Текст книги "Красное колесо. Узел 4. Апрель Семнадцатого. Книга 2"
Автор книги: Александр Солженицын
сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 63 страниц) [доступный отрывок для чтения: 26 страниц]
145
Алина. «Обвинительный акт».
День перестал отличаться от ночи: клубится мрак непроглядный и ночью, и днём. Весь мир стал – страдание, цвет его – чёрный, это переклубливается в нём, и кажется, уже не может пробиться просвет или найтись опора.
Всё одни и те же мысли плыли через неё, и только их она слышала.
Что именно произошло – Алина и сама не могла назвать. Что именно происходит, какие выходы тут станут искаться – охватить недоступно. Но, с её тонким ощущением вообще чувств, Алина догадалась, что внешние условия, вот и совместная жизнь, вот и все его новые заверения – никакие не могут помочь: что между ними двумя рухнуло непоправимо.
Алина всячески отгоняла эту мысль, не признавала её, не верила ей, но – чувство такое пришло: что жизнь её разгромлена, раздавлена навсегда. И теперь – изобретай, уступай, прощай, забывай, а вернуть прежнего всё равно нельзя.
Она была – его царица. А – кто теперь?
Он не хочет это вернуть.
У Чехова прочла: «Как я буду лежать в могиле один, так и живу, по сути, один».
Мо-ги-лёв.
Могилёв – и стал её могилой.
Рухнуло непоправимо, придавило безпомощную Алину, и она лежала как в параличе, а когда не лежала – то как лежала, и когда не ночь, то как ночь, всё смешалось неразличимо. И эти безконечные часы суток оставались силы только осознавать свою безысходную трагедию. У какой женщины ещё когда была такая ужасная судьба: ведь он всю жизнь её любил, и сегодня ещё любит, – а рухнуло. Когда не любят – легче, отваливается. Но – любя??
Его надо бы сотрясти, чтобы он очнулся.
Но – как его пронзить?
Он даже стал избегать разговаривать. Внешне соглашается – лишь бы не слушать.
А вот что – все эти муки перенести на бумагу. И дать ему читать.
Мой Обвинительный Акт– так и написать вверху листа. И каждый упрёк, который жжёт невыносимо, записывать под следующим номером.
1. Ты унизил меня не только изменой – но ты растоптал… Ты перестал ценить и понимать, какая хрупкость тебе была доверена…
От страданий иногда отнимается соображение. Но надо изложить ему отчётливо, он должен знать мои терзания.
2. Из-за тебя… И эту самую большую мою жертву… никогда не оценивая и не возмещая…
Боже, как жалко свои задушенные возможности! Напишешь-напишешь – и хлынут слёзы.
3. А что ты вообще дал мне за всю жизнь? Ты лишил меня простора! Ты сделал меня своей послушной тенью.
Говорили Алине: «Ведь вы же – личность, зачем вы так растворились в нём?» Зачем?.. жена да подчинится мужу?.. Да можно сказать: она никогда не жила так, как бы ей хотелось. Всегда – не все потребности бывали удовлетворены.
Ты не поддерживал моих увлечений… Ты гасил мои порывы… А мои порывы – это лучшее во мне. Но если не удалась твоя жизнь – почему нужно замыкать и делать безцветной мою?
4. А чем когда-нибудь тыдля меня пожертвовал? Какойты совершил для меня подвиг?..
Есть упрёки, уже не раз брошенные ему в лицо. А есть – непрорвавшие, как нарыв, они-то и мучат больше всего. А никому не выскажешь, неловко и Сусанне. Так пусть – ему!
5. Ты убил во мне все желания одно за другим – кроме одного, которое разгорается, оттого что после твоей измены оно открылось ненасыщенным. И оттого, что оно оскорблено…
Ах, если бы мне больше легкомыслия в молодости и потом – мне не было бы так тяжело сейчас!
Как прогнать мучительные мысли? Сядешь и растравляешь себя си-минорной похоронной сонатой Шопена. Нет, жить мне, по-видимому, больше невозможно. Это – ужас, которого человек не может вместить! Безумствую от мысли, что он не томится по мне, как я по нему. Оправдать его может только полная неспособность понять женскую душу.
Нет! Ничто не может его оправдать! Иногда – припадки бешеной ненависти к нему! Чувствуешь в себе силу на зло, какой никогда не испытывала. Он ещё не знает, как обманутая женщина умеет мстить!
Да, мысль о мести, ещё пока неизвестно какой, взялась подсвечивать ей в этой тьме – ободряющим угольком. Когда вздумываешь о мести – сразу чувствуешь, что сильнеешь. На месть – ещё найдутся силы! Цепкие силы пробираются между чёрных клубов. Если он своих желаний не сдержал ради жены – почему должна сдерживаться жена?
Но ревности – он не умеет ощущать, у него плоская сухая душа. Ревности – в нём не расшевелить.
Отравиться? – было бы легче всего. Но это не была бы настоящая месть. Он – не достоин её смерти.
Как и жизни её не достоин.
Бьёт и бьёт одна мысль: он мною пожертвовал! Он мною пожертвовал!
Хотя иногда облегчение: намного легче, когда видишь, что и он тоже мучается, ему тоже трудно досталось.
А иногда и его страдания уже не утешают, уже не кажутся доказательством любви.
… Да я, по сути, больна… Я не просто срываюсь, я больна.
Да! И он же бросил это слово: «клинический случай». Так он – понимает?..
Он – понимает! Так тем он виновнее!
Да, больна! И не Обвинительный Акт – надо спешить записывать симптомы болезни, чтобы было что показать врачам. Тут помогут записи из дневника – хорошо, что всё время записывала состояние, сон, аппетит.
Этот замкнутый флигель, эта бездеятельность, оторванность от людей – меня погубят. Обстановка в этом флигеле уже невыносима, всё – отвратительно, до чего ни дотронуться. Переездом в Могилёв я себя и погубила. Каждый день здесь – уносит год моей жизни. Как я извелась! В здоровом состоянии как бывает приятно проснуться и порываться к делу. А теперь – одно отвращение.
Нет, надо срочно советоваться с врачами: что нужно? Лекарства? массажи? разнообразные впечатления?
Не потерять мужества и спасти сама себя. Методически записывать разные случаи с собой, эти внезапные перемены настроения, чтобы всё это можно было бы сопоставить, и по такому развёрнутому объяснению станет ясно врачу.
Выздороветь! О, как хочется выздороветь! Ничего больше не хочется больной душеньке!
Чтоб над каждым делом не распускался чёрный лопух безсмыслицы: а зачем?
146
Ковынёв. Сойдётся ли Зина с казачьей жизнью? – Сейчас не звать. – Телеграмма о смерти брата.
Сколько уже раз Фёдор и приезжал, и уезжал из своей станицы, да не меньше двух раз в году, и в эти военные тоже, – и почему-то каждый раз при отъезде натеняется страх: что-то случится в будущем, и он больше в станицу не вернётся. Ничто бы не должно помешать? – а каждый раз не знаешь. Летом на садах ляжешь вопрокидь или сидишь на лавочке, – такая тишина, лёгкость, пушистость, меланхолически воркуют горлинки в вербах, по небу еле перетягиваются редкие перистые облачка, и такая вдруг охватит тоска: милые садочки, до свиданья! Убогий и милый, неотрывно родной мой угол! сторона родимая, где пупок резан, – не вечно возвращаться мне к тебе. Смерть? Мысль о ней почему-то всё чаще тревожит. Хотя ведь не стар ещё, полусотни нет. Хотел бы молиться? – нет сил и молиться. Если приедешь в Глазуны под Пасху – сходишь, может быть, к заутрене, когда все. А в иной раз – так звон со старой колоколенки только раздражает: слишком долго звонят. Сходишь на могилки родителей – поцелуешь, погладишь кресты, а сердце – нет, не плачет, не дрожит, – зарастать стало?
Но и как безрадостно: все мы, все мы туда пойдём. А теперь ехать в станицу – с Зинушей?! Сговорено…
А – робость настигла. И опять не решиться никак.
Вода – спáла, каждому ясно, хоть и из газет, – и Зина уже с чемоданом собранным, все юбки-блузки разглажены, ждёт вызывной телеграммы. Она уже по первой его телеграмме заподозрила: ведь он – в Новочеркасске, а сюда путь не загорожен, а там дальше поедем вместе? И – видит её Федя в тамбовском знакомом домике, будто и сам там опять, вот видит вочью перед собой её строго-пламенный взор – и трудно выдержать, Федя отводит глаза.
А вызвать вот – не хватает последнего душевного усилия. В Петербурге казалось – решился. А на Дон приехал…
Сейчас в станице будет больше всего хлопот с садами. Любит их Федя, подкупил к своему надельному ещё и смежных. (И ещё покупал у станичного схода за 50 рублей неиспользуемый школьный участок – под опытное виноградарство и садоводство, но не разрешил окружной атаман.) Сейчас время – сады обмазывать, а после цветения – опрыскивать, а молодые посадки поливать, и вечный страх, не появился бы долгоносик, а то какие-то мотыльки налетают, прямо землю застилают. Есть обильные вишни, яблоки, есть груши, сливы, слабые абрикосы. А тут пора виноград открывать, уже пускает ростки, а там ставить колья, привязывать. И всё ж от погоды: как прошлый год в это время лили дожди что ни день, все улицы в воде, палисадник заплыл, – а то нет дождей, нет! это донское: и туча чёрная проплывёт – а нет ни капли! сушь, ветер, с утра уже печёт, корма выгорают, мотыки об землю звенят как косы, да не было бы пожара. А свежеет к вечеру воздух – стерегись заморозка, не пришлось бы этой ночью костры из мусора разводить. А то смотри – арбузы не взошли, по старой посадке нужна новая. А ещё ж – на огороды баб искать. Да плести плетни, обгородить леваду и гумны. (Да даже одно, как не подумал раньше: что уборных в станице отроду нет, оправляются на базу, на забазье, – как это Зине вымолвить?) А у лошади одной – вдруг глазное что-то, у другой экзема, – давай зелёное мыло да цинковую мазь. Да со всем же скотом сколько хлопот, да молочные скопы…
И разве же Зина сколько-нибудь вместит все эти заботы? Ей они – что?
Сестра Маша одна – колотится и колотится. Не всякому работнику прямо прикажешь: ещё угодить надо, как ему хочется делать. А за садом ухаживать – верно говорит: что детей растить. И с болью торгуется Маша за каждый федин рубль: «Теперь народ остервенился и в деньгах сытости не знает». Вот – брат приедет, всё сам рассудит, верно ли делала. А по теперешнему времени ещё и запас набирает: 12 пудов сахара да 6 пятериков хорошей муки, а уже и страх: «Будет реквизиция – у нас возьмут».
И все эти годы – тянет Маша одна, одна всё семейное, и шлёт Фёдору грамотные точные отчёты. А сил с годами у неё не прибавляется: уже еле ноги таскает, голова болит, а при покосах, в рабочую пору так и ревёт от неуправы.
А ещё ж от Дуни – крест да терпение. Глупые дикие выходки – и не спросишь с придурошной, а ей уступать, только так и поладить.
А был момент, когда Александр потребовал выделить ему долю. Фёдор только ахнул: да кто тебя подменил? Неужели я у сестёр, курушат беззащитных, дам отнять последний кусок?
Александр – подчинился, ибо всем им Фёдор как отец, и этого тоже в люди вытянул. Александр и жене Шуре подчиняется: не стало где няньку нанять – он придёт домой из лесничества и при детях за няньку. Слаб он, а может и прав, когда говорит, что и все Ковынёвы духом слабы, слабеем в минуты тревоги, да и хозяйствовать не можем, не кулацкая у нас натура, а многое наше достаётся другим людям.
Отчасти и так. Сам Фёдор хозяйничал бы всей душой – а вот жизнь оторвала.
А ещё же Петьке, вот, 12 лет. Где каких детей Фёдор народил – мало знал, одного отдалённо, в нищете, его матери посылала Маша посылки, – а Петьку тут, в Глазуновской, подбросили на порог, и по расчёту – тоже федин, так и взяли его, и Маша ему – «мама». Но и тоже недогляд: отвечает ей резко: «Двойки пережила и кол переживёшь», бьёт на самостоятельность, усть-медведицкому репетитору отвечает – лёжа на диване. Хотела бы Маша видеть в нём теплоту – но, жалуется, лишь искры малые. Но и: только прошу, от Петушка меня не отрывай, в нём одном моё утешение и моя жизнь, а что я за это получу от него – Бог ведает, но без этого не могу.
Отца-то – слушается. Но хозяин из него – вряд ли будет.
И вот в это всё – как же Зинуша войдёт? Что она поймёт? Что возьмёт себе на плечи? Фёдор всё рисовался ей с козырной стороны – педагог, писатель, думец, всероссийский человек. А на самом деле – обременён семьёй, хозяйством, да почти потерян, да почти и стар. Сёстры – сироты, одна с порчей, другая никогда замуж не выйдет. И куда тогда Петушка – в Питер? А для Маши: пропал Петька при чужой матери! Ведь и не отдаст…
Маша – всего лишь сестра, но по своей беззамужней преданности она уже и не могла бы видеть брата женатым. Она всегда зовёт его на июль-август сторожить яблоки в саду, и нá тебе подстилки и подушки, принимай там девок ли, баб, – но федина женитьба разломала бы всю её жизнь. А иные женщины, не подумав, пишут Фёдору по станичному адресу. А в Глазуновской, сердясь, что Ковынёв прописываетсвоих станичных в газетах, ещё нарочно шлют анонимные письма, да прежде, чем до Маши дойдут, уже и вся станица как-то знает, почтмейстер читал вслух открытку – и все ржали: «Невеста вашего брата это лето проведёт с вами. Как-то на вас отзовётся?» И, заболев от этих вышучиваний, Маша пересылает в Петербург: «Чтоб не было тобой сочтено, что я скрываю письма. Что это за путешественница? Напиши, для кого я должна буду летом открыть двери так любезно? Судя по штемпелям, невеста недалеко и живёт. Не думай, что меня это злит, я смеюсь, но на старости лет попадаю в такое положение…»
И все эти неосторожные шутки – как перцем на рану вот именно сейчас, когда надо ехать с Зиной. Вот и получится – «путешественница»…
Да с зининым язычком, подколет при Маше…
Нет, не примут её сёстры.
Да Маша – и никакой жены не примет, не то что русской – и казачки.
А позвать – только на пробу?
И видел зинино лицо разгневанным: «Зачем ты звал меня? Чтобы твоя сестра решала нашу судьбу? Чтоб унизить? Вы, казаки, – дикари какие-то!»
Нет, не поймёт она Дона. Ни – чтó этот клинышек есть, между Доном и Медведицей!..
Дона – она не поймёт. Да в такое время, когда забурлило вот. Когда и Фёдор сам, уже неделю после съезда, всё кружится в Новочеркасске: встречи, обсуждения, гуторка, гуторка к майскому Кругу. Становится на ноги Батюшка Дон!
А что из этого будет? Сами донцы не внемлют, и Ковынёв не объемлет, – а разве русскому понять?
Есть донцы – круто гнут: отделяться – и всё тут.
Да нельзя ж по живому отрезать, станичники!
Но и вольность донская – должна сильно расшириться, да.
Ещё вгоряче доспаривают на улицах, не вырвешься, – а вода уже схлынула, все дороги открыты – и, не откладая, в Глазуновскую спеши – чтобы выбрали же тебя на Круг.
В этот бурлёж – и правда же Зина никак не вмещается.
И чем ближе ехать, чем тесней, тем невозможнее, и самому уже невероятно: как же мог так легкомысленно обещать?
Потом когда-нибудь? осенью? (Отложить – оно легче.)
Но – страшно ей объявить!
Да она уж, наверно, по всей заминке предчувствует, что – не ехать.
Стыдно. И сам себе противен.
И тогда – потерять её совсем? Уже не увидеть никогда?
В уме ли 47-летнему – отталкивать молодую, любящую? Где он столько счастья найдёт?
Но и облегчение есть: опять свободен.
Вот сейчас – она ему дороже всех прежних встреч.
И сколько он горя ей наделал – кто загладит?
Но – как с разогнанного поезда, не может он из своей жизни выскочить.
Надо валить – на общий разлом: тут – разладно сейчас, а вот на обратной дороге заеду к тебе в Тамбов.
Ещё по улицам, до телеграфа, он мог думать и передумать, как ту телеграмму сложить.
Но постучал коридорный – и подал ему другую телеграмму. Из Брянска:
«Александр убит взбунтованными рабочими. Шура».
Вот это – дубиной в лоб!!
Ах ты, мой братец меньшенький!! Ах ты, мой обречённый!
А ведь это в твоих глазах отмалу было…
147
Отставка Гучкова освободила пути Керенского. – Генштабистов на помощь. – Отманеврироваться от разбоя анархистов. – Правительство закисает. – Керенский в Исполкоме. Доклад его о неизбежности коалиции. – Объявляет в Александринском театре: правительственный кризис устранён.
Это был искренний вопль отчаяния – позавчера, к фронтовым делегатам. Минута слабости. Обида и безнадёжность разрывали грудь, и переставал Керенский верить в восторженные крики людей и их клятвы. Всё, казалось, – почти потеряно, цветы революции – облетевшими до конца. (И буржуазная печать возликовала: вот, и сам Керенский подтверждает! кто теперь осмелится сказать, что тревогу вздувает «перепуганный обыватель»? А своя эсеровская была поражена и опечалена: крик переутомившегося человека, наш товарищ на миг попал под влияние мрачного гипноза, но, конечно, снова ступит на путь самоотверженной деятельности, – не дошла же нынешняя обстановка до хлыста и палки!)
И вдруг вчера два крупных освобождающих события – отставка Гучкова! и полупатриотическое воззвание Исполкома к солдатам фронта.
Отставка Гучкова – до чего же развязывала руки! сколько лишних усилий отпало. (Освобождение пришло с неожиданной стороны, всё искали, как отделаться от Милюкова.) Развязывала двояко: открывала свободным место военного и морского министра! – и травмировала Исполнительный Комитет в их затянувшихся колебаниях о коалиции.
И орлино увидел Керенский: теперь или никогда! Теперь или никогда будет спасена революция! Теперь или никогда будет пересоставлено неудобное правительство!
Текли часы – каждый алмазного веса. Был Керенский и на заседаниях кабинета – но не там, о, не там решалась судьба будущего. (Только надо было задержать возврат Милюкова из Ставки, сколько можно, чтобы не мешал.) Временное правительство со всеми потрохами и так было у него в руках. Свой министерский перелёт надо было быстро готовить по линии ИК и по линии Ставки, чтоб они не оказали препятствий. Ставка не сразу давалась: тут не поможет телеграфный аппарат, а ехать некогда. (Но там служит свой шурин Барановский.) А вот как пригодился дальновидный мартовский шаг – тайная ночная встреча с младотурками из Генерального штаба: вот он, нужный мостик сейчас, и нужная помощь в дальнейшем!
Ещё одну такую встречу – вечером, вчера. Собрал их автомобилями под покровом воскресной ночи к себе в министерство, опять – Якубовича и Туманова, а Половцов в отъезде. (Теперь – и без Ободовского: стоустая молва в первые же часы стала называть того кандидатом в военные министры, так – не надо!) И говорил с ними вполне откровенно: они будут ближайшими советниками военного министра. А от них требуется: в понедельник же утром отправиться в ИК: что военное министерство обезглавлено; по имеющимся в генштабе сведениям, примеру Гучкова могут последовать и Главнокомандующие фронтами – Гурко, Брусилов. И просят они Исполнительный Комитет обсудить и принять меры, чтобы кризис был разрешён наиболее безболезненно и быстро. Это будет сразу достигнуто, если место Гучкова займёт Керенский: сейчас важны не сугубо военные знания, а общерусская популярность фигуры. Военный министр и не должен быть военным лицом: он решает вопросы общей армейской политики. (А Гучкову не предложить ли стать помощником военного министра по техническому снабжению? Пригодился бы его опыт. Но не согласится ни за что.)
И сегодня Якубович и Туманов пошли утром, и так сработали, всё правильно. И Исполком был впечатлён.
Да даже лишние, может быть, предосторожности: с каждым часом Керенский видел, что нет ему реальных соперников, дорога открыта. Поливанов? Маниковский? – нет, им сегодня не пройти, их карьера отслужена.
Колотилось сердце от невиданной ответственности, но и предвидения невиданных побед! Вот тут и послужит воззвание ИК к солдатам – армия возродится, укрепится, и мы ещё повторим сказку французской революционной армии!
От одного, другого своего заместителя не скрыл и в министерстве, что скоро от них уйдёт. Пусть, слухи тоже работают.
Даже бóльшая забота теперь была – не как приобрести пост, но чтоб Исполком вообще не сорвал коалиции.
Однако в министерстве юстиции вцепились свои дела: проклятые эти эпизоды с анархистами. Приехал Переверзев и докладывает. Из-за дома Лейхтенбергского долго спорили с коломенским комиссариатом. Комиссар милиции большевик Харитонов не пускал внутрь представителей судебной власти, и даже герцогского управляющего, ссылаясь на слово, данное анархистам, а внутри дома, мол, всё в порядке, он знает. Наконец, после многих часов препирательств, вошли – и обнаружили всё разорение. Возвратившийся герцог оценивает убытки не меньше как в полмиллиона. Бриллиантовые кольца, коллекции табакерок, портсигаров – всё исчезло. И много буфетного серебра увезли. Уж не тащили в автомобиль тяжёлого серебряного сундука, но не упустили сорвать с него золотые монограммы. Похищены дорогие изделия мастеров 1812 года. На вскрытии несгораемых шкафов – работали профессиональные воры, и сейчас уголовная милиция уже знает личности троих, но задержать их не решается без специальных полномочий, опасаясь анархистов.
И – отказываются анархисты выезжать из дачи Дурново. И захватили особняк за Невской заставой у лакового завода, повсюду натыкали чёрные флаги, – и администрация безсильна их выселить.
О, дьявол, какая нудная, скандальная и, главное, несвоевременная история! Сейчас, когда взвешиваются судьбы государства, – только и разбирать эти базарные эпизоды и пятнать себе имя.
Хорошо, пусть пока, на несколько дней, всё останется так. Арестовывать – никого не надо… Мы (вы) уже и так наделали довольно ошибок с расследованием событий 21 апреля.
И ещё же событие в министерстве юстиции: старшему курьеру – 25 лет службы, и министр обещал быть. Собрали всех курьеров, Керенский вышел в сопровождении своих заместителей, произнёс речь. Ещё один курьер – ответную речь.
И – ринулся на квартиру к князю Львову, где уже давно заседали министры. По грозности дня – оставили Мариинский дворец пустовать, отменили рядовые заседания, там покою не дадут военные делегации, текущие дела, – заседали тут приватно.
Но и сюда добрались: звонили князю служащие из дворца. Именно почему-то сегодня, как назло, явилась в Мариинский дворец группа ремонтных рабочих и заявила, что, по давнему распоряжению Исполнительного Комитета, во всех ведомствах, и в Мариинском дворце тоже, должны быть сняты портреты всех царей романовской династии. Князь Львов сперва расстроился, пытался по телефону остановить, он никогда не слышал о таком распоряжении, и почему именно сегодня, и при чём тут Пётр и Екатерина? Но старший рабочий настаивал – а тут явился Керенский и даже взорвался: о чём вы препираетесь, как не стыдно? Нам надо Россию спасать, а не эту рухлядь!
И – заседало правительство тут, а там – огромные золочёные рамы составляли пустыми в коридорах, а портреты уносили прочь.
Тут – второй день оспаривали и шлифовали ответное заявление правительства по поводу самовольного выхода Гучкова. Многое уже смягчили. Керенский бы не стал смягчать, но это – уже и не принципиально, всё время у всех – не тот масштаб. Правительство напоминало населению, что его Обращение 26 апреля – государство в опасности и напрячь все живые силы страны – было принято в полном согласии с Гучковым. Но, не ожидая разрешения поставленных там вопросов, Гучков через три дня признал для себя возможным единоличный выход из правительства – и сложил с себя ответственность за судьбы России. Однако Временное правительство, по долгу совести, не считает себя вправе сложить бремя власти и остаётся на своём посту. Оно верит, что с привлечением к ответственной государственной работе новых представителей демократии – восстановится единство и полнота власти.
Вот именно. Министры – ничего не могли решить. (Да все – калеки, кроме Терещенки и Некрасова.) Из Москвы вернулся Мануйлов – ничем не помог. К восьми вечера ожидали Милюкова и Шингарёва из Ставки.
Ключ к проблеме ложился всё равно в руки Керенского. Оставил их заседать – и помчался к началу заседания ИК. Товарищ председателя Совета, два месяца Керенский игнорировал Исполком, если появлялся в Таврическом – то миновал их комнаты. А теперь вот – прямо к ним, со всем эффектом и всем весом.
С большим рыжим кожаным портфелем (серебряная накладка с гравированной дарственной надписью). Ни в прямом, ни в переносном смысле у членов ИК не было сравнимого портфеля. И Керенский положил его на стол как неопровержимый аргумент. И нервно щёлкал замками во время своего доклада.
Он – именно доклад сделал им, и обстоятельный. Что и сколько помнил (не готовился) о делах военных, морских, продовольственных, финансовых, промышленных, транспортных. Наш государственный долг – 40 миллиардов, одних процентов в год мы должны платить 2 с половиной миллиарда. Всё дальше падает наш рубль в Финляндии, и уже стал падать в Дании. Надо решаться на обложение военной прибыли, сверхприбылей. Подписка на заём, несмотря на всю шумиху, дала очень скромные результаты. Да возможно придётся эвакуировать петроградские заводы на Юг. Сырья и топлива настолько остро не хватает – нет другого выхода, как государственное вмешательство в частные торгово-промышленные отношения. Нужен государственный контроль, какого до сих пор не бывало. Уже объявили кожевенную монополию, угольную. Растут конфликты в промышленности – необходимо министерство труда. Из-за роста заработной платы – на миллиарды удорожается производство. Расстраиваются и водные пути от конфликтов о рабочем дне, о расценках. О солдатском самоуправстве на железных дорогах – вы знаете все. Железнодорожные тарифы приходится повысить на 200 %. Обещанных американских паровозов мы в этом году на рельсы не поставим.
Да всё они знали – о недорубе лесов, о недосеве полей, непривозе деревней хлеба, пустых продовольственных складах. А – захваты земель? А какая чехарда в местной администрации – если только ещё начать о ведомстве внутренних дел? У правительственных комиссаров – самое неопределённое положение. Везде – самовольства, самосуды.
(Он – пугал их, но не пугался сам нисколько. Он знал, что теперь – всё преодолимо, только надо вызвать энтузиазм масс, только надо уметь обратиться к народу. А в чём-то проявить, наконец, и твёрдость.)
Да он знал, что убеждать-то ему надо почти только меньшевиков, потому – экономикой. А свои трудовики – давно убеждены, и эсеры всё более. А большевиков – и пустое убеждать.
Правительство – уже не работает, оно только обсуждает своё положение. Гучков ушёл как с гибнущего корабля. На очереди – уход других министров, может быть Милюкова и Шингарёва. Возможен уход Главнокомандующих, это – паралич армии. Тогда, очевидно, придётся уйти и мне. (Кажется, уже достаточно прорисовалось, что военное министерство больше некому передавать.)
– В такое время, товарищи, не стоит заниматься партийными счётами и разногласиями. Сейчас не о платформах надо говорить, а спасать Россию. Единственное спасение – реорганизация правительства. Мы с вами должны добиться единства революционной власти. И демократия не вправе уклониться.
– А если вместо этого усилить контроль ИК над правительством?
Контроль, и только контроль, не даст выхода из положения. Это значит – всё останется как есть. А нужны новые формы. Призвать к власти доверенные демократические элементы.
И видел, что произвёл – шок, что уже выиграл: коалиция будет!!
Гиммер и Дан спросили: а какие именно портфели и сколько могут быть переданы демократии?
(Тут – не связывать себе рук!)
– Сейчас надо решить вопрос – принципиально. А вдаваться в детали – пришлось бы мне от своего имени, не от имени правительства.
Но – слишком много партийных оттенков. Около десяти вечера решили: расходиться для обсуждения по фракциям.
Однако Керенский – уже по Церетели видел успех.
И покатил его автомобиль опять на Театральную. Тут – всё сидели, заседали без успеха, уже с Милюковым и Шингарёвым. Милюков был надутый и красный, вот взорвётся.
За отсутствие Керенского сюда приезжал объясняться и уехал Гучков.
Меньше прощаний – меньше слёз.
Внутри всё взыгрывало – так уверенно Керенский шёл к триумфу.
Не досиживал тут – придумал кинуться в Александринский театр, пока там ещё не кончился концерт-митинг, обслуживаемый Волынским полком.
Здесь только что выступал Тома (отчаянное положение союзников, больно поражены вестями о братании), ему пели марсельезу, аплодировали.
Но тут – в зал вошёл Керенский. И началась овация – пятнадцать минут ! Четверть часа!! – он сам в жизни не испытывал такой.
Как его любили!
Взошёл на сцену и решил объявить: кризис устранён! Правительство чувствует себя твёрдым и крепким. Близок день, когда его состав укрепится новыми силами из среды демократии! Предвидится соглашение с левыми группами о коалиционном правительстве!
Какой новый взрыв аплодисментов! Какое ликование!
– У нас и мысли никогда не было о сепаратном мире. Мы заключим мир тогда, когда этого захотим, вместе с нашими славными союзниками!
И – прямо тут же пошёл в дипломатическую ложу. (Надо было ещё раз удостовериться, что Бьюкенен в решающий момент поддержит кандидатуру Терещенки. Теперь ведь только и оставалось – сшибить Милюкова.)
