Текст книги "Красное колесо. Узел 4. Апрель Семнадцатого. Книга 2"

Автор книги: Александр Солженицын

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 63 страниц) [доступный отрывок для чтения: 26 страниц]

150

Каменев на первом обсуждении ИК с правительством условий коалиции. – Мешает Ленин за плечом.

Это очень парламентарно было со стороны доминирующего большинства Исполкома, что, посылая комиссию на переговоры с правительством, они вежливо включили и трёх наблюдателей от меньшинства: от большевиков – Каменева, от межрайонцев – Кротовского, от безфракционных – Гиммера. И вот сегодня Каменев вместе со всеми ехал на эти небывалые государственные переговоры.

К десяти часам утра собрались в Таврическом дворце десять членов переговорной комиссии – Чхеидзе (совсем больной, в гриппе), Церетели, Дан, Богданов, Войтинский, длинноволосый Гоц (Чернов в Москве), молчаливый Филипповский, простоватый Пешехонов, строгий Станкевич, сдержанный Брамсон и три наблюдателя. Чёртова дюжина, если без шофёров. Сели в три богатых, но за недели революции потрёпанных автомобиля и покатили – не в Мариинский дворец, а для конфиденциальности князь Львов позвал к себе на квартиру.

Он жил в департаменте общих дел своего министерства – подобной второй улицы во всём Петербурге нет: короткая, позади Александринского театра, упираясь в его задний фасад, а вся как бы дворцовая, по обе стороны две жёлто-белых линии бегущих колоннад, сдвоенных полуколонн, чередуясь с окнами, на высоту второго и третьего этажей, над глубокими арками первого – и точно равны по длине обе симметричные стороны улицы, торжественной и даже днём почти пустынной.

Поднялись по департаментской лестнице, своими пальто заняли совсем не малую вешалку в коридоре. В приёмной увидели солдатский караул, – но солдаты сидели в креслах и курили махорку, вниманья не подавая новопришедшим. О них доложил чиновник. Всей гурьбой, в непритязательных пиджаках, ввалились в гостиную с голубой атласной обивкой мебели – и оказались против министров всего троих: кроме князя – лишь Некрасов и Терещенко.

Только троих?..

Но, значит, другие бы мешали.

Ясно стало, что сочетание не случайное: здесь перед ними – действующее ядро правительства. Кроме Керенского, которому неудобно.

Широко расселись на мягких диванах и в креслах, а на лакированные столики подносили исполкомцам кому чай, кому кофе в фигурных чашечках с орнаментальными ручками. Ничего, в этой картине было что-то от Великой Французской.

Рыхлый князь Львов с двумя напряжённо-поворотливыми министрами готовы были слушать. А Исполком и приехал читать свою платформу. Но не зябнущий, сгорбленный Чхеидзе, а конечно Церетели – он занял, без гласного избрания, место безусловного лидера ИК. Да он с Даном и записывал эту платформу сегодня утром: прошлой ночью, измученные, не могли составить начисто.

Итак, наш первый пункт (сразу главный, и на убой Милюкову): деятельная внешняя политика, открыто ставящая своей целью скорейшее достижение мира – на началах самоопределения народов, без аннексий и контрибуций! И переговоры с союзниками для пересмотра договоров!

Все лозунги, крикнутые на тысячах митингов, тут были сжаты в один снаряд, и продырявленная падала вся политика Милюкова и лакейство перед союзниками. (Вчера Гиммер со Стекловым предлагали и посильней, да ИК отверг.) Каменев наблюдал с удовольствием.

Не вздрогнули министры, не откинулись, не запротестовали. И даже – Львов понимающе кивнул. А Некрасов – горел встречным взглядом. Он только должен был держаться в министерских приличиях, а по духу-то он был почти советский.

Милюкова – они уже сговорились сдать?

Но сколько же образумляющих ударов должно было прийтись по их головам за эти два месяца, чтобы размягчить их так к сегодняшнему дню! (Владимир Ильич будет доволен этим наблюдением.) Не без влияния остались тут и крайние лозунги большевиков, ещё и до Ленина, когда их Каменев выдвигал. В те дни он самостоятельно угадывал и выражал эту линию публично, именно это он и говорил в конце марта на Всероссийском совещании советов, когда и ИК далеко не был согласен, – а вот теперь это вносится как само собой разуменное, и даже министры кивают головами. Мы не замечаем в течении дней, а революция быстро идёт вперёд.

Церетели, после паузы, читал дальше. Наш второй пункт: дальнейшая демократизация армии. И – и! – укрепление её боевой силы и способности к оборонительным – и наступательным! – действиям.

Этот пункт – из сложнейших для любой головы. И Каменев в своих речах старался не выражаться слишком конкретно, чтоб не схватили в капкан. Он больше нажимал на то, чтобы сговориться с угнетёнными классами других стран и так покончить лить кровь. А его обзывали благодушным мечтателем и добивались: а пока угнетённые народы не восстали – нашу армию сохранять? или сложить оружие и распустить по домам? Вот в этом проклятом пункте наиболее не хотелось Каменеву быть опасно чётким, он отвечал: сохранить мощь армии как оплот против контрреволюции. Нет, а против немца? И приходилось выражать: да, сложить оружие была бы политика рабства, а не политика мира, надо отвечать на пулю пулей. (Приехал Ленин – и как же голову мылил, что это выражено неполитично и в корне неправильно.)

Но здесь, сейчас, большевицкий взгляд не побеждал, напротив, качнулся маятник в другую сторону – и вот сам Исполнительный Комитет позорно предлагал готовность армии к наступательным действиям! – ещё бы это не было министрам приятно! Они конечно всецело согласны.

А третий пункт условий ИК – был самый сгусток социализма: контроль над производством, над транспортом, над обменом и распределением продуктов, а в необходимых случаях и государственная организация производства. Да тут порядочные буржуазные министры должны были просто встать на дыбы! Но эти – о, как они были уже озабочены и сокрушены: по самому социалистическому пункту они меньше всего и возражали! – так они тянулись за коалицией, сами уже не способные ни на что.

Даже на переговоры не похоже – настолько нет борьбы. (Да трём против тринадцати – много и не поспоришь?)

И ещё эшелоном шли три социалистических пункта: всесторонняя защита труда; государственное регулирование землепользования, готовить переход земли к трудящимся; и возложение финансовых тягот на имущие классы; – и против всего этого Некрасов нисколько не возражал, а Львов и Терещенко осторожно: что надо обсудить детали.

А дальше что ж? – демократическое самоуправление да Учредительное Собрание – тут демократам и спорить не с чем.

Из тринадцати большинство молчало (вчера накричавшись). Тем более наблюдатели. Сидел Каменев и удивлялся: как негромко происходит смена государственного пути всей России – с буржуазного на социалистический. (Но Ленину – этого будет мало, ничто.)

Теперь список этих условий – опять же восемьусловий, как и в марте, – передали Львову. Он медленно читал, и началось обсуждение пункта за пунктом.

И мало же имели министры сил для устойчивости и борьбы. По грозному первому пункту, не отстаивая ни единой милюковской позиции, только и нашлись прибавить: что не прямо переговоры с союзниками об изменении договоров, а подготовка переговоров. Хорошо. И что коалиционное правительство отвергает сепаратный мир, но война и мир – лишь в согласии с союзниками. Исполкомцы переглянулись, переговорились, – да что ж, они сами уже в это сползли. Согласны.

Когда очень прижимают, приходится и большевикам говорить: «отвергаем сепаратный мир». Но без надобности – не следовало бы вот так опрометчиво фиксировать. Как будто мы к сепаратному и не призываем, а свобода в формулировках должна остаться. Такова ленинская школа. К счастью, сейчас от наблюдателя не ждали ни высказывания, ни подписи.

И даже так выразился Львов с дружественной улыбкой, что вручённые условия, по существу, суть продолжение и развитие той политики, которую Временное правительство и до сих пор осуществляло, – и поэтому какие ж могут быть существенные возражения? он не предвидит их и от большинства министров.

И так – ещё раз был явно зачёркнут и сдан Милюков.

Ещё несколько мелких поправок, вот по земельному вопросу. О, разумеется, во Временном правительстве нет никого, кто бы сомневался в неизбежности перехода всей земли в руки крестьянства. – (Заметим: как и нет сомнений в республиканском строе, так что все главные задачи Учредительного Собрания уже выполнены, – посмеивался Лев Борисыч под усами.) – Но вот с этим регулированием землепользования – надо бы несколько конкретизировать. И всё-таки указать, что до Учредительного Собрания мы никак не властны решать…

Тут устроили небольшой перерыв. Церетели потел над редакцией. Каменев, зная за собой способность находить удачные компромиссные формулировки, подошёл к нему и, не удержался (узнал бы Ленин – дал бы нагоняя!), тихо посоветовал, как выразиться: регулирование – в интересах трудящегося населения и чтоб обезпечить наибольшее производство хлеба. (Баланс.)

Церетели оценил остроумие ситуации – совет от противника и этого совещания, и этой коалиции. И вписал.

А Каменев, заняв опять кресло, анализировал своё двойственное самочувствие. Был ли он действительно противник этой коалиции? Как большевик – да, теперь вынужден быть непримиримым противником. Но как-то, до приезда Ленина, он иронически предлагал меньшевикам: раз вы всё равно правительство поддерживаете, вам же Плеханов советует входить, – так и входите. (И про себя не считал это такой уже шуткой.)

Сейчас Лев Борисович чувствовал себя тут хорошо, на месте. Идёт спокойное, серьёзное обсуждение, без жгучих выкриков и брани, так характерной для Ленина, – в тишине устрояется судьба огромной страны на путях же социалистических, в дальнейшее развитие революции, – чего ж ещё желать? И каких бóльших уступок можно было бы требовать от этих буржуа, согласных остаться в правительстве – даже, даже и на таких условиях!

На самом деле – конечно же это было правильное решение, сохранение социального равновесия в такой неустойчивой обстановке, только так и может сейчас составиться власть. И он сам, серьёзно говоря, даже охотно вступил бы министром, и нисколько не хуже, чем другие члены ИК. И совсем не из честолюбия, не из властолюбия, их не было у Льва Борисыча, – а просто для разумного порядка.

Но будет сегодня вечером выступать на Совете публично, и вынужден будет возглашать: вся власть – Совету.

И обо всём здешнем придётся подробно докладывать Ленину – и с подсмешкой. Хотя на самом деле ничего тут язвительного не усмотришь.

Уйти из партии? – на такой резкий шаг Лев Борисыч не мог решиться. Он рассчитывал, что сами обстоятельства постепенно отрезвят Ленина.

Схватиться с Лениным в поединке и сметь его переспорить – мог единственный человек, брат жены. Лев Давыдович. И он – вот-вот, на днях ждётся. Но он и в большевики не записан, он реет вне партий, у него действительно орлиный полёт, – и Каменев робеет и перед ним, как и перед Лениным.

Условия ИК были фактически приняты, но обсуждение не кончилось: всё-таки и у министров же было что-то. А вот что: во вступительной декларации нового правительства должна быть с особой силой подчёркнута – твёрдость новой власти.

Они, бедняги, изголодались по общественному доверию, они единственно просили, чтобы власть была всё же властью, а не куклой. Терещенко, с бабочкой на шее, один среди всех нарядный, говорил с большим волнением:

– Вы видите, мы, так называемые цензовые элементы, согласны на всю вашу программу. Но обезпечьте же хоть новому правительству твёрдое положение, которого не было у нас до сих пор! Ведь так – совсем невозможно работать, вы попробуйте! Как же можно в разгаре войны – и не иметь дееспособной власти? Должно же правительство иметь власть применить и принуждение, вот к анархическим элементам, они же всё развалят.

Большинство исполкомцев улыбалось сочувственно: мольба безпомощных министров доходила до них. Да и каково же самим, вот, завтра очутиться в таком положении? Что-то надо сделать, ещё какие-то фразы.

Что к новому правительству должно быть полное доверие всего революционного народа?

– И – безусловное, без «постольку-поскольку».

– Господа, прямыми словами должно быть выражено: полнота власти!

– Ну, скажем, полнота власти, необходимая для закрепления завоеваний революции.

– Ну, хотя бы так…

А вот эти – принудительные действия против анархических элементов? – это была чёрная тучка, на такое ИК не мог согласиться просто.

Стали высказываться так: допустимо сказать и об энергичных мерах, и даже о принудительных действиях, – но прежде всего против контрреволюционных, черносотенных попыток.

– Но их, к счастью, нет, господа.

– Но и выразиться иначе невозможно. Сперва – против контрреволюционных попыток, а тогда можно добавить – и против анархических насильственных действий, – и то лишь постольку, поскольку они тоже создают почву для контрреволюции. А иначе массы нас не поймут.

Но в декларации, ко всей стране, – это же надо ещё как точно, взвешенно сформулировать! Да-а-а, процедура переговоров оказывалась не такая простая: вот проговорили больше двух часов, а декларации нет, и ещё надо много уточнять.

А правительству – сейчас надо собраться в полном составе, чтобы принять условия ИК.

Да ещё и другая забота у министров: в этот шаткий момент они желают советоваться с Комитетом Государственной Думы (вспомнили призрак!), от которого они формально получили власть 2 марта.

Исполкомцы ехали сюда – думали сразу и портфели обсуждать, ну куда там! – до портфелей далеко не дошло.

Итак, приходилось объявить перерыв. Часа на два? Да может быть, даже и на три. А потом – все снова сюда, господа, милости просим!

151

Верхушка Исполкома в ресторане. Обсуждение продолжается.

«Милости просим!»– это у них тон теперь такой появился, у министров – к нам: добро пожаловать к ним, как дополнение, получите каких-нибудь три-четыре второстепенных придуманных портфеля и защитите от гнева масс.

О нет! о нет! такая снисходительность не пройдёт! Социалисты должны получить в коалиционном правительстве большинство, и несколько ведущих портфелей. Входить – так входить с весом!

Это ещё и вчера на Исполкоме Гиммер горячо доказывал – и сейчас, когда социалисты остались одни, он думал и без формального заседания убедить их – удобный момент!

Вышли на улицу – куда идти? Даже и на три часа не стоит разъезжаться, а потом снова собираться. В ресторанчик какой-нибудь? – посидеть, обсудить.

Но подешевле. Да где ж тут, на такой парадной безлюдной улице?

А на то и Петербург: чуть сойти, завернуть – и будет простейший Чернышёв переулок, а на нём – Щукин рынок, – и тут как раз «кооперативное заведение общества официантов». Самое для нас.

Чхеидзе – разболевался, уехал. С ним же всунулись в автомобиль двое деловых военных, Станкевич и Филипповский, и старик Пешехонов. Зато в последние минуты как раз подоспел Скобелев: только что с вокзала, уже ехал в Стокгольм, с пути вернули его телеграммой на кризис, – вернулся, гордый и тем, что ехал в Стокгольм ото всего российского социализма, и тем, что вернулся в такой важный момент.

Тем лучше! – компания оставалась ещё социалистичней, можно будет чётко поговорить. Каменев? – не будет скандалить. (А писания его не отличались ни большой оригинальностью, ни литературным блеском, хотя Гиммер всё же печатал его в «Летописи», когда тот присылал из Сибири.) Каменев – недостаточно остр, у него нет острых углов и ударных пунктов.

Зато Гиммер только из них и состоит.

Сунулись в ресторан – закрыто, рано им, ещё недалеко за полдень. Но находчивый Брамсон – сразу скрылся через чёрный ход, с кем-то договорился, – блюд пока нет, а впустить – впустили. И снова входную дверь на замок. И даже отвели им кабинет. Сколько нас? – десятеро. Да нам ещё удобней! – настоящий социалистический клуб. Сели за один длинный стол, поместились. А блюда – подоспеют.

Союзников у Гиммера, в общем, не было, хуже, чем вчера на ИК. Но не числом побеждают, а уменьем, остротой ума, напряжёнными усилиями даже одиночного духа. Вчера ночью так и остался недоголосованным вопрос: входить ли в правительство в большинстве или в меньшинстве? Сейчас был момент попытаться! – тут союзники будут эсеры, хотя, жаль, нет Чернова. Политический опыт говорит в пользу тактики изматывания: даже при ничтожных шансах пытайся убедить и предлагай поправки!

И едва уселись за пустым ещё столом, но под белой скатертью, – ни разу ещё так не заседал ИК, – Гиммер завёл сразу и спор, и начал с критики: как неосторожно социалисты соглашаются взяться за подавление анархии. Так нетрудно скатиться и под знамёна контрреволюции. Конечно, анархия явление нежелательное, но и: надо же защищать право революционного народа на свободный коллективный организованный почин – как в разрушении старого, так и в творчестве новых форм жизни. И в каком-то смысле эти новые формы – новое отношение к собственности – надо видеть и в захвате домов Лейхтенбергского и Дурново. И подобные вопросы будут возникать перед коалиционным правительством то и дело, и надо иметь в правительстве уверенное социалистическое большинство.

И покосился на Гоца: насчёт анархистов он так не согласится, но – большинство? но большинство в правительстве?

Как Гиммер и рассчитывал, Гоц, тряхнув длинными чёрными густыми волосами:

– Не просто большинство, но занять наиболее боевые посты! Не коалиционное правительство, а – революционное! Трудовая демократия должна быть хозяином в государстве.

А тут – любители поспорить, только спичку поднеси. Войтинский, по своему темпераменту, тоже:

– Мы должны дать не статистов, для авторитетности кабинета, а истинных работников.

Каменев ловит:

– Но если хотеть в правительстве большинства – почему тогда не просто взять Совету всю власть в свои руки?

Однако на этот большевицкий край тоже нельзя переклониться, это Гиммер всё время имеет в виду.

Богданов: – Опыта соправительства буржуазии и социалистов ещё нигде в Европе нет, тут есть над чем задуматься.

– Но и опыта диктатуры пролетариата тем более нет.

– Если буржуазия уйдёт из правительства – Европа откажет в кредитах.

Кротовский: – Какое ж может быть революционное правительство, если даже у социалистических министров все исполнители и департаменты будут буржуазные? Революционных администраторов у нас нет, потому и есть над чем задуматься.

А холодный твердочелюстный Дан – без Чхеидзе самый тут старший. Хоть решение и принято (впрочем, конференция меньшевиков впереди), он не верит в него и отвергает всё равно:

– Буржуазия потому так настойчиво нас приглашает, что хочет переложить все возникшие осложнения на плечи демократии. Вот наша обстановка: справа – враждебная буржуазия и вся обывательская масса, потенциально контрреволюционная, затаившая ненависть к демократии. Слева – подавляющее большинство справедливо настороженного пролетариата. Впереди – империалистическая буржуазия Англии и Франции, со всеми их подголосками, и они уже начали поход на русскую революцию. Добровольный уход крупной буржуазии от власти, Гучкова, Милюкова, – это рассчитанная ловушка. Эта одна из форм наступления на демократию: «пусть возьмут власть и сломят себе шею!» Надо очень ещё подумать. Сейчас гораздо большее мужество требуется – не войти в правительство, чем войти.

Брамсон убеждённо:

– Нет-нет. Решение принято, проголосовали, это не пересматривается. Да, вот так парадоксально: опороченный за время войны бургфриден сейчас необходим русской революции. Не в ловушку нас зовут, а буржуазия не может не видеть, как стремительно организуется демократия, – и этому процессу она ничего не может противопоставить.

Церетели, даже мимо ушей пропустив мрачный монолог всегда мрачного Дана, отвечает Гиммеру:

– Вы присутствовали и слышали: вся программа правительства – и будет теперь наша программа, зачем нам ещё большинство? Наоборот, мы составом правительства именно демонстрируем трудящимся массам, что в общей национальной жизни буржуазные классы ещё сохраняют большое значение. А крестьянство? Опыт социалистического правительства ещё не испробован и в самых передовых странах, мы не можем быть первыми.

Да Гиммер – больше из наблюдательного задора, он и понимал, что не переспорить. Но раз напомнил Церетели программу, так —

– Всё-таки это совершенно изумительно: как они покорно проглотили все социально-экономические преобразования!

– И это самое важное.

Гоц: – Потому что кадеты в который раз показывают своё безпринципное приспособление к обстоятельствам, отказ даже от партийных основ. Как они сменили монархию на республику или поддаются национализации земли.

– Вот пусть теперь кучка грюндеров поплатит чистоганом – мы проверим их патриотизм. С социальным фаворитизмом им придётся расстаться.

Пришли раскладывать салфетки в кольцах, подставки под ножи.

Оставался со вчера ещё один недоспоренный вопрос: будут ли министры-социалисты ответственны перед Советом?

Но приближалось к обеду, настроение легчало – и разговор перешёл на конкретное же, чёрт возьми, распределение портфелей. И это оказался интереснейший разговор.

Милюков – ясно уходит, да мы его не потерпели бы. С его отставкой – фронт империализма прорван. А – кто вместо него? Сам Львов? Терещенко? А как замечательно было бы забрать иностранные дела социалисту.

Но решительно некому.

Пошутили:

– Как? а Скобелеву?

Скобелев дураковато улыбался. Он и был уже весь апрель как бы министр иностранных дел Совета (только без языков).

Кто-то насмешливо крикнул:

– Суханова!

Усмехнулся криво и Гиммер. А насмешка-то это была богата содержанием: а чей Манифест 14 марта? А чьи руководящие идеи всей Февральской революции?

– А Милюкова что ж, оставим на просвещении?

– Вон его! Прочь!

– Нет, не скажите, Милюков всё-таки из главных могильщиков старого строя, просвещение он заслужил.

А военных дел? Тут как-то против Керенского уже не спорили.

– Но, – отметил Гиммер, – и нельзя засчитывать Керенского в наших советских кандидатов. Он – сверх.

А кто заменит Керенского на юстиции? Было мнение – Малянтович, и уже запрашивали московский Совет, но там не хотят, чтобы в министрах были москвичи.

А пожалуй, никакая перестановка в шахматах и шашках не так увлекательна, как эта возможная перестановка фигурок с портфелями.

Но, во всяком случае, мы не должны допустить, чтобы буржуазия просто выбросила нам остаток портфелей. Вот – морской министр, кто? Надо его забрать.

Предложили и тут:

– Скобелева.

Скобелев из весёлого лица корчил задумчивое:

– Холодный рассудок велит идти в министры, а горячее чувство молчит.

А ещё не обойтись без министерства труда.

И опять же предложили Скобелева.

Беседа стала распыляться.

Пришли принимать заказы из меню.