![](/files/books/160/oblozhka-knigi-rossiya-v-obvale-302114.jpg)
Текст книги "Россия в обвале"
Автор книги: Александр Солженицын
Жанр:
Публицистика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)
13. В ЧЕЧНЕ
Не многие в нашей стране помнят, а большинство и не знало никогда, что чечены в гражданскую войну поддержали большевиков, с резнёю казаков. В награду им и в кару казакам уже в начале 20-х годов Дзержинский производил насильственные высылки казаков из Сунженского округа и со среднего течения Терека (правый берег), и селения эти становились чеченскими. (Правда, вскоре, с укреплением советских порядков, чечены и восставали). В 1929 передали Чечне и Грозный, населённый почти сплошь русскими и до этого года входивший в Северо-Кавказский край. Но в 1942, с приближением гитлеровских войск, в поддержку их, у чеченов-ингушей было восстание – и это-то определило их дальнейшую высылку Сталиным. В 1957 Хрущёв придарил возвращённой Чечне казачье левобережье Терека. А много русских продолжало жить и в степной части правого берега. (По переписи 1989, в Чечне жило 0,7 млн. чеченов и 0,5 млн. не-чеченов.)
Погромы, грабёж и убийства не-чеченского населения начались в Чечне уже с весны 1991 (и не встретили противодействия Москвы). Тем более чеченские лидеры и активные боевики не упустили использовать государственный развал осенью 1991. Дудаев захватил власть и объявил ту независимость Чечни, которой чечены всегда настороженно жаждали. Ни к чему не готовое, лишённое исторического мышления российское руководство тут же импульсивно объявило в Чечне военное положение, но, через два-три дня сняв его по своему бессилию, только выставило себя в смешном виде. И уже тут первая загадка дальнейшего трёхлетнего бездействия: российское военное командование уступило самопровозглашённой Чечне обильное вооружение всех родов, включая авиацию.
С чеченами я был в казахстанской ссылке в 50-х годах. Там хорошо узнал и их непреклонный, горячий характер, их непримиримость к гнёту и высокую боевую искусность и самодеятельность. От первых дней чеченского конфликта (1991) было ясно, что для разбереженной, неустоявшейся России с раздёрганными политическими, общественными и национальными течениями военное столкновение с Чечнёй принесло бы огромные трудности, но, ещё более: мне казался бесперспективным политический замысел усмирить Чечню. Я видел разумный выход в том, чтобы незамедлительно признать независимость Чечни, отсечь её от российского тела, дать ей испытать существование независимой страны, но так же незамедлительно отделить прочным военно-пограничным кордоном, разумеется, оставив левобережье Терека за Россией. (Уже и в XIX так было, и ещё ярче показано теперь: для чеченов грабительские набеги и захват заложников, рабов и скотьих стад – это как бы их форма производства, при низком уровне собственного хозяйства). И положить же усилия принимать из Чечни желающих русских, а изрядную сотню тысяч чеченов-мигрантов, рассеянных по России в криминальной коммерции, объявить иностранцами и потребовать либо доказательства пользы их деятельности для России, либо немедленного отъезда. (Такой план я предложил в июне 1992 Президенту Ельцину при телефонном нашем разговоре Вашингтон-Вермонт, но беспоследственно. Тот же план я потом не раз предлагал в российской прессе и по телевидению – и тоже бесполезно).
Между тем потянулся трёхлетний период полного российского бездействия относительно отколовшейся Чечни. Какие-то могучие тайные интересы каких-то высоких сфер в Москве продиктовали поведение «как если б ничего не произошло». Всё такой же обильный поток тюменской нефти отправлялся на грозненский нефтеперерабатывающий завод, не принося России даже сравнительно стоимости этой нефти, разница кому-то доставалась, где-то делилась. Так же продолжались государственные дотации Чечне и все другие экономические и транспортные связи с ней.
А в самой Чечне разыгрывался необузданный террор против не-чеченского населения, да главным образом – русских. Чечены произвольно оскорбляли, унижали русских, грабили, отнимали имущество, квартиры, земельные участки, убивали, выбрасывали с этажей из окон, насиловали, похищали женщин, и мужчин, и детей из детских садиков, – многие так и исчезли бесследно. «Русские! вон из Чечни!» Раздались из Чечни русские вопли, русские приезжали с жалобами, стучаться в российские инстанции – но все три года те оставались безучастны. Ни административной, ни судебной защиты не было никому. И о судьбе этого полумиллиона не-чеченов – молчала вся российская пресса, столь теперь свободная, молчала все три года! И российское телевидение не показывало нам никаких раздирающих сцен и трупов – три года. И три же года благодушествовали самые знатные российские «правозащитники», выявляя хладнокровие нашего образованного общества. (За все три года мне известно лишь одно сообщение из Чечни в московской газете: что за первые полгода режима Дудаева в Чечне подвергся насилию каждый третий житель («Экспресс-хроника», 28.7.1992) – разумеется, не-чечен.) Это и была, как теперь говорят, этническая чистка, но из Боснии она стала заметна всему миру, а из Чечни – никому. Ни ООН, ни ОБСЕ, ни Совету Европы.
И как необъяснимо было до декабря 1994 безучастие высших властей российского государства – так же ничем не был объяснён, обоснован внезапный поворот: начать против Чечни войну.
Дальше наперебой соревновались – за счёт гибели тысяч и тысяч жизней – генеральская бездарность в ведении военных операций и политическая бездарность российского государственного руководства. (Если только к бездарности можно отнести вспышку триллионных финансирований восстановительных: работ в Чечне прямо на театре военных действий и в самом ходе их). Были инсценированы и всенародные выборы промосковской администрации в Чечне, до такой степени открыто подложные, что даже притерпевшимся за советское время носам это разило. (Позже, когда проиграли войну, – всю эту «народную власть» тихо свернули, даже не оговорясь).
Перечень преступных шагов российских властей в эту войну – неохватен. (И все – оплачены невинными жертвами.) Но выдающимся и необъяснённым шагом было: после басаевского террористического налёта на Будённовск в июне 1995 – не только отпустить саму банду, но и – немедля за тем добровольно отдать чеченам почти всю территорию, какую за полгода у них завоевали, – и опять начинать от исходной черты.
Во всю эту грязную кампанию не только российское руководство, но и немало голосов в России оправдывали продолжение войны необходимостью «сохранить единство России», а «иначе отпадёт весь Кавказ», а «иначе развалится вся Россия». Рассуждение импульсивное и без огляда на всю особость конфликта. Одновременно же с чеченской войной наша власть десятками других то действий, то бездействий разваливала Россию куда непоправимей. Да сдавши и Чёрное море, и Крым – разве удержать было Чечню?..
Отпуск Чечни был бы оздоровляющим отъёмом больного члена – и укреплением России. А цепь вот этих позорных военных неудач, обративших Россию в ничто под презрение всего мира, – вот это и был вернейший путь к развалу всей России.
Да ещё: сумели бы мы без генерала Лебедя вытянуться из этой войны? Полное впечатление было, что не осталось в России ни государственной воли, ни государственных умов – а так бы месили бойню ещё год, и месили ещё два. Лебедя погнали туда, чтоб он провалился в этой невыполнимой операции, – а он решился подписать капитуляцию в войне, не им затеянной и не им проигранной. (Те и виновны – во всём, а он виновен, что в поспешности перемирия – или в надежде на великодушие своего чеченского партнёра? поверил – притворился, что верит? – в гарантии разоружения чеченских боевиков, обусловленного выводом наших войск, и не вытребовал тысячу наших пленных из их ям и рабских цепей на ногах – тем наложив на Россию ещё один несмываемый позор).
И ещё же достойный армейский финал: чтоб удовлетворить гордость победившего (и уходящего от нас) народа – указанием Президента мы выбросили из Грозного две наши постоянно расквартированные там бригады, да посреди зимы! одну бригаду – в открытую морозную метельную степь, своих солдат не жалко. (Та бригада – и развалилась к весне).
Теперь спешили с уважением пожать руки тем, кто недавно грозил Москве ядерной расправой, «превратить Москву в зону бедствия», и террором по всем железным дорогам России, которая «не должна существовать», ибо «весь русский народ – как животные».
И – как же пережили эту войну русские населенцы Чечни? Более всего сгущённые в Грозном, они не имели, в отличие от многих чеченов, ни транспорта, ни денег, чтобы оттуда вовремя бежать. Из обращения русской общины Грозного весной 1995: «С одной стороны в русских стреляли и убивали дудаевские боевики, а с другой – стреляла и бомбила русская армия. В Грозном нет ни одной улицы, переулка, парка, сквера и квартала, где бы не было русских могил», – но газеты российские писали и телевидение показывало только потери чеченов. (О, справедливо звучали демократические голоса: «Как можно губить человеческие жизни ради сохранности Конституции?» – только странно, что этих аргументов мы не слышали от них ни 4 октября 1993, ни при русских гибелях в Чечне).
А после капитуляции о туземных русских полностью забыла и российская власть, и наша общественность, – и оставшиеся в Чечне тысяч сорок русских обречены на домирание и геноцид. Пишут в отчаянии: "Россия нас забыла. Помогите выехать! Кого не уничтожили войной, так теперь убивают целыми семьями и вывозят убитых неизвестно куда. Пенсий не платят: «идёт на восстановление города». "И стараемся мы уши заткнуть, что в Чечне, с которой мы подписываем благожелательный мир, – и посегодня держат русских рабов, продают и покупают их, – и не чеченская же власть в это вмешается.
Но и это ещё не всё: те тысяч двести-триста русских, которым удалось из Чечни бежать, обобранными и нищими, и они пробавлялись жалкой помощью от российской миграционной службы, – теперь, по окончании войны, увиделись российским властям – избыточной обузой. С начала 1997 им прекратили платить пособия, лишили права находиться в «пунктах временного размещения» беженцев – и предложили отправляться назад, в свою Чечню.
Тем завершается – нет, ещё и тут не завершается – вся широкая картина, как нынешняя Россия отказалась от миллионов своих отечественных пасынков.
И после конца военных действий всё поведение наших властей относительно Чечни поражало своей слепотой, несоответствием обстановке и даже пошлостью. То – одночасовым пребыванием на грозненском аэродроме. То – замышлением разграничительного договора с Чечнёй с небывалою широтой их прав, Да даже «пусть будет у них суверенитет», – так из-за чего же вы два года кровь лили? – «зато сохранится общее у нас с ними экономическое пространство» – то есть продолжится коммерчески-криминальное чеченское паразитирование на российском теле? Да даже, после кремлёвской задушевной встречи: «Чечня может стать нашим стратегическим союзником»… – вот находка! В 24 часа вышвырнули из «российской» автономии российское «представительство» (посольство?) – наша власть только утёрлась: в отношениях с Чечнёй она перешла все пределы унижения.
А Чечня что ж? Она откровенно ищет союза с Турцией, с мусульманским миром, с кем угодно, только не с Россией, – и лишь помедливает, ожидая от нас миллиардно-долларовых вливаний.
Чечня – вполне открыто, принципиально и последовательно отрывается от России, но теперь и с подаренным придатком казачьих терских земель. И нам границу теперь не по Тереку ставить, а вкапываться в плоской ставропольской степи: пожертвовали наши власти и целостью, и спокойствием Ставропольского края. И чеченский разбой, без труда, еженощно пересекает эту условную неохранимую границу, грабит приграничных жителей, угоняет скот, – так что казаки взвыли об оружии, хотят сами, уже без властей, обороняться, как и дагестанцы же рядом, – от своих кавказских чеченских братьев, несущих и им огонь и взрывы.
А российским властям остаётся что-то беспомощно мямлить. (Убеждённым же «демократам» – благоразумно теперь помалкивать. Как и мировым дипломатическим службам – лишь тихо выкупать своих заложников.)
Презренное завершение преступной войны.
14. И – ЕЩЁ, ЕЩЁ ОТМЕЖЁВАННЫЕ
ДЕРЕВНЯ – Не менее заброшена, отмежевана от Новой России.
Была сталинская Коллективизация. Результаты известны: деревню перебуровили, обезлюдили на 15 лучших миллионов, погрузили в аморфное состояние. Всё же как-то кряжистый наш народ перестаивал, даже и в гибельную советско-германскую войну. Тогда – не дадим забыть – напустили на деревню хрущёвское «укрупнение колхозов»: сводили по 10 колхозов в один – тем окончательно обезличили труд, расцвело разгильдяйство (ещё добавили уничтожение медоносных лугов под хилую кукурузу). – Потом, не упустим, наслали брежневскую ликвидацию «неперспективных деревень»; пустили в запущь обширные угодья Средней России (наверстаем в Казахстане хрущёвской целиной) и разорили жизнь ещё сотен тысяч укоренённого крестьянства.
Потом – не могли не пошириться и на деревню наши блудоумные реформы. Подготовлен был исторический анализ вопроса? искали талантливых решений? привлечено народное мнение, обсуждение? Да – ни-ни. В пылком раскиде бросили несколько скороспешных лозунгов – не обдуманных, не поддержанных материально, а дальше, за пиковыми достижениями банкостроительства, расхватом промышленных гигантов и яркоцветным изобилием импортной пищи, – вершители наших судеб уже не поворачивали голов к селу.
Одним из поспешливых и подражательных лозунгов (ещё горбачёвской эпохи) кинуто было: мгновенное создание фермерства! Привычные подхватники тотчас раскатили кампанию фермеризации: столько-то фермеров на область, на район, такой-то процент, – и стали выпекать в суматохе. Всё горькое это мучительство уже многократно, подробно описано в печати, не стану повторяться: и государственное ростовщичество в 213 % годовых, административные обманы, и взятки местному начальству, и выворачивающая волокита, и неокупаемый труд – и массовое разорение опрометчивых смельчаков.
А Указ за Указом нахлёстывали кнутом, как привыкли за 70 лет. И первейший был – ещё на пороге, 27.12.91: немедленно начать продажу земель с аукционов. Слава Богу, по нашей инертности на том Указ и захлебнулся.
Затем последовала директива ново-демократической власти (1992): срочно, в несколько недель, до весеннего сева, – приватизировать колхозы-совхозы, передать в собственность труженикам. Сказано – сделано: на дверях директоров и председателей сменили таблички на «глава акционерного общества», «председатель товарищества», согнали лишний раз колхозников, объявили: отныне вы – уважаемые собственники, каждому приходится по столько-то гектаров земли (не указанной, не названной, неизвестно где какая чья). И – ничего не изменилось, кроме как для самих аграрных баронов: они себе отмежевали изрядные участки самой лучшей земли и инвентарь по нетронутым ценам 1985 года, да ещё и освободились даже от прежней ответственности перед райкомами. (И западный мир аплодировал быстроте российской приватизации).
Но – валилась, валилась наша деревня ещё в следующий упадок. Удушающая петля тысячно вскочивших цен сделала бессмысленным производство молока (выливай на землю), мяса да и зерна: больше потратишься на горючее и за бесценок отдашь переработчикам, организованной оптовой скупки нет. И первое всеобщее движение пошло: забой крупного рогатого скота. С 1991 поголовье его упало вдвое, катастрофически, этого не восстановить и за следующее десятилетие. И если даже в свирепой коллективизации мы потеряли 16,2 млн. голов, то от «реформ» 1992-96 годов – 19,6 млн. («Общая газета», 13.11.1997, с. 3). И непрерывно сокращаются посевные площади, поля зарастают сорняками, бороться нет средств, от техники остались отрепья, в полях ежегод остаются неубранные хлеба и овощи. Забрасываются и забрасываются всё новые земельные пространства, тысячи гектаров пашенной земли (вспомним, что они ещё и захимичены, и затрамбованы тяжёлыми тракторами): нет и семян, нет рук – да и зачем засевать? стало бессмысленно. Уж тем более – никакой государственной поддержки бесценному русскому льну. Зарастают и лесные покосы. А восстанавливать потом – всегда дольше, чем разрушать.
И что же "акционеры"-колхозники? Сколько раз советское государство обманывало крестьян? – несчётно; сколько раз выполняло обещанное? – ни разу. В обезлюдевшей деревне всё меньше настоящей рабочей силы, а ещё меньше трудолюбия: зачем работать? Если продукты села никому не нужны, остаётся один смысл жизни: запить. «Акционерные товарищества» держатся в дремлющем состоянии: не работать в силу, но и получать огрызки. Живут люди от своих участков и от подворованного колхозного, растаскивают где что удастся, и в прежней неразгибной зависимости от колхозных князьков: смотри подсобит топкой, комбикормами. Как объясняет знаток современной деревни Б. Екимов: «Приросли к колхозу, оборви – кровь пойдёт».
А ведь дело не в форме земельной собственности, но в том, сколько средств (и ума!) вкладывается в землю. Переходить к мелкой собственности – надо прежде менять и профиль всего сельскохозяйственного машиностроения и обеспечить прокат-аренду техники. В Голландии и сегодня много сельскохозяйственных кооперативов – а дореволюционная Россия изобиловала кооперативами всех видов, до ссудосберегательных, маслобойные же мелкие кооперативы Сибири кормили всю Европу сливочным маслом высшего класса. (Большевики исказили: кооперативы – в колхозы, земство – в советы; погубили и то и другое). Да укрупнённое землевладение с повышенной технологией всегда и рентабельней. (Вообще в дореволюционной России было свободное соревнование разных видов производства и собственности: государственной, кооперативной, земской, крупной частной и мелкой частной).
Теперь закрываются в деревнях общественные здания, магазины, клубы, один телефонный аппарат не на всякую деревню. Закрываются и медицинские пункты, и школы. И детские голоса не во всякой деревне услышишь.
Так живёт четверть населения нашей страны. Ныне нашему обществу внушается, что отечественное крестьянство вообще не нужно стране. Но с гибнущей деревней – необратимо перерождается и весь русский народ.
СУДЬБА ЗЕМЛИ – Однако странно: чем меньше мы нуждаемся в земледельческом сословии, чем равнодушнее правящая в стране олигархия и её общественно-газетные идеологи к судьбе деревни, к остаткам крестьянства и к самим урожаям, – тем настоятельней и даже до ярости требуют закона о свободной продаже земель! Загадка? Никакой. Вся столичная шумиха с неограниченной свободой продажи земли – совсем не имеет в виду сельскохозяйственное производство, но только удобнейший вклад в земельную собственность награбленных капиталов. Уже руки задрожали – захватывать латифундии.
Да с каким торопливым захлёбом требовали немедленных, немедленных аукционов, а для чего та земля потом будет использоваться – никого не касается, не троньте прав владельца! (А – кто на той земле живёт? А те – пусть как хотят барахтаются. Уже готовятся отмежевать их и от земли.)
В тот раз всё ж надоумили их: да ведь земля вся разная, надо сперва земельный кадастр составить, на это уйдёт по стране 10–12 лет. На что последовал находчивый президентский Указ: составить кадастр в месячный срок! Впрочем, тут же и забыт, как и прочие Указы.
Бог хранит: до сих пор не издали заклятого закона. (Да чёрный-то рынок земельный поспешествует, «теневая» продажа земли идёт, особенно близ городов крупных. А в некоторых автономиях готовится и такое извращение: право на земельные участки предоставить только титульной нации).
А ведь раньше, чем так страстно обсуждать продажу сельскохозяйственной земли, – задуматься бы: а откуда она у государства взялась? ведь она вся ворованная – отобранная у крестьянства. Так раньше гомона о продаже поискать бы пути, как вернуть землю крестьянам: и колхозникам-совхозникам, ограбленным в коллективизацию: и не менее того, а даже раньше – потомкам раскулаченных. Такие обнаруживаются во многих местах и просят вернуть им участок именно своего деда-прадеда. («Докажи бумагами изъятие!» – как будто раскулачники выдавали справки. Но местные жители помнят). И это – справедливо, всё вместе это было бы – реабилитацией крестьянства.
А если мы этого не сделаем – то мы государство разбойников.
Начать бы с того, чтобы широко послушать мнения агрономов, мелиораторов, самих крестьян. Я в своих поездках по России, сколько мог, собирал такие мнения – и они стройно складываются. И не противоречат формулировке дореволюционной 4-й Государственной Думы: «Частное владение на правах постоянного наследственного пользования». Но не аукционом «кто дороже» должна распределяться земля, а конкурсом на лучшее использование её. Для сохранения здоровья и богатства России – земля при смене собственника должна использоваться по тому же сельскохозяйственному назначению, с не меньшей эффективностью и разумностью. И ещё сколько времени и работы, чтобы создать такой механизм – через систему же местных земельных банков.
Возможна продажа в пожизненное наследственное владение, возможна аренда, формы землепользования зависят ещё и от местности. Но во всех случаях – зоркий местный контроль: эффективно ли ведётся хозяйство и экологично ли? Если нарушается природоохранность или года два-три хозяйство ведётся бросово – владение участком прерывается, возвращаются деньги за покупку и вложенные с тех пор средства. Вся сумма земельного налога (с доплатами за качество почвы и расположение участка) через местную власть должна использоваться только для местных целей. Почва – тоже не вечная терпелица, не разменный товар: её кому-то постоянно восстанавливать.
А леса, озёра и болота – собственность государства и вообще не могут быть продаваемы. (Но леса-то, леса! в эти годы уже и распродают…)
Да земледелец – разве только выработчик продовольствия? Он живёт в повседневной отзывчивой связи с природой и её ритмом. И разумная организация земледельческого труда углубляет эту связь. Должен же кто-то в народе жить в созвуке и сочувствии с ней. Общность земледельца с землёй – с её родниками, ручьями, малыми реками, перелесками и рощами – основа народной духовности. Земля – чистый, верный источник любви к родине. И – устойчивости государства. Корневая, душевная связь народа с землёй – это не «товар» биржевой, она дорога нам, как сама Родина и сама душа.
И эта самая дорогая, корневая наша связь – под угрозой полного уничтожения.
СУДЬБА СРЕДНЕЙ ШКОЛЫ – О школах я писал и говорил много, повторять ли тут? Заброшенность их, особенно сельских. Глубокая нищета самих школ, нищета учителей. Миллионы подростков отсеиваются без права на полное среднее образование. Круговерчение безответственных программных проектов, учебников и самих методов, по сути, разрушающих стройную систему знаний. В 1997 вздулась волна крупной школьной реформы? – выродилась в юридическо-финансовый гибрид: как бы сделать, чтобы школы содержали себя больше сами, а из государственного бюджета – ну, какие остатки будут.
Дети наши – они-то отмежёваны не бесповоротней ли всего?..