Текст книги "Графиня Солсбери. Эдуард III"
Автор книги: Александр Дюма
сообщить о нарушении
Текущая страница: 25 (всего у книги 35 страниц)
Когда король Филипп прибыл к месту расположения англичан и увидел врагов, кровь прилила к его лицу: он смертельно их ненавидел. Посему он не смог удержаться от сражения и приказал своим маршалам:
– Пропустите вперед генуэзцев и начинайте битву во имя Бога и благодетеля нашего святого Дени.
Филипп располагал при Креси примерно пятнадцатью тысячами генуэзских арбалетчиков, которым вовсе не хотелось вступать в бой, поскольку они, прошагав шесть льё в тяжелых доспехах и с арбалетами, так устали, что валились с ног.
Поэтому они сказали, что не могут быть большой подмогой в битве.
Эти слова дошли до графа Алансонского; он пришел в такую ярость, что вскричал:
– Зачем взваливать себе на шею этих продажных мерзавцев, что всегда трусят, когда в них возникает нужда?
Едва граф Алансонский успел произнести сии слова, как произошло странное явление.
Солнце скрылось как при затмении, и полил дождь, больше похожий на водопад.
Каждое мгновение небо пронзали молнии, озаряя небесный свод от края до края, и грохотал гром.
Потом, как будто Богу не было угодно избавить прекрасную землю Франции, подвергавшуюся столь великой опасности, от мрачного предзнаменования, туча воронов, подобная огромной траурной вуали, пронеслась над обеими армиями со зловещим и мрачным карканьем.
Самые наблюдательные из рыцарей сразу же объявили, что это знамение большой битвы и великого кровопролития.
Однако погода начала проясняться, и снова выглянуло солнце. Англичанам оно светило в спину, французам било прямо в глаза.
Когда генуэзцы поняли, что придется идти на англичан, они принялись громко кричать, чтобы напугать противника; но англичане не дрогнули и, казалось, вообще их не слышали.
Генуэзцы снова возобновили свои крики и немного продвинулись вперед.
Англичане не сдвинулись ни на дюйм.
Наконец генуэзцы, прокричав в последний раз, открыли стрельбу.
Тогда английские лучники выступили вперед, натянули арбалеты и обрушили на генуэзцев град стрел.
Те из них, кто не знал, как метко стреляют противники, увидев, что их осыпают стрелами, пришли в ужас; среди них нашлись и такие, кто перерезал тетиву своего лука и бросал оружие.
Большинство генуэзцев бросились бежать.
И тут разыгралась невероятная сцена.
Генуэзцев и французов разделял большой ряд вооруженных людей, пышно разодетых и сидящих на богато убранных конях; они наблюдали вступление генуэзцев в бой, так что, когда последние побежали, путь назад им был отрезан.
Тогда король Франции, поняв, что эти наемники ничем помочь не способны, воскликнул:
– Ну что ж, перебейте этот сброд: он только дорогу загораживает!
И можно было увидеть, как солдаты, которые должны были вместе сражаться против общего врага, начали истреблять друг друга.
Все это время англичане продолжали стрельбу и каждый их выстрел достигал цели.
Вот так и началась битва при Креси в субботу 26 августа 1346 года, в час вечерней молитвы.
* * *
Настало время вспомнить о клятвах, которые были даны накануне, хотя, как мы уже знаем, их помнило немного французских сеньоров, ибо каждый из них, вместо того чтобы исполнять приказы своего предводителя-короля, жаждал биться в первой шеренге.
Однако среди них нашелся один, кто не забыл клятвы; это был король Богемии Иоанн Люксембургский.
Услышав, что битва началась, он спросил у находившихся при нем рыцарей, как войска выдерживают боевой порядок.
– Очень плохо, ваше величество, – последовал ответ, – ведь генуэзцы отступили, а король отдал приказ их перебить, так что одни убивают, а другие защищаются – и все вместе только больше нам мешают.
– О, какой дурной знак для нас! – воскликнул король Богемии. – Ну, а где мессир Карл, наш сын?
– Мы не знаем, ваше величество, – ответили рыцари. – Думаем, он сражается далеко отсюда.
Тогда король обратился к ним:
– Вы мои люди, друзья мои, мои боевые соратники, а посему я умоляю вас отвезти меня на поле битвы, чтобы я смог обратиться к воинам и нанести хотя бы один удар мечом.
Те, кто был рядом с ним, согласились; чтобы не потерять друг друга в суматохе, они, поставив посередине коня Иоанна, связали уздечки своих лошадей и бросились в гущу врагов.
Легко понять, что у короля Франции сильно сжималось сердце от страха, когда он видел, как его людей одолевает горстка англичан.
Поэтому он спросил у мессира Иоанна Геннегауского, давшему ему совет, которому король не последовал, что же делать.
– Сир, я не вижу для вас другого выхода, – ответил рыцарь, – как отступить и укрыться в безопасном месте, ибо с вами, подобно тем из ваших друзей, что уже погибли, может случиться беда.
Король, дрожавший от гнева и нетерпения, не внял этому предостережению.
Он проехал еще немного вперед, ибо хотел присоединиться к своему брату, графу Алансонскому, чьи знамена развевались на небольшом холме.
Граф Алансонский по его приказу спустился на равнину и вступил в битву с англичанами. Он творил чудеса и приближался к полку короля.
Филипп желал бы соединиться с братом, но путь ему преграждало так много лучников и рыцарей, что пробиться сквозь них не удалось.
Однако эта битва, в целом злосчастная для французской армии, изобиловала отдельными высокими подвигами, однако, к сожалению, они были совершены напрасно.
Итак, кроме графа Алансонского, о коем мы упоминали, и старого короля Богемии, который, будучи почти слепым, бросился в самую гущу схватки, были еще граф Людовик Блуаский, племянник короля Филиппа и графа Алансонского, и герцог Лотарингский, без устали разившие врагов. Если бы сражение было дано утром и на позиции, находившейся на три льё впереди, а не началось слишком поздно, когда армия уже устала, или началось на другой день после ночного отдыха, то в историю не был бы вписан первый акт кровавой трагедии, именуемой битвами при Креси, Пуатье и Азенкуре.
Таким образом, французские рыцари, разбившие лучников принца Уэльского, врукопашную схватились с пехотой.
И англичане совершали прекрасные воинские подвиги, ибо короля Англии окружал цвет рыцарства.
Граф Норхэнтон и Арондейл, как мы уже писали выше, были готовы прийти на помощь юному принцу; они поспешили к нему и сделали это очень кстати, ибо иначе он не сумел бы отбить атаку французов.
Но, для большей уверенности, принц Уэльский послал рыцаря просить помощи у своего отца, короля Эдуарда, располагавшегося чуть дальше, на холме, рядом с ветряной мельницей.
Подъехав к королю, рыцарь обратился к Эдуарду:
– Ваше величество, графу Уорику, графу Кенфорту и мессиру Реньо Кобхэму, что сражаются вместе с вашим сыном, приходится трудно, ибо французы сильно их теснят. Вот почему они просят вас, чтобы вы и ваш полк помогли им одолеть эту опасность, ибо, если эта атака усилится и не будет отбита, они боятся за вашего сына.
Тогда король спросил рыцаря (его звали мессир Томас Норвич):
– Мессир Томас, мой сын убит или так тяжело ранен, что не может защитить себя?
– Нет, ваше величество, – ответил рыцарь.
– Прекрасно, мессир Томас! – воскликнул король. – Возвращайтесь назад к тем, кто вас послал, и передайте им, чтобы они не присылали ко мне гонца до тех пор, пока сын мой жив, ибо я хочу, как вчера сказал, чтобы день этот принадлежал ему и чтобы он заслужил шпоры рыцаря.
Мессир Томас Норвич привез ответ Эдуарда.
– Да свершится воля короля! – воскликнули принц и его рыцари.
Они стали сражаться с удвоенным мужеством, и поле битвы осталось за ними.
* * *
Можно, конечно, утверждать, говорит хронист, а мы повторяем вслед за ним, что там, где находилось столько доблестных мужей и простых солдат, там, где пало много французов, должны были свершаться прекрасные воинские деяния, которые остались нам неизвестны.
Мессир Годфруа д’Аркур, находившийся в армии принца Уэльского, узнал, что среди французов видели знамя графа д’Аркура; он отдал бы все ради того, чтобы спасти брата. Он прискакал туда, где, как ему указали, сражался его брат, но вовремя не успел и нашел на поле только его труп.
Позднее мы увидим, что из этого последовало. Вместе с графом д’Аркуром погиб и граф д’Омаль, его племянник.
С другой стороны, как мы уже рассказывали, граф Алансонский и граф Фландрский сражались доблестно, но не смогли сдержать натиска англичан и пали под своими знаменами, со всеми рыцарями и оруженосцами, сопровождавшими их.
Граф Людовик Блуаский и герцог Лотарингский, его шурин, яростно отбивались от окруживших их англичан и валлийцев, не пощадивших их. Но доблесть им не помогла, ибо они и все воины, что сражались вместе с ними, остались на поле брани.
Граф Осерский и граф де Сен-Поль умерли от ран на поле битвы.
Вечером шесть человек покинули место сражения и под покровом темноты направились в замок Ла Бре.
Подъехав к замку, они нашли ворота запертыми, а мост опущенным, так как было уже поздно.
Тогда эти люди стали звать владельца замка.
Сеньор спустился и, выйдя вперед, к будкам часовых, громко спросил:
– Кто там? Кто в столь поздний час стучится в ворота?
Один из пяти мужчин ответил:
– Открывайте ворота, сеньор, открывайте скорее, это судьба Франции.
Услышав голос, показавшийся ему знакомым, владелец замка подошел к говорившему и признал в нем короля Филиппа VI.
Людьми, сопровождающими короля, единственными друзьями, которых оставили ему англичане, были Иоанн Геннегауский, сир де Монморанси, сир де Божё, сир д’Обиньи и сир Монтро.
Ну а тело короля Богемии отыскали среди трупов тех рыцарей, что сражались вместе с ним и вместе погибли.
VI
Владелец замка Ла Бре открыл ворота, и король со своими пятью баронами въехал во двор. Пробыв в замке до полуночи, король решил, что дольше им оставаться здесь нельзя.
Выпив по кубку вина, они сели на коней и покинули замок, взяв в проводники людей, хорошо знающих здешние места.
Они ехали так быстро, что на рассвете прибыли в Амьен.
Король остановился в аббатстве и сказал, что не двинется с места до тех пор, пока не получит известий о своих людях, пока не узнает, кто из них мертв, а кто жив.
* * *
Если бы англичане, вместо того чтобы ограничиться защитой захваченной ими территории, захотели бы преследовать французскую армию, как это они сделали позднее, после битвы при Пуатье, то погибших было бы вдвое больше, беда была бы вдвойне велика.
К счастью, англичане не нарушили своего боевого построения и остались на месте, ограничиваясь отражением французских атак. Это и спасло Филиппа, ибо был момент, когда вокруг него оставалось не больше шестидесяти воинов.
Правды ради надо сказать, что король, замечая, как под дыханием смерти, словно листья с дерева под порывами зимних ветров, падает столь много людей, стоял неподвижно, ни о чем не думая, глядя перед собой невидящими глазами, и был похож на статую немой Скорби.
Тогда сир Иоанн Геннегауский, отдавший ему своего коня, поскольку коня под Филиппом убили, сказал королю:
– Ладно, сир, уезжайте отсюда и не дайте убить себя так бессмысленно. Вы проиграли одну партию в игре, но выиграете вторую.
И Иоанн Геннегауский почти насильно увез короля.
Вот каким образом король двинулся в путь с пятью баронами.
Вы, конечно, помните романс о короле Родриго, где говорится:
Войска короля Родриго Позиций не удержали:
В восьмой решительной битве Дрогнули и побежали.
Король покидает лагерь Один, без охраны и свиты,
И едет прочь поскорее, Тягчайшим горем убитый. Дороги не разбирая,
Плетется конь еле-еле,
Король опустил поводья И едет вперед без цели. Усталость, голод и жажда
Совсем его доконали,
Сломило его бесчестье – Оправится он едва ли.
Покрытые кровью вражьей, Багровыми стали латы,
В бою затупилась пика, Зазубрился меч булатный,
И шлем от многих ударов, Подобно скорлупке лопнул,
И согнутое забрало Вонзилось до кости лобной.
К холму подъехал Родриго, Взошел на его вершину,
И взглядом, полным печали, Окинул король равнину.
Еще никогда Родриго Не знал такого урока —
Отряды его разбиты И втоптаны в грязь знамена, Прославленные штандарты Постыдно лежат во прахе, Храбрейшие полководцы Бежали в позорном страхе;
Все поле покрыли трупы, Окончился бой без славы,
Ручьи окрасились кровью,
И красными стали травы.
И, плача, сказал Родриго Себе самому с укором:
"Вчера я носил корону,
Сегодня покрыт позором;
Вчера владел городами, Командовал войском огромным, Сегодня без слуг остался, Сегодня я стал бездомным.
В тот день и час посмеялась Судьба надо мной жестоко, Когда я на свет родился И волею злого рока Наследовал сан королевский. Мне было дано так много,
Так мало теперь осталось!".[21]
Какое странное сходство между королем вестготским и королем французским!
Мы не будем сообщать о бегстве Филиппа других подробностей, кроме тех, что содержатся в романсе о бегстве Родриго.
Вечером, когда все было кончено, англичане в своем лагере разожгли большие костры, и Эдуард, целый день ходивший без шлема, подойдя к принцу Уэльскому, сказал:
– Сын мой, вы поистине мой сын, ибо вели себя преданно и теперь достойны управлять королевством.
Услышав эти слова, принц склонился в поклоне, благодаря отца, а тот поцеловал его, чтобы воздать хвалу мужеству принца, подобно тому, как вчера он поцеловал его, чтобы придать ему мужества.
Нам нет необходимости писать о том, что в английском лагере был праздник: вся ночь прошла в пирах и раздаче королевских милостей.
На другой день – это было воскресенье – стоял сильный туман, так что ничего нельзя было разглядеть в нескольких шагах.
Эдуард приказал, чтобы пятьсот рыцарей и две тысячи лучников вышли из лагеря и отправились проверить, не собралось ли снова французское войско.
Коммуны Руана, ничего не знавшие о вчерашней катастрофе, выступили из Абвиля и Сен-Рикье.
Сначала англичане, проводившие разведку, приняли замеченные ими отряды за своих; но, разглядев, кто были на самом деле эти люди, набросились на них.
Поэтому разгорелась битва, со стороны англичан столь же жестокая, упорная, безжалостная, как и вчерашнее сражение.
Мертвецов потом находили в кустах и живых изгородях, ибо от англичан бежало семь тысяч человек.
Спустя немного времени англичане натолкнулись – но на другой дороге – на архиепископа Руанского и великого приора Франции, тоже еще ничего не знавших о вчерашней катастрофе.
Тотчас завязалась схватка, и французы, как и те воины, которых англичане встретили ранее, были разбиты.
Этот отряд снова двинулся в дорогу: англичане искали другие приключения и находили их, потому что им попадалось немало потерявшихся французских солдат (те провели ночь в полях и не имели никаких вестей ни о короле, ни о своих командирах), убивая их без милосердия и пощады.
В воскресенье утром в отдельных стычках погибло в четыре раза больше людей, чем в субботу, когда разыгралась великая битва.
Король Эдуард выходил из молельни, когда появились конные разведчики; они рассказали обо всем, что видели, нашли и сделали.
Тогда король решил отправить людей на поиски погибших, чтобы узнать, кто из баронов остался на поле брани.
Он выбрал двух рыцарей, мессира Реньо Кобхэма, мессира Ричарда Стэнфорта, и трех герольдов, чтобы они опознавали гербы, а также двух писцов, чтобы те записали и увековечили фамилии всех, кого найдут.
Эта маленькая группа отправилась в дорогу, отыскивая мертвецов, и нашла их так много, что пришла в изумление.
Вечером, в те минуты, когда Эдуард собирался ужинать, двое названных нами рыцарей вернулись и доложили королю обо всем, что разузнали.
Итак, они нашли на поле битвы одиннадцать командиров или принцев, восемьдесят баннере, тысячу двести рыцарей с одним щитом (так называли тех, кто лично служил королю и не имел под началом других рыцарей) и около тридцати тысяч простых воинов.
Король Англии, его сын принц Уэльский и все сеньоры воздали хвалу Богу за счастливый день, который он ниспослал им, ибо англичане – по сравнению с французами их была горстка – одолели тьму войск.
Эдуарда растрогала смерть доблестного короля Богемии и погибших вместе с ним рыцарей. Посему он повелел воздать им воинские почести.
На следующий день король Англии приказал собрать тела всех вельмож, погибших в битве, и перенести их в расположенный близ Креси монастырь Ментенэ, где они и были похоронены в освященной земле. Потом он объявил, что дает три дня передышки, чтобы обыскать поле битвы при Креси и предать земле мертвых. После этого он поехал в Монтрёй-сюр-Мер, а его маршалы направились на Эден, Вобен и Сорн и сожгли их, как бы желая оставить здесь доказательства своего присутствия.
В следующий четверг Эдуард был под стенами города Кале.
Как мы уже писали, король Филипп тем временем прибыл в Амьен и поселился в доме, принадлежавшем аббатству Гар.
Филипп VI еще не знал, сколько знатных дворян, даже особ королевской крови, пало при Креси.
В воскресенье вечером ему стала известна правда.
Безутешно было его горе, когда он узнал о гибели своего брата графа Алансонского, своего племянника графа Епуаского и своего свояка короля Богемии.
При этих известиях все, что еще могло причинять страдание его душе, болезненно в ней отозвалось.
Стремясь выяснить исток своих неудач, король понял, что их первой причиной был мессир Годмар дю Фе, плохо оборонявший брод Белое пятно.
Тогда его великое горе сменилось яростным гневом и он стал думать лишь о том, как бы повесить Годмара дю Фе; без всякого сомнения, так оно и было бы, если мессир Иоанн Геннегауский не использовал своего влияния на короля, чтобы оправдать капитана и добиться ему прощения.
– Сир, каким образом мессир Годмар дю Фе мог бы сопротивляться роковой силе англичан, если цвет вашего рыцарства не смог устоять перед ней?
– Вы правы, – ответил король и помиловал Годмара дю Фе.
После этого он похоронил своих близких и покинул город Амьен, чтобы возвратиться в Париж, простившись с теми воинами, кто уцелел в день 26 августа.1346 года.
Когда Филипп прибыл в Париж, Эдуард уже вел осаду Кале.
VII
Эдуард не мог остановиться на столь славном пути. После битвы при Креси он убедился, что Франция в его власти, и он в это действительно верил.
Поэтому он осадил Кале, как мы только что сказали.
Оборона Кале была вверена доблестному капитану-бургундцу по имени Жан де Вьен, собравшему вокруг себя таких храбрых рыцарей, как Арнуль д’Одреэн, мессир Жан де Сюрис, мессир Бодуэн де Бельбронн, мессир Жоффруа де ла Мот, мессир Пепин де Вэр и еще много других, – они не принадлежали к людям, легко сдающим крепости.
Эдуард понял, что осада будет длительной и поэтому решил к ней хорошо подготовиться.
Он просто-напросто приказал построить под стенами Кале настоящий город для себя и своей армии, словно намеревался провести здесь лет десять или двенадцать.
Этот новый город находился между старым городом, рекой и мостом Мёле.
Дома в нем были, как и положено, хорошо крыты соломой, потому что Эдуард решил оставаться здесь летом и зимой до тех пор, пока Кале не сдастся.
Эдуард велел освятить город и нарек его Вильнёв-ла-Арди.
В нем находилось все необходимое для армии, и каждую неделю, по средам и субботам, на отведенной для этого площади там устраивался базар.
Торговали всем: от хлеба и мяса до сукна и галантереи.
Припасы и товары доставлялись сюда морем из Англии и Фландрии, а тем временем люди английского короля, желая набить себе карманы, понемногу опустошали здешний край.
Каждый день они то предпринимали вылазки в графство Гинь, то добирались до ворот Сент-Омера и Булони, но ни разу не возвращались без вполне приличной добычи.
Кстати, Эдуард даже не думал о том, чтобы штурмовать Кале; он слишком хорошо знал, что это будет напрасный труд и ненужная работа. Он хотел взять город измором. Это был долгий, но надежный путь.
Единственное, что могло бы подвигнуть Эдуарда на битву, был приезд сюда короля Филиппа VI для того, чтобы вынудить его снять осаду.
Когда Жан де Вьен увидел, какой способ осады избрал Эдуард, он сразу понял: чем меньше ртов останется в городе, тем дольше он продержится.
Поэтому он приказал, чтобы все, кто не имел средств к существованию, покинули Кале, и вечером того же дня тысяча семьсот человек, мужчин, женщин и детей, ушли из города.
Толпа остановилась у городских ворот, но не смела из них выйти.
Эти люди не колебались в выборе между смертью от голода и гибелью в английском стане, предпочитая первое второму.
Но сей исход не ускользнул от внимания Эдуарда.
Он послал узнать у этих людей, почему они жмутся у ворот своего города и не выходят из него.
Они ответили правду посланцу короля Англии.
Тогда Эдуард повелел им сказать, что они могут перейти к нему в лагерь: он дарует им жизнь, свободный проход, и пусть они отправляются на все четыре стороны искать себе пропитание.
Беглецы немного поколебались, но наконец кое-кто из них решился, а за ними последовали остальные.
Эдуарду весьма нравилось делать больше, чем он обещал.
Поэтому, кроме исполнения обещанного, он обильно напоил и накормил этих людей, дал каждому по два эстерлена и проводил их, восхищенных великодушием английского короля.
Мы на некоторое время оставим Эдуарда под стенами Кале, где, судя по всему, он простоит долго, и посмотрим, что в ту пору происходило во Франции, Англии и Шотландии.
Франция пережила под Креси одно из тех потрясений, что сильно колеблют королевство, заставляя его долго раскачиваться на своем фундаменте, до тех пор пока оно вновь не обретет равновесия.
Казалось, после этого поражения король Филипп обезумел. Он совсем не ожидал огромного и стремительного, как удар молнии, разгрома, и посему уже не знал, с какой стороны отражать это двойное вторжение, ведь, как мы помним, граф Дерби на другом краю Франции творил почти то же самое, что его милостивый сюзерен совершал в Нормандии.
Однако, поскольку до сих пор самая серьезная победа была на стороне короля Англии, Филипп задумал призвать к себе тех, кто лучше всех помог ему защищаться от Эдуарда, и поэтому велел своему сыну, герцогу Нормандскому, осаждавшему англичан в Эгюйоне так же, как те осаждали французов в Кале, приехать в Париж; мы не должны забывать, что герцог обещал вернуться лишь по приказу отца.
Медлить было нельзя.
К французам под Эгюйоном присоединился Филипп Бургундский, сын Эда Бургундского и кузен герцога Нормандского, молодой рыцарь, исполненный сил и отваги.
Примерно 15 августа произошла стычка, в которой он принял участие; сидя на горячем и своенравном коне, он вонзил ему в брюхо шпоры и бросился вперед.
Но лошадь понесла и во время прыжка через канаву рухнула вниз вместе со всадником, а с земли поднялась только она одна.
Эта смерть произвела сильное впечатление на герцога Нормандского, очень любившего своего кузена, и он совсем пал духом, когда известия о Креси дошли до него вместе с повелением короля, призывавшего его в Париж.
Приказ был категоричен, как мы уже сказали; Филипп не только вызывал сына, но повелевал ему снять осаду; он извещал о смерти своих близких, погибших при Креси и, наконец, писал, что трон немедленно нуждается в помощи всех, и в первую очередь его сына.
Но герцог собрал графов и баронов, воюющих вместе с ним, и спросил, не будет ли трусостью отказаться от осады, которую они поклялись продолжать до смерти.
Все согласились, что в подобных обстоятельствах он должен прежде всего повиноваться королю, своему отцу, а полученный приказ освобождает его самого от клятвы.
После этого решили, что завтра они снимут лагерь и вернутся во Францию.
Можно судить об удивлении осажденных в Эгюйоне, когда утром следующего дня они увидели, как осаждающие, свернув палатки и сложив пожитки, уходят по дороге, ведущей прочь от города.
Когда Готье де Мони это увидел, он приказал своим людям вооружиться и сесть верхом на лошадей, ибо его мысль заключалась в том, чтобы не дать противникам уйти, не рассчитавшись с ними за осаду.
Тогда осажденные Эгюйона со знаменем Готье впереди вышли из города и обрушились на врага: тот не успел полностью свернуть лагерь и еще был занят приготовлениями к отходу.
Нам не нужно прибавлять, что эта вылазка удалась превосходно; англичане, убивая врагов направо и налево, привели в крепость более шестидесяти пленных.
Среди них находился некий знатный рыцарь Нормандии, кузен герцога – имя его история не сохранила, – кого Готье де Мони спросил, по какой причине герцог Нормандский вдруг снял осаду.
– Я этого не знаю, – ответил рыцарь.
– Разве может быть, что этого не знаете вы, родственник и советник герцога? – удивился Готье де Мони.
– Король Франции вызвал своего сына, – лаконично заметил рыцарь.
– Но ведь для этого должна быть своя причина, – настаивал Готье.
– Да.
– Какая именно?
Рыцарь смутился еще больше, потому что осажденные в Эгюйоне еще не знали о разгроме при Креси, и ему было стыдно сообщать им об этом.
– Хорошо, мессир, будьте откровенны, – сказал Готье де Мони; по этой нерешительности пленника он догадался, что с Францией произошло какое-то новое несчастье, и ему очень хотелось узнать об этом. – Наверное, мы обречены судьбой на то, чтобы долго жить вместе. Вы мой пленник, а новость, которую я жду от вас, может быть, стоит половину вашего выкупа, чем, мессир, пренебрегать не следует, ибо в наше время бедная Франция своих рыцарей не обогащает.
– Ну хорошо! – ответил пленник. – Англичане и французы, король Эдуард и король Филипп сошлись в битве.
– Вот оно что? Это правда? И где же?
– Под Креси в Понтьё.
– И что король Эдуард?
– Он вышел победителем, – вздохнул рыцарь.
– Где он теперь? – с улыбкой спросил Готье.
– Осадил Кале и дал клятву не уходить оттуда, пока не возьмет город.
– Благодаря вас за добрую весть, мессир! – воскликнул Готье де Мони.
И он рассказал боевым соратникам все, о чем сообщил пленный.
На другой день Готье де Мони пришел к пленнику и спросил:
– Мессир, какой выкуп вы можете за себя дать?
– Три тысячи экю, – ответил тот.
– Послушайте, я знаю, что в вас течет кровь герцога Нормандского и он вас очень любит. Посему вы заплатите выкуп, который я с вас запрошу, но мне нужны от вас не деньги, вы и без них будете освобождены.
Рыцарь удивленно посмотрел на Готье.
– И сегодня же покинете Эгюйон, дав мне слово исполнить то, чего я от вас потребую.
– Слушаю вас, мессир.
– Так вот! Уже давно я разлучен с королем Англии и жажду его увидеть; я люблю его как сына, люблю так, как и вы любите герцога Нормандского.
Мне здесь больше делать нечего, но я не могу поехать к королю Эдуарду без охранной грамоты и двинуться в путь один. Вот что вы должны сделать, мессир, или, точнее, то, что я прошу вас сделать. Вы отправитесь просить для меня у герцога Нормандского охранную грамоту и двадцать всадников эскорта, доставите ее мне и получите свободу. Даю вам на это месяц. Если через месяц вы не сможете получить эту грамоту, – с улыбкой продолжал Готье, – вы, мессир, последуете примеру Регула, то есть вернетесь и вновь станете влачить свои оковы. Но, будьте уверены, мы будем менее жестоки, чем карфагеняне. Договорились?
– Рассчитывайте на меня, – ответил рыцарь, – я клянусь либо привезти вам охранную грамоту, либо снова стать вашим пленником.
– Поезжайте же, мессир, вы свободны, – сказал Готье.
Через месяц рыцарь привез в Эгюйон письмо, что просил у него де Мони: его по первому требованию предоставил герцог Нормандский.
Наутро Готье, освободив рыцаря от выкупа, с небольшим отрядом двинулся в путь.
VIII
Веря в охранную грамоту, Готье нигде не скрывал своего имени; когда же его остановили, он показал письмо герцога и его пропустили.
Однако, прибыв в Сен-Жан-д’Анжели, Готье столкнулся с капитаном, оказавшимся менее сговорчивым, чем другие: либо он не очень верил охранной грамоте, либо истолковывал ее превратным образом, но он пожелал задержать рыцаря и двадцать сопровождавших его воинов.
Готье это вовсе не устраивало, ибо у него не было сил оказать сопротивление. Поэтому надо было спорить с этим очень упрямым капитаном.
Правда, он явно желал дать себя убедить, но при условии, что Готье оставит семнадцать из своих людей заложниками, а с собой возьмет лишь троих.
Необходимо было соглашаться, но в отместку вернуться в один прекрасный день с двумя тысячами солдат забрать семнадцать своих спутников, если не найдется другого способа их освободить.
Готье согласился на все, чего требовал капитан, и поехал дальше с тремя людьми.
Этот эпизод заставил нашего путешественника задуматься, и он стал вести себя осмотрительнее. Но осторожность совсем не пошла ему на пользу, потому что, приехав в Орлеан, он нашел еще более несговорчивого капитана, чем первый; на сей раз, несмотря на все доводы, приводимые Готье, тот не хотел ничего слышать и, не ставя ни во что грамоту герцога Нормандского, просто-напросто объявил Готье и троих его спутников пленниками.
Но на этом их несчастья не закончились.
Троих сотоварищей отправили в Париж, а мессира Готье де Мони заточили в Шатле, ибо он был одним из тех, кто принес Франции больше всего зла.
Дело принимало печальный оборот.
Однако герцог Нормандский, узнав о случившемся, пришел к королю и сказал:
– Отец мой, человека несправедливо посадили в тюрьму.
– Кого именно? – спросил Филипп.
– Мессира Готье де Мони.
Король посмотрел на сына.
– Готье де Мони? Одного из капитанов короля Англии? – удивился он.
– Да, сир.
– Но, мне кажется, этот человек – славная добыча. Он причинил нам достаточно зла, чтобы мы удерживали его в плену, если ограничимся этим наказанием.
– Сир, мессир Готье де Мони был взят в плен не с оружием в руках, – возразил герцог, – а когда мирно направлялся к королю, своему повелителю, будучи снабжен выданной мною охранной грамотой.
– А откуда взялась у сира Готье де Мони подписанная вами охранная грамота? – спросил король.
– Готье де Мони, ваше величество, захватил одного храброго рыцаря из моей армии, когда мы стояли под Эгюйоном. Вместо выкупа он попросил лишь охранную грамоту, и я ему ее выдал. Вы прекрасно понимаете, отец мой, что этого пленника следует отпустить на свободу, иначе я буду бесчестным принцем и нарушу слово, чего не должен допускать даже самый скромный подданный, и уж никак не может позволить себе сын короля Франции.
– Возможно, – ответил Филипп, – но во время войны любой пленный хорош, особенно если речь идет о человеке столь опасном, как тот, о ком вы говорите. Наш противник Эдуард Третий не стал бы церемониться.
– Сир, король Эдуард Третий спас жизнь тысяче семистам жителей Кале, которых Жан де Вьен выслал из города; без короля Англии они погибли бы от голода и холода.
Филипп VI молчал.
– Отец мой, я прошу у вас не милости, а справедливости, – сказал тогда герцог. – Необходимо освободить этого человека.
– И по какому же праву?
– По его праву ездить свободно, тем более имея мою охранную грамоту.
– Подождите, пока мы умрем, мессир, – возразил ему король, – и вы будете выдавать охранные грамоты кому угодно, всем вашим врагам, чтобы они свободно грабили и жгли прекрасную землю нашей Франции, которая после моей смерти будет принадлежать вам. Но я, пока жив, буду поступать, как угодно мне. А этот Готье де Мони не только не выйдет отсюда, но умрет, как умерли Клисон и Мальтруа и как сгинут все, кто посягнет на счастье и покой нашего королевства, когда Бог даст мне сразиться с моими врагами.
