеем обменять на еду какие-нибудь шмутки.

– Сумеем! – оживилась Зина, которую голод особенно мучил. – Нинка, давай – мы с тобой в разведку.

– Еще чего! – сердито перебила подруга. – С ободранными в кровь коленями!.. Чулки приклеились! Любой встречный немец, идиот последний догадается, что сломя голову по лесу мчалась! А зачем это понадобилось такой красотке?

Тоня молчала. Ей тоже не повезло после взрыва на грунтовой дороге. Тоже падала, тоже рассадила коленку.

– Девочки. Старшей назначаю Тоню. Затаитесь тут и ждите… – объявила Леля.

– Одной – в разведку!.. – воскликнула Нина. – Мы что тебе – бессловесные? Не пустим одну!

Было не до споров. Некогда. Леля согласилась пойти в Рузу вдвоем с Ниной. Сама Леля ни разу не произнесла слов «в разведку». Говорила только насчет обмена одежонки (или пустых уже, но добротных заплечных вещмешков) на продукты… Но и не возразила, когда подруги вели речь о разведке в Рузе, как о главном. Уничтоженный прямо перед глазами немецкий грузовик и два взрыва на шоссе внушили девчатам безграничную веру в свои силы. Потребуется – и наверняка пройдут без крошки во рту еще с полсотни, и даже сотню километров. Однако как довольствоваться только тем, что достигнуто совместно с ребятами? И, говоря начистоту, главным образом их руками. Почему бы не добыть и ценные сведения в придачу?

– Отойдите немного вглубь и наблюдайте за опушкой, – Леля пожала руки остающимся подругам. – Если не вернемся часа через два, не ждите больше! Сматывайтесь! Тоня, приказываю блюсти дисциплину.

– Слушаюсь! Однако прямо говорю: подождем и еще.

– Хорошо, но не дольше трех! – голос Лели звучал уже непреклонно. – Слышишь, Зинка? Тебя особенно предупреждаю. Выполняйте приказ. И – до свиданья.

Из-за старых, крапчато-темных берез Зина и Тоня долго и неотрывно смотрели вслед подругам… Те ни разу не оглянулись. И правильно! Вдруг со второго этажа памятного Леле здания кто-нибудь наблюдает за двумя в грязно-зеленых стеганках?

Шагали да шагали.

Изредка проносились грузовики, раскидывали ошметки грязи. Подруги проворно отпрыгивали на обочины, в поникшую ломко-хрустящую траву. Таскаетесь, гады, по нашим дорогам? Оттаскаетесь!

Вот и окраина Рузы. Теперь под ногами не проселочная слякоть, а булыжная мостовая, хоть и выщербленная. Глазам открылась улица, прямая и на два-три квартала безлюдная, только вдали – серо-зеленые шинели.

Подруги живо свернули в узкий переулочек. Сначала – добыть хотя бы вареной брюквы.

Зияющий провал в заборе, здесь когда-то были ворота, калитка… В серой глуби замусоренного дворика мелькает красная рубаха – худенький парнишка неумело колет дрова. Вот уж кому пригодятся теплые шерстяные носки! Наверно, хоть чутошную краюшку вынесет за эту мелочь.