Текст книги "Графиня Солсбери. Эдуард III"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 35 страниц)

Поэтому, когда вошел Солсбери, она и не пыталась прятать от мужа свое горе, будучи уверенной, что граф меньше, чем кто-либо другой, упрекнет ее за эти слезы. Солсбери самому пришлось собрать все свое мужество, чтобы сдержать собственные слезы, ведь он пришел попрощаться с ней, ибо, несмотря на настойчивые просьбы Эдуарда остаться, непреклонный посланник решил исполнить поручение, важность которого прекрасно понимал. Граф в тот же вечер уехал, поручив графине уход за Уильямом. Это расставание, сколь бы коротким ему ни предстояло быть, прошло под знаком печальных предзнаменований, и с обеих сторон было исполнено предчувствием такой большой беды, что, будь Солсбери человеком, чье сердце менее предано королю, а ум менее тверд в сознании своего долга, он умолил бы Эдуарда послать вместо него кого-нибудь другого завершить переговоры, начатые им; но граф в тот миг, когда ему пришла подобная мысль, отогнал ее от себя, как будто в ней было что-то преступное, и, черпая новые силы в этой своей слабости, простился с Алике, заклиная госпожу свою ждать его в Лондоне или возвращаться в замок Уорк.

Когда графиня осталась одна, все ее печальные мысли, все ее грустные предчувствия сосредоточились на том горе, что причиняло ей несчастье, произошедшее с Уильямом. Поэтому, будучи не в силах оставаться в неизвестности, она вызвала пажа и приказала ему пойти справиться о здоровье раненого. Юный паж вернулся через несколько минут, ведь палатки отделяло от замка только ристалище. Уильям по-прежнему был без сознания, а врач ни в чем не изменил своих первых заключений: по его мнению, рана была смертельная, и хотя, если произойдет чудо, молодой человек может прийти в чувство, нет никакой надежды, что он доживет до рассвета. Этот ответ, которого и должна была ожидать Алике согласно тому, что уже сказал граф, тем не менее потряс ее; и тогда ей вспомнилась такая нежная, но вместе с тем робкая преданность, эта неизменно чуткая, но неизменно безмолвная любовь, длившаяся все те четыре года, когда Уильям ни на минуту не расставался с ней, если только ему не приходилось, как то было в замке Уорк, покидать графиню, исполняя ее приказания и заботясь о ее безопасности. Все эти четыре года день за днем она читала в сердце молодого рыцаря как в книге, чьи страницы перелистывало время, и видела в этом сердце лишь молитвы о любви, что, казалось, возносили уста ангелов. Она живо представила себе, как этот несчастный раненый, еще вчера такой радостный и исполненный надежд, сегодня очнется, чтобы умереть, один, всеми покинутый в своей палатке, и Алике показалось, что если он скончается в одиночестве, вдали от тех двух людей, кого он любил сильнее всего на свете, то роковые угрызения совести будут терзать ее до конца дней. Несколько минут она все еще колебалась, два или три раза вставала, но снова в нерешительности опускалась в кресло; она очень боялась, что люди превратно истолкуют этот визит к умирающему, хотя ее связывали с ним узы родства; но наконец зов сердца заглушил голоса молвы, и она, набросив на голову вуаль, одна, без пажа, без камеристки, без слуги, вышла из Виндзорского замка и пришла в палатку Уильяма.

Случилось то, что и предсказывал врач: Уильям очнулся, и ученый лекарь, получивший от Эдуарда приказ в равной мере заботиться об обоих раненых, воспользовался этой минутой, чтобы навестить Дугласа, чье положение, хотя и оставаясь тяжелым, было неопасным. Уильям же метался в сильном жару, но, несмотря на слабость, испытывал приступы бреда, во время которых его с трудом удерживали на ложе двое мужчин. В эти минуты ему чудилось, будто он видит какую-то тень; изо всех сил он рвался к ней и, хотя был скромен даже в бреду, звал ее, не называя по имени, то криками, то мольбами. Именно в одно из таких мгновений экзальтации графиня, неожиданно подняв ковровую портьеру, занавешивавшую вход в палатку, стала зримым воплощением лихорадочных видений раненого. Двое мужчин, державших Уильяма, отпустили его, увидев вопреки их ожиданиям, что явилось фантастическое существо, которое тот звал, а сам Уильям, как будто его видение обрело плоть, вместо того чтобы броситься вперед, откинулся назад на подушку, вперив в пустоту глаза, тяжело дыша и умоляюще сложив на груди руки. Графиня подала знак, и державшие Уильяма слуги вышли, встав у входа в палатку, чтобы вернуться по первому зову.

– Это вы, графиня, или это ангел, приняв ваше обличье, явился сюда, чтобы облегчить мне переход от земной жизни к небесной? – прошептал Уильям.

– Это я, Уильям, – ответила Алике. – Ваш дядя прийти не смог, ибо уехал по делам короля. Я не хотела оставлять вас одного, и вот я здесь!

– О да, да, я слышу ваш голос, – сказал Уильям. – Вы виделись мне, когда вас здесь не было, но я не слышал ваших слов. Войдя сюда, вы прервали бред и прогнали призраки! Если это действительно вы, то я умру счастливым.

– Нет, Уильям, вы не умрете, – стала утешать его графиня, протянув раненому руку, которую тот взял с какой-то невыразимой любовной почтительностью. – Ваше положение не столь безнадежно, как вы считаете.

Уильям печально улыбнулся.

– Выслушайте меня, – попросил он графиню. – Все, что Бог ни делает, все к лучшему, и лучше умереть, чем жить несчастным. Поэтому не старайтесь меня обманывать и не будем тратить те немногие силы, что у меня остались, на пустые надежды. Единственно, о чем я сожалею, умирая, так это о том, что уже не смогу защищать вас.

– Защищать меня, Уильям? Но от кого? Слава Богу, наши враги снова вернулись в Шотландию.

– О графиня! – перебил ее Уильям. – Ваши враги не те, кого вы больше всего боитесь. Есть враг гораздо более страшный для вас, чем все шотландцы, жгущие города и грабящие приграничные замки; от этого врага я уже спас вас дважды, хотя вы этого даже не подозреваете. Послушайте, только что я бредил, но бред умирающих, наверное, обладает двойным зрением! Так вот! В приступе моего бреда я увидел вас в объятиях этого человека, услышал ваши крики, вы звали на помощь, но никто к вам не пришел, ибо я был прикован к кровати железными цепями. Я отдал бы не только свою жизнь, ведь я скоро умру, но и мою душу, вы понимаете меня? Мою бессмертную душу, чтобы прийти вам на помощь, но я не мог этого сделать и страшно страдал. Уходите, я благодарю вас за то, что вы пришли.

– Это безумие, Уильям, это были лихорадочные видения; я догадываюсь, что вы имеете ввиду короля.

– Да, конечно, о нем я и говорю. Выслушайте меня, может быть, несколько минут назад это и был бред, но сейчас, вы сами видите, не правда ли, это уже не бред, ведь в эту минуту я в здравом уме! Так вот! Послушайте, мне стоит лишь сомкнуть глаза, и я снова вижу вас в объятиях этого человека и слышу ваши крики! О! Это невыносимо, я схожу с ума!

– Уильям! Уильям! – воскликнула графиня, сама испугавшись того искреннего тона, которым говорил с ней умирающий. – Успокойтесь, умоляю вас!

– О да, разумеется, дайте мне умереть спокойно, молю вас, верните мне спокойствие!

– Что я должна сделать? – спросила Алике тоном глубокой жалости. – Скажите, и, если это в моей власти, я все сделаю.

– Вы должны уехать, – воскликнул Уильям, и глаза его лихорадочно горели, – уехать сию же минуту, бежать от этого человека! Теперь, когда я увидел вас, я могу умереть в одиночестве, но обещайте мне уехать.

– Но куда я должна уехать?

– Куда угодно, где его не будет. Вы не знаете, как он вас любит, вы сами этого не замечали, ибо, чтобы увидеть это, нужно смотреть глазами ревности. Этот человек так любит вас, что готов на преступление!'

– О Уильям, вы меня пугаете!

– Боже мой, Боже! Я чувствую, что скоро умру, умру раньше, чем смогу убедить вас в том, что этот человек способен на все! Поклянитесь мне, что уедете завтра, сегодня ночью… поклянитесь!

– Клянусь, Уильям, – ответила Алике. – Но вы не умрете. Я вернусь в замок Уорк, и вы, когда поправитесь, приедете ко мне. Уильям, что с вами?

– Господи, Господи, сжальтесь надо мной! – прошептал Уильям.

– Уильям! Уильям! – воскликнула графиня, склоняясь к умирающему. – О Боже! Он умирает!

– Алике, Алике, прощайте, я люблю вас, – едва слышно прошептал Уильям.

Собрав все свои силы, он обнял графиню за шею и, притянув к себе, коснулся губами уст Алике, потом откинулся на подушку.

Так графиня Солсбери приняла первый поцелуй и последний вздох Уильяма.

На следующее утро графиня, как и обещала вчера Уильяму, пришла проститься с королевой Филиппой, которая сначала не хотела ее отпускать, но, быстро сочтя обоснованной причину, вынуждавшую графиню Алике покинуть празднества, лишь ради приличия стала ее уговаривать остаться, чтобы показать Алике, как тяжело ей расставаться с ней. Эдуард же, как и королева, тоже просил графиню не уезжать, но уступил ее просьбе с таким равнодушием, что окончательно убедило графиню: несчастный молодой человек, чью смерть она оплакивала, тревожился напрасно; правда, поскольку графине предстояло проезжать через края, где время от времени появлялись приграничные разбойники, король потребовал, чтобы она ехала с эскортом и дала ему обещание останавливаться только в крепостях и укрепленных замках.

Графиня отправилась в дорогу и в первый день остановилась в Хартфорде, потому что выехала поздно и смогла проехать за день всего десять миль; в городе ее уже ждало богато убранное жилище, ибо впереди нее ехал курьер, как бывало, когда путешествовала королева; это был последний знак внимания Эдуарда, но графиня видела в нем лишь чрезмерную учтивость, тем не менее объяснявшуюся старой дружбой, какую король питал к графу Солсбери.

Весь следующий день она провела в пути и заночевала в Нортгемптоне, где, благодаря все той же предусмотрительности короля, нашла покои, достойные ее положения и того, кто ей эти покои предложил; правда, командир эскорта предупредил ее, что завтрашний день будет трудным и выезжать придется рано, если они хотят добраться до ночлега, который повелел приготовить для них король.

Графине, в самом деле, пришлось двинуться в путь на рассвете; в полдень эскорт остановился в Лестере и отправился дальше лишь в три часа. Тогда стояли самые длинные дни в году, но наступила ночь, и на горизонте не стало видно ни малейших признаков города или замка. Путники продолжали ехать еще примерно часа два, когда, наконец, заметили в темноте слабый свет. Через несколько минут взошла луна, резким светом озарив башни и мощные стены укрепленного замка; по мере того как кортеж приближался к замку, графине казалось, что по некоторым признакам это жилище ей уже знакомо; когда подъехали к воротам, ее последние сомнения рассеялись. Она была в замке Ноттингем.

Графиня невольно содрогнулась, ибо, как мы помним, замок этот хранил кровавые воспоминания, поэтому Алике въехала в него со страхом, усилившимся, когда она увидела, что ночлег для нее был приготовлен в той самой комнате, где был схвачен Мортимер и убит Дагдейл; у нее не хватило смелости поужинать здесь; она лишь пригубила пряного вина из кубка. Впрочем, в том, что это была именно та комната, она ошибаться не могла, ибо хорошо ее знала: здесь королева Филиппа рассказала ей об этой трагической истории в тот вечер, когда приехали Готье де Мони и граф Солсбери. Хотя тогда она была рядом с королевой, в окружении ее фрейлин и под охраной преданного ей коменданта замка Уильяма Монтегю, она не могла избавиться от ощущения ужаса; сегодня она находилась одна в том же замке, окруженная почти неизвестными ей людьми, и сердце ее еще обливалось кровью при мысли о недавней смерти человека, о почтительности и услужливости которого напоминал в этой комнате почти каждый предмет. Но, увы, здесь уже не было Уильяма, чтобы оберегать покой и защищать графиню, не было этого всем сердцем преданного юноши, и все опасения его на ее счет сейчас вспомнились Алике! Вот почему она сидела в кресле, облокотившись локтем на стол, где стояла лампа, не смея обернуться из-за боязни увидеть за спиной какой-нибудь призрак, хотя у нее перед глазами было вполне реальное напоминание: зарубка, оставленная мечом Мортимера на одной из пилястр камина. Вид ее совершенно естественно заставил Алике вновь вспомнить о том, каким образом был схвачен Мортимер. Она подумала о подземном ходе, выводившем ко рвам замка, об открывающейся дубовой панели; она прекрасно помнила, как королева ее уверяла, что подземный ход замурован, а панель больше не открывается, но все равно была не в силах победить страх, который усиливался еще и оттого, что она приписывала дневной усталости то непреодолимое оцепенение, какое она надеялась преодолеть, снова выпив несколько глотков пряного вина, что отведала сразу по приезде в замок; но вино, принимаемое ею за бодрящее средство, оказывало на нее совсем иное действие: своеобразное оцепенение, что начало овладевать ею, от выпитого вина лишь усилилось. Тогда она встала и хотела уйти, но была вынуждена взяться за спинку кресла: казалось, все предметы закружились вокруг нее, она чувствовала, что в эту минуту попала под действие какой-то неведомой силы и перенеслась в призрачный мир. Дрожащий свет лампы словно оживлял неподвижные предметы; резные фигуры на деревянной обшивке стен зашевелились в полумраке; ей почудилось, будто она слышит шум, похожий на скрип открывающейся двери, но все это происходило словно во сне. Наконец ей пришла в голову мысль, что выпитое вино могло быть наркотическим зельем: оно и подействовало на нее; Алике хотела позвать кого-нибудь, но голоса у нее не было. Тут она, собрав все свои силы, пошла открывать дверь, но едва сделала несколько шагов, как страшная явь сменила все эти видения. Панель деревянной обшивки отворилась, и вбежавший в комнату мужчина подхватил ее на руки в тот миг, когда она уже лишилась чувств.

XXI

Два случившихся несчастья (одно с Жаном де Леви, другое с Уильямом Монтегю) и отъезд графа Солсбери в Маргит, а графини в замок Уорк положили конец празднествам в Виндзоре. Впрочем, сам Эдуард не желал больше оставаться в Лондоне: по его словам, он хотел объехать все южные порты, чтобы ускорить снаряжение кораблей, которые продолжал строить. Он уехал в тот же день, что и Алике, не дождавшись возвращения своего посланца; казалось, что он вдруг забыл ради более увлекшего его предмета о важном деле, поручив Солсбери завершить его, и должен был ждать в Лондоне графа с отчетом.

Все закончилось так, как и предполагал граф. Оливье де Клисон и мессир Годфруа д’Аркур соглашение подписали; им были даны все полномочия от имени сира д’Авогура, мессира Тибо де Монморийона, сира де Лаваля, Жана де Монтобана, Алена де Кедийака, братьев Гийома, Жана и Оливье де Бриё, Дени дю Плесси, Жана Малара, Жана Сенедари, Дени де Кадийака и сира де Мальтруа, за которых они тоже поручились, поэтому Оливье де Клисон и Годфруа д’Аркур были немедленно освобождены; Солсбери посадил их на корабль и вернулся в Лондон, где его ждало сообщение о смерти Уильяма.

Граф любил своего племянника так, как мог бы любить собственного сына; но прежде всего он был рыцарь той эпохи, человек с сердцем четырнадцатого века, наконец, воин, сам каждодневно подвергающийся опасности; он считал смерть гостем, которому надо открыть дверь по первому стуку, и, сколь бы страшен тот ни был, встретить его со спокойным, исполненным веры лицом. Решив нагнать Эдуарда, чтобы передать ему соглашение, подписанное французскими сеньорами, он простился с королевой и в тот же день покинул Лондон.

Однако и Эдуард, тоже соединял в себе (в те времена это было довольно редко) глубокого политика, отважного воина и пылкого в любви рыцаря; на празднествах в Виндзоре он занимался сразу тремя делами, имевшими для него самое важное значение.

Тем временем Якоб ван Артевелде, которого мы примерно два года назад потеряли из виду, по-прежнему пользовался любовью славных горожан Гента и продолжал поддерживать дружественные отношения с королем Эдуардом; более того, эшевен резонно полагал, что для торговли его соотечественников наиболее выгоден союз с Англией (она будет снабжать его шерстью из Уэльса и кожей из графства Йорк) и на этот союз денег жалеть не стоит. Возможность упрочить этот союз заключалась в том, чтобы вместо Людовика де Креси сделать юного принца Уэльского наследственным владетелем Фландрии. Вот почему, по мысли Якоба ван Артевелде, пришла пора свершить это великое политическое деяние, к коему умы уже вполне подготовлены, как писал он Эдуарду за несколько месяцев до празднеств в Виндзоре.

Эдуард предвидел, что подобная возможность скоро представится, а посему принял все необходимые меры; получив письмо от Артевелде, он не пожелал доверить кому-либо эту тайну, боясь ее разглашения. Благодаря помолвке его дочери с молодым графом Монфорским Эдуард получил Бретань; благодаря избранию принца Уэльского он получал Фландрские провинции; тем самым Эдуард осуществлял самую грандиозную мечту, какая только могла быть у короля Англии; оставаясь на своем острове, он, так сказать, держал Францию обеими руками; ему требовался хотя бы год мира, чтобы воплотить в жизнь последний замысел. Этот год он готов был купить ценою перемирия, заключенного им с герцогом Нормандским; оно должно было продолжаться до праздника святого Михаила в 1346 году, то есть примерно полтора года. Кстати, оно ни в чем не ущемляло прав Карла Блуаского и графа Монфорского: сторонники обоих соперников даже могли продолжать свои стычки, но оба короля, помогающие им, не несли никакой ответственности за эти отдельные столкновения; короче говоря, все было устроено так, что каждый король, используя все свои ресурсы, по истечении перемирия был готов лучше, чем раньше, возобновить войну; вот почему Эдуард вдвойне ценил соглашение, подписанное Солсбери с Оливье де Клисоном и Годфруа д’Аркуром, соглашение, заранее обеспечивающее королю Англии поддержку двенадцати сеньоров как Бретани, так и Нормандии, создавало на континенте для Эдуарда такую мощную силу, какой Филиппу де Валуа было трудно противостоять.

Уверенный в том, что начатые Солсбери переговоры завершатся успехом и без него, Эдуард полностью обратил свои взоры к Фландрии; поэтому когда граф, вернувшийся в Лондон через неделю после отъезда короля, прибыл в порт Сандвич, где, как ему сказали, он сможет застать Эдуарда, узнал, что накануне король уехал вместе с графом Суффолком, Иоанном де Бомоном, графом Ланкастером, графом Дерби, со множеством баронов и рыцарей, коих он призвал в этот порт, не сказав, с какой целью их собрал. Сначала Солсбери удивился, что его не пригласили участвовать в столь важном походе, но, зная, с какой быстротой Эдуард принимает решения, предположил, что замысел совершить этот поход возник мгновенно и вследствие какого-нибудь неожиданного известия, посему он решил ехать к графине в замок Уорк и там ждать приказов короля.

Граф покинул порт Сандвич и двинулся в глубь страны короткими переходами: он ведь ехал без свиты, а значит, имел только одного коня. Так как в те времена беспрестанной войны каждый рыцарь имел обыкновение ездить в боевых доспехах, то было бы трудно его коню, сколь бы выносливым он ни был, нести двойную тяжесть – всадника и полное его вооружение – и проходить за день больше десяти-двенадцати миль. Поэтому только на исходе шестого дня пути граф достиг окружавших Роксбург холмов; с их высоты он наконец увидел замок Уорк. Все, как ему показалось, оставалось таким же, как и до отъезда, но тем не менее при виде замка его охватило чувство неизъяснимой грусти, и было оно таким глубоким, что граф, вместо того чтобы пустить коня галопом, стремясь на несколько мгновений быстрее оказаться рядом с возлюбленной своей Алике, наоборот, замедлил его ход и теперь приближался к замку с трепетом, как человек, над кем распростерло свои крыла несчастье, о котором он еще не знает, но предчувствует, что оно свершилось. Но никакие внешние признаки не подтверждали этих предчувствий: на башне развевался флаг, по крепостным стенам расхаживали часовые неторопливым, размеренным шагом, указывавшим, что все спокойно и внутри замка, и снаружи. Из главных ворот вышла группа окрестных крестьян: они принесли продукты на завтра и теперь возвращались назад, в свои деревни. У Солсбери на мгновение мелькнула мысль подъехать и расспросить их. О чем? Он и сам не знал. Он преодолел свою минутную слабость и, убедившись собственными глазами, что воображение обманывает его, пустил коня более быстрым аллюром, скоро достигнув подножия холма, на вершине которого стоял замок. По сигналу часового он понял, что его узнали, и быстро поднялся по тропе, выводящей на площадку замка.

У ворот графа встретили поджидавшие его офицеры; он, правда, хотел, чтобы не они вышли его встречать. Обычно первой навстречу ему выходила Алике, но он ее не увидел. Однако сколь бы быстро он ни въехал по тропе на площадку, у слуг было время ее предупредить. Неужели ее нет в замке? Но если нет, то где она может быть? Вот почему первым словом, что произнес граф, было имя жены. Но оруженосец, державший в поводу его коня, молча показал на замок. Граф, боясь расспрашивать дальше, спешился и вбежал во двор; там он на секунду остановился, потому что, не увидев, как ожидал, графиню на парадной лестнице, граф окинул глазами все окна, надеясь в одном их них ее заметить, но все окна были закрыты. Тогда он стремительно, насколько позволяла тяжесть доспехов, вбежал по лестнице и направился в покои жены. Все комнаты, что ему пришлось проходить, чтобы туда попасть, были пусты; распахнув последнюю дверь, он увидел на пороге комнаты графиню, облаченную в траур и такую бледную, что, казалось, она вот-вот отдаст Богу душу.

На миг граф замер, трепеща от страха и молча глядя на жену, ибо не мог понять, что же произошло; наконец, видя, что графиня стоит оцепенев, он приблизился к ней и нарушил молчание.

– Что с вами, графиня, и почему вы носите траур? – спросил он дрожащим голосом.

– Ваша светлость, я ношу траур по чести моей, – ответила графиня таким слабым голосом, что граф едва ее расслышал, – которую король Англии Эдуард подлым обманом похитил у меня в замке Ноттингем.

Александр Дюма

Эдуард III

Часть первая

I

Теперь оглянемся назад и присмотримся, что за человек был Робер Артуа (его мы видели в начале нашего рассказа), положивший на стол перед королем цаплю, над которой и были даны обеты. Попытаемся понять, почему король Филипп его ненавидел и по каким причинам Робер Артуа жаждал отомстить своему государю; в предшествующих событиях Робер Артуа уже сыграл большую роль, и не менее важная предстояла ему в дальнейшем.

Этот Робер Артуа был внуком третьего сына Людовика VIII, Робера I, прозванного Мудрым и Смелым, того, кто сопровождал своего брата Людовика Святого в Египет. Робер I погиб в битве при Мансуре: он ввязался в нее, нарушив данное королю обещание подождать, пока тот переправится через Нил.

Робер I Артуа, судя по всему, являл собой образец целомудрия, ибо его наследник появился на свет лишь после смерти отца. То был Робер II Артуа; он участвовал в восьмом крестовом походе в 1270 году, получил от короля звание пэра Франции и погиб в схватке с фламандцами в 1302 году. Его тело было продырявлено тридцатью ударами копья. Подобно своему отцу, Робер II мог бы тоже носить прозвище Смелый.

Его сын, умерший раньше отца, оставил потомка, Робера III Артуа, родившегося в 1287 году. Но Робер II, не видя достойного наследника, перед смертью завещал своей дочери Маго графство Артуа, а та принесла его в качестве приданого Оттону, графу Бургундскому.

После смерти деда Робер предъявил права на графство. Такова была исходная причина Столетней войны; как пишет Фруассар, она «принесла беду великую в королевство Франции и во многие страны».

Но в 1302 году был вынесен вердикт, согласно которому притязания Робера III на графство Артуа отвергались и подтверждалось право наследования графини Маго.

Робер был не из тех, кто легко сдается. В 1309 году он вновь предъявил претензии и потребовал третейского суда; тот был созван и подтвердил вердикт, присовокупив при сем совет, весьма напоминающий приказ и составленный в следующих выражениях: «Пусть упомянутый Робер почитает упомянутую графиню Маго как свою любимую тетку, а упомянутая графиня любит упомянутого Робера как своего дорогого племянника».

Происходило это в царствование Филиппа IV, и, как видим, сей тяжбе предстояло кончиться нескоро.

Филипп IV умер, и на престол взошел Людовик X.

Через два-три года случилось событие, возродившее надежды Робера: жители графства Артуа возмутились против графини Маго. Мы не станем утверждать, что Робер не был причастен к этому мятежу, столь чудесным образом пришедшему ему на помощь, и не преминул им воспользоваться.

К несчастью, нашлась армия под началом Филиппа Длинного, который снова заставил Робера, не имевшего войска, смириться с решением суда, и притязания графа были отвергнуты в третий раз.

Король, желая утешить Робера, даровал ему землю Бомон-ле-Роже, объявленную пэрством, благодаря чему Робер занял в государстве то же положение, как если бы владел графством Артуа.

Робер притворился, будто всем доволен, а сам просто-напросто ждал, когда умрут все члены правящей фамилии, потому что никто из этих королей не хотел восстановить справедливость. Должно быть, Робер обладал каким-то таинственным предчувствием будущего, ибо еще молодой Филипп V мог жить много лет и, кроме того, имел троих сыновей, коим, несомненно, было бы чем заняться, помимо подтверждения сомнительных прав Робера, пусть и происходившего из очень знатного рода.

Однако Филипп V в 1322 году умер, а наследник его Карл Красивый в свою очередь скончался в 1328 году; он был женат трижды, но ни одна из жен не подарила ему сына.

Жанна д’Эврё, третья жена Карла Красивого, была на седьмом месяце беременности, когда умер король; Карл Красивый, понимая, что настает его последний час, собрал у смертного одра сеньоров и объявил им, что если королева родит девочку, то знатнейшим вельможам Франции придется решать, кому по праву отдать корону.

Спустя два месяца Жанна родила девочку.

Королева Изабелла, мать Эдуарда III, вдова Эдуарда II, убитого ею, объявила себя наследницей престола Франции, оспаривая права Филиппа де Валуа. То, чего ждал Робер, свершилось.

Знатные вельможи собрались, и хотя они, как гласят хроники, и не пришли к согласию избрать королем Филиппа, Робер добился своего: корона была отдана Филиппу.

Для Робера это был очень важный шаг. Прибавьте к этому, что он женился на Жанне де Валуа, сестре короля, которая, не довольствуясь тем, что носила титул графини де Бомон, уверяла, что ее брат отдаст графство Артуа Роберу, если последний сможет представить любой, даже самый незначительный документ, подтверждающий его притязания.

К несчастью, а мы вправе воспользоваться этим выражением, думая о бедствиях, кои могла предотвратить эта милость нового короля, – к несчастью, благодарность со стороны Филиппа, на которую рассчитывал Робер, изъявлена не была.

Графиня Маго, не зная, как ей относиться к решению, каковое мог бы принять Филипп, испугалась за свое графство и спешно приехала в Париж. Но, кажется, в ту эпоху воздух столицы дурно действовал на тех, кто к нему не привык, ибо, пробыв в Париже всего несколько дней, графиня умерла так внезапно, что никто не успел даже узнать о ее болезни.

Правда, прошел слушок, что ее отравили; но он угас, как обычно бывает со всеми слухами, компрометирующими знатное имя.

Однако у графини Маго была дочь, вышедшая замуж за Филиппа V Длинного, того самого, что встал во главе армии, чтобы защитить свою тещу. Она и унаследовала права матери. Но вот, через три месяца после смерти графини ее дочь, вернувшись как-то домой, очень захотела пить, призвала Юппена, своего управляющего винным погребом, и велела подать вина. Тот поспешно исполнил повеление госпожи.

По-видимому, надо грешить на плохое вино или на то, что испытывавшая жажду дочь графини Маго уже была больна, но, едва пригубив вина, она стала корчиться в сильных муках и сразу умерла, источая яд из ушей, рта, глаз и носа, а все ее тело покрылось белыми и черными пятнами.

Как видим, случай великолепно услужил Роберу Артуа.

Одно новое обстоятельство несколько его приободрило: умер епископ Арраса. У этого епископа, советчика графини Маго, была любовница – некая дама Ладивьон; вдруг, после смерти своего любовника, она стала наследницей огромного состояния. Графиня преследовала эту даму, требуя возвращения имущества епископа, и Ладивьон сбежала в Париж с мужем, откуда-то у нее появившимся.

Тем временем Робер заявил, что при заключении брака Филиппа Артуа с Бланкой Бретонской четыре пункта в брачном контракте, согласно которым графство Артуа отходило Роберу, были одобрены королем, но после смерти графа-деда его дорогая кузина Маго Артуа их изъяла.

Из-за этого утверждения Филипп де Валуа после кончины дочери графини предоставил графство во владение герцогу Бургундскому, ее мужу и брату королевы, но пошел на эту уступку лишь при условии сохранения за Робером права подтвердить его притязания.

Мы так подробно говорим об этих тяжбах о наследстве только потому, что они, как мы уже сказали, породили ту великую войну, о последствиях которой мы решили рассказать, и, следовательно, нам необходимо совершенно ясно установить ее причины.

Автор является рабом истории, а не своей фантазии. Впрочем, эта великая эпоха так изобилует увлекательными перипетиями, что нашему воображению не обязательно приходить на помощь событиям, и все, что касается Робера Артуа, не менее привлекательно в деталях, предлагаемых нами читателю.

Итак, Ладивьон только что приехала в Париж, когда к ней вечером пришла незнакомая женщина. Голос ее звучал повелительно и решительно. По тому, как она, едва войдя в комнату, обратилась к Ладивьон, та поняла, что перед ней женщина, умеющая заставить повиноваться себе, и пришла она с неколебимым намерением добиться своего.

Поэтому Ладивьон невольно осталась стоять, когда гостья села.

– Вы ведь были близки с епископом Арраса? – обратилась к ней незнакомка.

– Да, – ответила Ладивьон, покраснев от бесцеремонности, с какой был задан вопрос.

– И у вас находится много бумаг, скрепленных его печатью?

– Это правда.

– И вы, должно быть, сильно сердиты на семейство Маго, преследовавшее вас?

– Это тоже правда, мадам.

– Значит, именно вы нам и нужны.

Ладивьон еще пристальнее вгляделась в эту женщину, видимо убежденную, что она не встретит никаких возражений в том, чего хотела добиться от нее, расспрашивая в столь дерзком тоне.