Текст книги "Сальватор. Часть. 1, 2"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 54 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

VII
КАК ВЫЗВАТЬ МЯТЕЖ

Двум полицейским хватило одного взгляда; в ту же минуту они отвернулись и направились в противоположную сторону – к хорам.

Однако когда они повернули и не спеша двинулись в обратном направлении, Доминик по-прежнему стоял на коленях, а г-н Сарранти исчез.

Как мы видели, Жибасье был близок к тому, чтобы усомниться в непогрешимости г-на Жакаля, однако его восхищение начальником полиции лишь возросло; сцена, описанная и как бы предсказанная г-ном Жакалем, длилась не более секунды, но она все же была, и именно такая.

– Эге! – крякнул Карманьоль. – Монах на месте, а вот нашего подопечного я не вижу.

Жибасье поднялся на цыпочки, устремил опытный взгляд в толпу и улыбнулся.

– Зато его вижу я! – заметил он.

– Где?

– Справа от нас, по диагонали.

– Так-так-так…

– Смотрите внимательнее!

– Смотрю…

– Что вы там видите?

– Какого-то академика, он нюхает табак.

– Так он надеется проснуться: ему кажется, что он на заседании… А кто стоит за академиком?

– Мальчишка! Он вытаскивает у него из кармана часы.

– Должен же он сказать своему старому отцу, который час! Верно, Карманьоль?.. Та-а-ак… А за мальчишкой?..

– Молодой человек подсовывает записочку девушке в молитвенник.

– Можете быть уверены, Карманьоль, что это не приглашение на похороны… А кого вы видите за этой счастливой парочкой?

– Толстяка, да такого печального, словно он присутствует на собственных похоронах. Я постоянно встречаю этого господина на таких печальных церемониях.

– Ему, верно, не дает покоя грустная мысль, милый Карманьоль, что к себе на похороны он прийти не сможет. Впрочем, вы уже близки к цели, верный друг мой. Кто там стоит за печальным стариком?

– A-а, действительно наш подопечный!.. Разговаривает с господином де Лафайетом.

– Неужели с самим господином де Лафайетом? – произнес Жибасье с уважением, какое даже самые подлые и презренные люди питали к благородному старику.

– Как?! – удивился Карманьоль. – Вы не знаете в лицо господина де Лафайета?

– Я покинул Париж накануне того дня, когда меня должны были ему представить как перуанского классика, прибывшего для изучения французской конституции.

Два собрата, заложив руки за спину, с благодушным видом не спеша направились к группе, состоявшей из генерала де Лафайета, г-на де Маранда, генерала Пажоля, Дюпона (из Эра) и еще нескольких человек, которые примыкали к оппозиции и тем снискали большую популярность. Вот в это время Сальватор и указал на полицейских своим друзьям.

Жибасье не упустил ничего из того, что произошло между молодыми людьми. Казалось, у Жибасье зрение было развито особенно хорошо: он одновременно видел, что происходит справа и слева от него, подобно людям, страдающим косоглазием, а также – спереди и сзади, подобно хамелеону.

– Я думаю, дорогой Карманьоль, что эти господа нас узнали, – проговорил Жибасье, показав глазами на группу из пятерых молодых людей. – Хорошо бы нам расстаться, на время, разумеется. Кстати, так будет удобнее следить за нашим подопечным. Надо только условиться, где мы потом встретимся.

– Вы правы, – согласился Карманьоль. – Предосторожность не будет лишней. Заговорщики хитрее, чем может показаться на первый взгляд.

– Я бы не стал высказываться столь смело, Карманьоль. Впрочем, это не важно, можете оставаться при своем мнении.

– Вам известно, что мы должны арестовать только одного из них?..

– Конечно! Что бы мы стали делать с монахом? Он натравил бы на нас весь клир!

– … И арестовать как Дюбрёя за то, что он учинит в церкви скандал.

– И ни за что другое!

– Хорошо! – согласился Карманьоль и пошел вправо, а его собеседник нырнул влево.

Оба описали полукруг и расположились так: Карманьоль – справа от отца, Жибасье – слева от сына.

Началась месса.

Речь священника была умилительной; все сосредоточенно слушали.

По окончании мессы учащиеся Шалонской школы, доставившие гроб в церковь, подошли, чтобы снова его поднять и отнести на кладбище.

В ту минуту как они склонялись, чтобы вместе поднять тяжелую ношу, высокий, одетый в черное, но без каких либо знаков отличия человек появился словно из-под земли и повелительным тоном произнес:

– Не прикасайтесь к гробу, господа!

– Почему? – растерянно спросили молодые люди.

– Я не намерен с вами объясняться, – заявил господин в черном. – Не трогать гроб!

Он обернулся к распорядителю и спросил:

– Где ваши носильщики, сударь? Где ваши носильщики?

Тот вышел вперед и сказал:

– Да я полагал, что тело должны нести эти господа…

– Я не знаю этих людей, – оборвал его человек в черном. – Я спрашиваю, где ваши носильщики. Немедленно приведите их сюда!

Можно себе представить, что тут началось! Нелепое происшествие произвело в церкви волнение: со всех сторон поднялся шум, подобный грозному рокоту морских валов в последние минуты перед бурей; толпа ревела от возмущения.

Очевидно, незнакомец чувствовал за собой несокрушимую силу, потому что в ответ на возмущение присутствующих лишь презрительно ухмыльнулся.

– Носильщиков! – повторил он.

– Нет, нет, нет! Никаких носильщиков! – закричали учащиеся.

– Никаких носильщиков! – вторила им толпа.

– По какому праву, – продолжали молодые люди, – вы нам запрещаете нести тело нашего благодетеля, если у нас есть разрешение близких покойного?

– Это ложь! – выкрикнул незнакомец. – Близкие настаивают на том, чтобы тело было доставлено на кладбище обычным порядком.

– Он говорит правду, господа? – обратились молодые люди к графам Гаэтану и Александру де Ларошфуко, сыновьям покойного, вышедшим в эту самую минуту вперед, чтобы идти за гробом. – Это правда, господа? Вы запрещаете нам нести тело нашего благодетеля и вашего отца, которого мы любили как родного?

В церкви стоял неописуемый шум.

Однако когда присутствующие услышали этот вопрос и увидели, что граф Гаэтан собирается отвечать, со всех сторон донеслось:

– Тише! Тише! Тише!

Все стихло как по мановению волшебной палочки, и в установившейся тишине отчетливо прозвучал негромкий, строгий и одновременно полный признательности голос графа Гаэтана:

– Близкие не только не запрещают, а, напротив, поручили и вновь поручают вам сделать это, господа!

Его слова были встречены громким «Ура!»; оно эхом прокатилось по рядам собравшихся и отдалось под сводами церкви.

Тем временем распорядитель привел носильщиков и те взялись за носилки. Но, когда граф Гаэтан выразил свою волю, они передали гроб учащимся, те подставили плечи и благоговейно двинулись из церкви.

Процессия беспрепятственно пересекла двор и вышла на улицу Сент-Оноре.

Незнакомец, учинивший беспорядок, исчез как по волшебству. В толпе перешептывались: люди спрашивали друг у друга, куда он делся, но никто не заметил, как он ушел.

На улице Сент-Оноре похоронная процессия перестроилась: впереди шли сыновья герцога де Ларошфуко, за ними следовали пэры Франции, депутаты, люди, известные своими личными заслугами или занимавшие высокое общественное положение, друзья и близкие покойного.

Герцог де Ларошфуко был генерал-лейтенантом, поэтому за гробом следовал почетный караул.

Казалось, страсти улеглись, как вдруг в ту минуту, когда этого меньше всего ожидали, незнакомец, устроивший скандал в церкви, появился снова.

Когда толпа увидела его, послышались возмущенные крики.

Однако незнакомец приблизился к офицеру, командовавшему почетным караулом, и шепнул ему на ухо несколько слов.

Потом он громко приказал ему оказать поддержку полиции: помешать молодым людям нести гроб, поставить его на катафалк, а затем вывезти из Парижа.

В ответ на новое требование незнакомца, а в особенности на то, что он прибег к помощи вооруженной силы, со всех сторон раздались угрожающие крики.

Среди них отчетливо прозвучали слова:

– Нет, нет, не соглашайтесь… Да здравствует гвардия! Долой шпиков! Долой полицейского комиссара! На фонарь его!

И, как бы поддерживая этот крик, вся толпа всколыхнулась, словно море во время прилива.

Последняя волна его прошла так близко от комиссара, что тот отпрянул.

Он поискал глазами крикуна и, окинув собравшихся угрожающим взглядом, обратился к офицеру:

– Сударь! Еще раз приказываю вам оказать мне содействие.

Офицер посмотрел на своих солдат: непреклонные и суровые, они были готовы исполнить любое приказание. Снова послышались крики:

– Да здравствует гвардия! Долой шпиков!

– Сударь! – резко повторил человек в черном. – В третий и последний раз приказываю оказать мне содействие!

У меня категорический приказ, и горе вам, если вы посмеете помешать мне его исполнить!

Офицер был побежден повелительным тоном комиссара и угрозой, звучавшей в его приказаниях. Он вполголоса отдал распоряжение – мгновение спустя сверкнули штыки.

Это движение, казалось, довело толпу до крайней ярости.

Крики, угрозы, призывы к отмщению и крови понеслись со всех сторон.

– Долой гвардию! Смерть комиссару! Долой правительство! Смерть Корбьеру! На фонарь иезуитов! Да здравствует свобода печати!

Солдаты вышли вперед, чтобы захватить гроб.

Теперь, если читателю угодно перейти от общего к частностям и от описания толпы к портретам отдельных личностей, эту толпу составляющих, мы приглашаем обратить взоры на персонажей нашего романа в ту минуту, как учащиеся Шалонской школы спускаются по ступеням церкви Успения и направляются к улице Сент-Оноре.

Выйдя из церкви, г-н Сарранти и аббат Доминик (сопровождаемые: один Жибасье, другой Карманьолем) незаметно сошлись, не подавая виду, что знакомы, направились в конец улицы Мондови, что рядом с площадью Оранжереи, напротив сада Тюильри, и там остановились.

Господин де Маранд и его друзья собрались на улице Мон-Табор в ожидании, когда процессия двинется в путь.

Сальватор в сопровождении четверых друзей остановился на улице Сент-Оноре, на углу Новой Люксембургской улицы.

Когда в толпе произошло движение, ряды сомкнулись и молодые люди оказались всего в двадцати шагах от решетки, окружающей церковь Успения.

Они обернулись, заслышав крики, которыми возмущенные парижане, принимавшие участие в похоронной церемонии, встретили вмешательство военных.

Впрочем, среди тех, кто выражал таким образом свое негодование, громче других кричали субъекты с подлыми лицами и косыми взглядами, умело и обильно рассеянные кем-то в толпе.

Жан Робер и Петрус отвернулись от них с омерзением. В эту минуту они хотели только одного: как можно скорее удалиться от этого скопища людей, над которым словно нависла гроза. Однако они оказались зажаты в кольце: не было ни малейшей возможности двинуться с места; надо было позаботиться прежде всего о личной безопасности, а потому все их усилия свелись к тому, чтобы не быть задавленными.

Сальватор, загадочный человек, которому были доступны не только тайны аристократии, но и уловки полиции, знал большинство из этих подстрекателей, и не просто в лицо, а – что удивительно – даже по имени; для любознательного Жана Робера, поэта с возвышенными чувствами, эти имена были словно вехи на неведомом пути, ведущем к кругам ада, описанным Данте.

Это были Овсюг, Увалень, Стальной Волос, Драчун – одним словом, вся та команда, которую наши читатели видели во время осады таинственного дома на Почтовой улице, когда один из них, незадачливый Ветрогон, неосторожно прыгнул вниз и разбился. Там мелькали и другие: со всех сторон они подмигивали и делали знаки Сальватору, который с помощью тех же мимических средств давал им понять, что следует вести себя как можно осмотрительнее; среди них были Багор и его приятель папаша Фрикасе, окончательно помирившиеся (папашу Фрикасе по-прежнему еще издали можно было узнать по сильному запаху валерианы, поразившему когда-то Людовика в кабаке на углу улицы Мясника Обри, где начиналась длинная история, которую мы сейчас представляем вниманию наших читателей); здесь же находились Фафиу и божественный Коперник (у них был общий интерес: Коперник боялся поссориться с Фафиу еще больше, чем Фафиу – с Коперником).

Коперник простил Фафиу неосмотрительный поступок, который паяц отнес на счет нервного потрясения, с которым он не сумел совладать. Однако Коперник заставил Фафиу поклясться, что это более не повторится, и Фафиу исполнил это требование, но про себя сделал оговорку, благодаря которой иезуиты уверяют, что можно обещать что угодно и не сдержать слово.

В нескольких шагах от актеров, к счастью отделенный от них плотной толпой, стоял Жан Бык, держа под руку, словно жандарм – пленника (точь-в-точь как Жибасье недавно держал полицейского), высокую светловолосую девушку, рыночную Венеру, по имени Фифина, с гибким, как у змеи, телом.

Мы говорим «к счастью», потому что Жан Бык словно угадывал присутствие Фафиу, также как Людовик чувствовал приближение папаши Фрикасе, хотя мы вовсе не хотим сказать, что от несчастного малого исходил тот же запах, что от кошатника: читатели помнят, какую глубокую ненависть, какое закоренелое отвращение питал могучий плотник к своему хрупкому сопернику.

Неподалеку находились двое приятелей, давших молодым людям бой в кабаке. Один из них был каменщик по прозвищу Кирпич, тот самый, что во время пожара сбросил из окна третьего этажа ребенка и жену на руки этому Гераклу Фарнезскому, прозванному Жаном Быком, а потом прыгнул и сам. Белый, как известь, с которой ему частенько приходилось иметь дело и которой он был обязан своим прозвищем, каменщик стоял под руку с гигантом, настолько же черным, насколько сам каменщик был бел. Этот великан, этот титан – супруг Ночи – был тем огромным угольщиком, кого Жан Бык в порыве веселья и педантизма прозвал однажды Туссен-Лувертюром.

Кроме перечисленных выше персонажей, в толпе находились те самые люди в черном, которых мы видели во дворе префектуры: они ожидали последних указаний г-на Жакаля и сигнала к действию.

В то мгновение, когда солдаты со штыками наперевес приблизились к гробу, два десятка человек в благородном порыве бросились вперед, чтобы защитить собой учащихся Шалонской школы, которые несли тело.

Офицера спросили, посмеет ли он пустить в ход штыки против молодых людей, чьим единственным преступлением является уважение к памяти их благодетеля; тот отвечал, что получил строгий приказ от полицейского комиссара и не хочет быть разжалованным.

Он в последний раз потребовал от тех, кто хотел помешать ему исполнить долг, немедленно удалиться. Затем он обратился к тем, что несли гроб и были защищены живой стеной, и приказал им опустить гроб на землю.

– Не делайте этого! Не слушайте его! – закричали со всех сторон. – Мы с вами!

Судя по уверенности и решительности, с которой держались учащиеся, они решили не сдаваться и идти до конца.

Офицер приказал своим людям продолжать наступление; те, приподняв было штыки, вновь их опустили.

– Смерть комиссару! Смерть офицеру! – взвыла толпа.

Человек в черном поднял руку. В воздухе просвистела дубинка, и какой-то человек, получив удар в висок, упал, обливаясь кровью.

В то время мы еще не пережили страшных волнений 5–6 июня и 13–14 апреля, а потому убийство человека еще могло произвести некоторое впечатление.

– Убивают! – закричали в толпе. – Убивают!

Словно ожидая только этого крика, две-три сотни полицейских вынули из-под рединготов дубинки, похожие на ту, которой только что размозжили голову несчастному.

Война была объявлена.

Те, у кого были палки, подняли их вверх; у кого были ножи, вынули их из карманов.

Умело ускоряемое действие (если позволено будет прибегнуть к языку драматургии) привело к взрыву.

Жан Бык, человек отчаянной смелости, сангвиник, привыкший действовать по первому побуждению, забыл о безмолвных предупреждениях Сальватора.

– Так! – промолвил он, выпустив руку Фифины и поплевав на ладони. – Похоже, дошло до рукопашной!

Словно желая испытать свои силы, он сгреб первого попавшегося полицейского и приготовился отшвырнуть его в сторону.

– Ко мне! На помощь! На помощь, друзья! – завопил полицейский, но голос его в железных объятиях Жана Быка стал звучать все тише.

Стальной Волос услышал этот отчаянный крик, ужом проскользнул в толпу, подкрался сзади и уже занес было над головой Жана Быка короткую свинцовую дубинку, как Кирпич, ринувшись между плотником и полицейским, вырвал у того дубинку, а тряпичник, подойдя к ним и желая, без сомнения, оправдать свою кличку, подставил Стальному Волосу ногу и опрокинул его навзничь.

С этой минуты все смешалось; пронзительно закричали женщины.

Полицейский, которого Жан Бык обхватил поперек туловища, как Геракл – Антея, выпустил дубинку, и та покатилась к ногам Фифины. Она ее подобрала и, засучив рукава, с развевавшимися по ветру волосами, стала колотить направо и налево всех, кто осмеливался к ней приблизиться. Два-три удара нашей Брадаманты, не уступавшие по силе мужским, привлекли к ней внимание нескольких полицейских, и ей, несомненно, пришел бы конец, если бы не Коперник и Фафиу, поспешившие ей на помощь.

При виде Фафиу, приближавшегося к Фифине, Жан Бык решился действовать наверняка. Он швырнул в толпу полицейского и, обращаясь к паяцу, сказал:

– И ты туда же!

И, протянув руку, он схватил Фафиу за шиворот.

Однако едва он до него дотронулся, как получил удар свинцовой дубинкой и выпустил жертву.

Он узнал поразившую его руку.

– Фифина! – взвыл он, закипая от гнева. – Ты что, хочешь, чтобы я тебя уничтожил?

– Ну ты, тряпка! Только попробуй поднять на меня руку!

– Не на тебя, а на него!

– Только взгляните на этого негодяя! – возмутилась она, обращаясь к Кирпичу и Багру. – Он хочет задушить человека, который спас мне жизнь!

Жан Бык испустил вздох, похожий на рык, потом обратился к Фафиу:

– Убирайся! И если жизнь тебе дорога, старайся не попадаться на моем пути!

Пока все это происходит на правой стороне, где находятся Жан Бык и его собутыльники по кабаку, посмотрим, как обстоят дела слева, где остановились Сальватор и четверо его товарищей.

Как мы помним, Сальватор посоветовал Жюстену, Петрусу, Жану Роберу и Людовику ни в коем случае ни во что не вмешиваться, однако Жюстен, по виду самый невозмутимый из всех, не послушался этого совета.

Расскажем сначала, как они стояли.

Жюстен расположился слева от Сальватора, трое других молодых людей держались позади него.

Вдруг Жюстен услышал в трех шагах от себя душераздирающий крик; детский голос взывал:

– Ко мне, господин Жюстен! На помощь!

Услышав свое имя, Жюстен бросился вперед и заметил Баболена, опрокинутого навзничь; полицейский избивал его ногами.

Быстрым, как мысль, движением Жюстен с силой оттолкнул полицейского и нагнулся, чтобы помочь Баболену подняться. Однако в ту минуту, как он наклонялся, Сальватор увидел, что полицейский занес над его головой дубинку. Он в свою очередь устремился на помощь, выбросив вперед руку, чтобы защитить Жюстена, приняв удар на себя; но, к его величайшему изумлению, дубинка замерла в воздухе и ласковый голос произнес:

– Э-э, здравствуйте, дорогой господин Сальватор! Как я рад вас видеть!

Голос принадлежал г-ну Жакалю.

VIII
АРЕСТ

Господин Жакаль узнал в Жюстене друга Сальватора и возлюбленного Мины; увидев, какая опасность угрожает молодому человеку, он одновременно с Сальватором бросился ему на помощь.

Вот как руки Сальватора и г-на Жакаля встретились.

Однако на этом покровительство г-на Жакаля не кончилось.

Взмахом руки он приказал своим людям не трогать молодых людей и отозвал Сальватора в сторону.

– Дорогой мой господин Сальватор! – проговорил начальник полиции и приподнял очки, чтобы не упустить во время разговора ничего из того, что происходило в толпе. – Дорогой господин Сальватор! Позвольте дать вам хороший совет.

– Говорите, дорогой господин Жакаль.

– Дружеский совет… Вы же знаете, что я вам друг, не так ли?

– Льщу себя надеждой, – отозвался Сальватор.

– Порекомендуйте господину Жюстену и другим лицам, судьба которых вам небезразлична, – глазами он указал на Петруса, Людовика и Жана Робера, – порекомендуйте им удалиться и… последуйте их примеру сами.

– Почему же это, господин Жакаль?! – воскликнул Сальватор.

– Потому что с ними может случиться несчастье.

– Неужели?

– Да, – кивнул г-н Жакаль.

– Мы, стало быть, явимся свидетелями мятежа?

– Очень боюсь, что так. То, что сейчас происходит, об этом свидетельствует. Именно так все мятежи и начинаются.

– Да, начинаются они все одинаково, – заметил Сальватор. – Правда, заканчиваются они, как правило, по-разному.

– Этот кончится хорошо, я ручаюсь, – заверил г-н Жакаль.

– Ну, раз вы ручаетесь!.. – бросил Сальватор.

– У меня нет и тени сомнения на сей счет.

– Дьявольщина!

– Но вы должны понимать, что, несмотря на особое покровительство, которое я готов оказать вашим друзьям, с ними, как я уже сказал, может произойти несчастье. А потому попросите их удалиться.

– Увольте меня от этого, – попросил Сальватор.

– Отчего же?

– Они решили оставаться до конца.

– С какой целью?

– Из любопытства…

– Пф! – фыркнул г-н Жакаль. – Знаете, не так уж это интересно.

– Тем более что, судя по вашим словам, в одном можно быть уверенным: сила останется на стороне закона.

– Что, однако, не помешает вашим друзьям, если они останутся…

– Ну и?..

– Подвергнуться риску…

– Какому риску?

– Черт побери! Какому риску подвергается любой человек во время мятежа? Скажем, получить небольшие ушибы…

– В таком случае, дорогой господин Жакаль, как вы понимаете, не мне их жалеть.

– То есть, как?

– Они получат то, чего заслуживают.

– Что вы хотите этим сказать?

– Они пожелали увидеть мятеж – пусть расплачиваются за свое любопытство.

– Они хотели увидеть мятеж? – переспросил г-н Жакаль?

– Да, – отвечал Сальватор.

– Так они, выходит, знали, что должен был вспыхнуть мятеж? Ваши друзья заранее знали о том, что здесь произойдет?

– Во всех подробностях, дорогой господин Жакаль. Даже самые бывалые моряки не могут предсказать бурю с большей проницательностью, нежели мои друзья почуяли надвигающийся мятеж.

– В самом деле?

– Можете не сомневаться. Признайтесь, дорогой господин Жакаль, только слепец может не понять, что здесь происходит.

– И что же происходит? – спросил г-н Жакаль, водружая очки на нос.

– А вы не знаете?

– Не имею ни малейшего представления.

– Тогда спросите вон у того господина, которого арестовывают на ваших глазах.

– Где? – спросил г-н Жакаль, не поднимая очков: он не хуже Сальватора видел, что происходит. – У какого господина?

– Ах да, верно, у вас такое слабое зрение, что вы, пожалуй, не увидите. Попытайтесь, однако… Смотрите; вон там, в двух шагах от монаха.

– Да, в самом деле, я кажется вижу белое одеяние.

– Ах, клянусь Небом, это же аббат Доминик, друг несчастного Коломбана! – вскричал Сальватор. – А я-то полагал, что он в Бретани, в замке Пангоэлей.

– Он там действительно был и вернулся сегодня утром, – сообщил г-н Жакаль.

– Сегодня утром? Благодарю вас, вы прекрасно осведомлены, господин Жакаль, – с улыбкой сказал Сальватор. – А рядом с ним, видите?..

– Да, черт возьми, там арестовывают какого-то человека, верно, и мне от всей души жаль этого гражданина.

– Так вы не знаете, кто это?

– Нет.

– А тех, кто арестовывает, вы знаете?

– У меня такое слабое зрение… И потом, их там много, как мне кажется.

– Вы не знаете даже тех двоих, что держат его за шиворот?

– Да, да, эти парни мне знакомы. Но где, черт возьми, я мог их видеть? Вот в чем вопрос.

– Итак, вы не помните?

– По правде говоря, нет.

– Хотите, я вам помогу?

– Доставьте мне это удовольствие!

– Того, что ростом пониже, вы видели, когда он отправлялся на каторгу, а высокого – когда он с каторги возвращался.

– Да, да, да!

– Теперь вспомнили?

– Да я их очень хорошо знаю, они же находятся у меня на службе. Какого дьявола они там делают?

– Полагаю, они работают на вас, господин Жакаль.

– Пф! – произнес г-н Жакаль. – Не исключено, что сейчас чудаки работают на себя. Такое с ними случается.

– Да, в самом деле, – заметил Сальватор. – Один из них только что срезал у пленника часы.

– Я же вам говорил… Ах, дорогой господин Сальватор! Полиция так несовершенна!

– Кому вы это рассказываете, господин Жакаль!

И не желая, видимо, чтобы его дольше видели в обществе г-на Жакаля, Сальватор отступил на шаг и поклонился.

– Счастлив был увидеться с вами, господин Сальватор, – проговорил, отступая, начальник полиции и торопливо зашагал в ту сторону, где Жибасье и Карманьоль пытались арестовать г-на Сарранти.

Мы говорили «пытались», потому что, хотя г-на Сарранти и схватили за шиворот двое полицейских, он вовсе не намерен был считать себя арестованным.

Прежде всего он попытался вступить в переговоры.

Заслышав слова: «Именем короля вы арестованы», которые шепнули ему с двух сторон Карманьоль и Жибасье, он отозвался в полный голос:

– Я арестован?! За что?

– Не надо шуметь! – вполголоса заметил Жибасье. – Мы вас знаем.

– Вы меня знаете? – вскричал Сарранти, смерив взглядом сначала одного, потом другого полицейского.

– Да, вас зовут Дюбрёй, – отвечал Карманьоль.

Как помнят читатели, г-н Сарранти написал сыну, что находится в Париже под именем Дюбрёя, и г-н Жакаль, не желавший придавать этому аресту политической окраски, посоветовал своим людям арестовать опытного заговорщика под этим именем.

Видя, что его отца пытаются арестовать, Доминик поддался сыновнему чувству и бросился ему на помощь.

Однако г-н Сарранти жестом остановил его.

– Не вмешивайтесь в это дело, сударь, – сказал он монаху. – Я жертва ошибки; уверен, что завтра же меня освободят.

Монах поклонился и отступил: он воспринял слова отца как приказ.

– Разумеется, – промолвил Жибасье, – если мы ошибаемся, то принесем вам свои извинения.

– Прежде всего, по какому праву вы арестовываете меня?

– Мы действуем согласно постановлению об аресте некого господина Дюбрёя, а вы так на него похожи, что я счел своей первейшей обязанностью вас арестовать.

– Однако, если вы боитесь огласки, почему задерживаете меня именно здесь?

– Да где встретили, там и задержали! – ухмыльнулся Карманьоль.

– Не говоря уж о том, что мы гоняемся за вами с самого утра, – поддержал его Жибасье.

– Как с самого утра?

– Ну да! С той минуты как вы покинули гостиницу.

– Какую гостиницу? – удивился Сарранти.

– Ту, что на площади Сент-Андре-дез-Ар, – уточнил Жибасье.

Господина Сарранти словно осенило. Ему почудилось, что он уже видел лицо и слышал голос Жибасье.

Он вспомнил свое путешествие, венгерца, курьера, кучера – все это прошло перед ним как в тумане и в то же время достаточно ясно; он скорее инстинктом, чем разумом, все понял – сомнений у него не осталось.

– Негодяй! – смертельно побледнев, вскричал корсиканец и решительно запустил руку в складки плаща.

Жибасье увидел, как сверкнуло лезвие кинжала, и вполне возможно, что за этим последовала бы смерть, как гром сопутствует молнии, если бы не Карманьоль: он понял, что происходит, и обеими руками перехватил занесенное было оружие.

Чувствуя себя зажатым с обеих сторон, Сарранти неимоверным усилием сбросил с себя полицейских и, зажав в руке кинжал, прыгнул в толпу с криком:

– Дорогу, дорогу!

Но Жибасье и Карманьоль бросились следом, сзывая на помощь своих товарищей.

Вокруг г-на Сарранти в одно мгновение сомкнулось непроходимое кольцо; над его головой уже было занесено два десятка дубинок, и он, очевидно, пал бы, как бык под ударами мясников, но в эту минуту раздался приказ:

– Живым!.. Брать только живым!

Полицейские узнали голос своего начальника, г-на Жакаля, и мысль о том, что они трудятся у него на виду, будто придала им сил: все так и набросились на г-на Сарранти.

Произошла страшная свалка: один человек отбивался от двадцати; потом он упал на одно колено, а вскоре и вовсе исчез…

Доминик ринулся было ему на помощь, но толпа в панике шарахнулась в сторону и с криками устремилась по улице, разлучив сына с отцом.

Монах уцепился за решетку особняка, чтобы обезумевшие от страха люди не унесли его вместе с собой; но когда толпа схлынула, г-н Сарранти вместе с подло избивавшими его полицейскими уже исчез.