Текст книги "Воспоминания фаворитки [Исповедь фаворитки]"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 66 страниц) [доступный отрывок для чтения: 27 страниц]

LI

В продолжение всех тревожных дней, что последовали за прибытием гонца, королева настаивала, чтобы я была рядом с ней; со всеми прочими она была тогда нетерпелива, груба и жестока, только ко мне оставалась неизменно доброй и нежной, ибо лишь мне одной она поверяла свои страхи и надежды.

Вести из посольства приходили еженедельно. Очередной посланец должен был прибыть 16-го. В этот день, когда мы, королева и я, прогуливались по старому герцогскому парку Казерты, нас разыскал там секретарь министерства иностранных дел, сопровождаемый одним из дворцовых служащих. Издали заметив в руке секретаря письмо, королева вскочила со скамьи, на которой мы сидели, и быстрыми шагами устремилась ему навстречу.

Молодой человек с поклоном протянул ей письмо. Королева торопливо распечатала его, прочла и нетерпеливым жестом передала мне.

– У ее величества будут какие-нибудь приказания? – спросил молодой человек.

– Нет, сударь, мне остается лишь поблагодарить вас.

Молодой человек поклонился и, уходя, попросил, чтобы дворцовому служителю дали приказ выдать расписку в получении письма и в том, что оно было затем передано королеве в собственные руки.

Служителю было приказано исполнить эту просьбу, и оба удалились.

Королева обняла меня и, через мое плечо глядя на письмо, спросила:

– Тебе все понятно?

– Да, – отвечала я, – разумеется!

И я прочитала вслух:

«Охоту перенесли на 21-е. Отправимся в полночь, чтобы на рассвете быть на месте. Причина задержки – аккредитив, по которому можно будет получить деньги утром 20-го».

Письмо было без подписи, но королева узнала почерк своей сестры Марии Антуанетты.

– Разве вашему величеству здесь что-то не ясно? – спросила я.

– Какое там не ясно! – сказала королева. – Теперь вместо восемнадцатого они двинутся в путь только в полночь двадцатого, потому что король хочет получить деньги по цивильному листу за четверть года.

– И что это за деньги?

– Шесть миллионов.

– Черт возьми, это стоит того, чтобы подождать, – заметила я с улыбкой.

– Да, – вздохнула королева, – но еще два дня промедления! И кто знает, что может случиться за эти два дня!

Потом, покачав головой, она промолвила:

– Ах, милая Эмма, у меня дурные предчувствия.

Следует заметить, что все свои печали королева хранила про себя, делясь ими только со мной и ни слова не говоря ни королю, ни министру.

Проходили дни. Мария Каролина не появлялась в Неаполе, она безотлучно ожидала известий в Казерте, а я не покидала ее; сэр Уильям, от которого у нас не было секретов, понимая, какая тревога терзает ее величество, сам предложил мне составить ей компанию.

Двадцатого она буквально не находила себе места, металась, будто желая, чтобы физическая усталость вытеснила переполняющее ее яростное возбуждение. После полуночи оно, если это только было возможно, еще более усилилось.

Было мгновение, когда ей пришла в голову мысль послать Феррари в Париж, но она тотчас поняла, что, сколь бы он ни был быстр, раньше чем через день-два после бегства королевской семьи ему все равно не успеть. Поэтому было решено держать Феррари при себе на случай особо важных поручений.

Она надеялась, что, совершив побег, король и королева тотчас пошлют ей гонца, чтобы сообщить о случившемся; в таком случае его можно было ожидать 29 июня.

Но 29-е, 30-е и утро 1 июля прошли, не принеся никаких вестей; однако 1 июля около одиннадцати утра сэр Уильям лично явился во дворец и выразил желание поговорить со мной.

Королева, во всем находившая повод для беспокойства, поторопила меня, чтобы я как можно скорее спустилась к нему.

Сэр Уильям ожидал меня в маленьком салоне на первом этаже. При взгляде на него я по выражению его лица тотчас поняла, что новости у него плохие.

– Что случилось? – спросила я по-английски.

– Король и королева схвачены в городе под названием Варенн, – отвечал сэр Уильям, – в этот час их уже, наверное, доставили в Париж.

– Что вы сказали, сэр Уильям?

Я обернулась. Королева, сгорая от нетерпения и чувствуя беду, стояла на пороге. Она шла за мной и слышала слова сэра Уильяма, не поняв их, но по интонации, с которой они были произнесены, угадав, что он не сообщил мне ничего хорошего.

Свой вопрос она задала по-французски.

– Государыня, – отвечал сэр Уильям, – я сообщил миледи об ужасном несчастье.

– Мою сестру убили! – воскликнула королева.

– Нет, государыня. Господь не допустил подобного злодейства. Ваша сестра жива, но арестована во время бегства и пленницей возвращена в Париж.

– Пленницей! Моя сестра! Они осмелились посягнуть на особу королевы?

– Но, государыня, ведь вашей первой мыслью было, что она убита.

– Я понимаю, что королева может пасть от руки убийцы: для этого достаточно какого-нибудь фанатика или безумца. Но чтобы арестовать ее, нужен неприкрытый бунт, всенародное возмущение, нужна революция.

– Но как же ваше величество назовет происходящее во Франции, если не революцией?

– По крайней мере, я надеюсь, что если королева – пленница, то в собственном дворце?

– Нам пока ничего не известно, государыня, кроме того, что в сорока-пятидесяти льё от Парижа, в маленьком городке под названием Варенн, их величества король и королева были арестованы. В сообщении, присланном мне из английского посольства во Франции, ничего больше не сказано. Когда гонец был отправлен, королевская семья была уже доставлена в Шалон, откуда трое народных представителей, присланные из Парижа, должны были сопровождать ее в столицу и защищать.

– Защищать! – вскричала Мария Каролина. – Вероятно, это какие-нибудь три адвоката, и подобная троица будет защищать короля и королеву Франции? Забавно!.. Могу я видеть этого вашего курьера?

– Я привел его с собой, предполагая, что ваше величество, возможно, пожелает его расспросить.

– Благодарю. Велите ему войти. Ты согласна быть моим переводчиком, Эмма?

– Полагаю, он говорит по-французски, – отвечал сэр Уильям.

– Тем лучше, – обронила королева.

Пять минут спустя гонец уже стоял перед ней. Но он не знал ничего, кроме разговоров, услышанных им на улицах. Ему сказали, что, узнав о бегстве короля, сначала хотели убить г-на де Лафайета, обвиненного в том, что он способствовал побегу. Рассказчику представлялось самым серьезным то, что все случившееся совершенно вывело парижан из себя и что по возвращении в Париж королю следовало ожидать худшего, если бы для его безопасности не были приняты большие меры предосторожности.

Описывая королеве эти подробности, курьер вдруг вспомнил, что, услышав на улице крики «Арест короля Людовика Шестнадцатого!», он купил газету, где шла речь об этом аресте.

Королева требовательно протянула руку; курьер порылся в карманах и в конце концов вытащил из одного из них номер «Революций Франции и Брабанта», газеты Камилла Демулена.

Королева быстро пробежала глазами написанное и скомкала газету с выражением ярости, которую невозможно описать.

– О, ничтожества! – воскликнула она. – Лучше бы они его убили десять, сто, тысячу раз, чем так оскорблять!

Я взяла газету из ее рук и хотела было возвратить ее курьеру.

– Нет, ты прочти! Прочти! – приказала она. – Я хочу, чтобы ты собственными глазами увидела, как эти подлые французы унижают своих монархов!

Мой взгляд упал на следующий абзац:

«Великие события зависят от всяких пустяков! Название Сент-Мену напомнило нашему венценосному Санчо Пансе о знаменитых свиных ножках. Ясно, что он не мог миновать Сент-Мену, не отведав местных свиных ножек. Он забыл пословицу: “Plures occiditgula quam gladius” [33]33
  «Многих обжорство губит скорее, чем меч» (лат).


[Закрыть]. Задержка, вызванная этим лакомым блюдом, стала для него роковой».

– Подобные выпады заслуживают лишь презрения, – сказала я королеве.

Но она, не слушая меня, продолжала:

– И видя, как обходятся с их братом, все короли не спешат подняться как один, чтобы идти на Париж и не оставить от этого проклятого города камня на камне! О короли, жалкий род! Как же вы не видите этого: все, что там происходит, уготовано и вам самим?.. Сэр Уильям!

– Государыня? – с поклоном отозвался лорд Гамильтон.

– Вы тотчас вернетесь в Неаполь?

– Если так угодно вашему величеству.

– Да, мне это угодно; а вы сможете дать мне место в вашей карете?

– Это было бы большой честью для меня, сударыня.

– Нет, сделаем лучше: поезжайте, а мы последуем за вами через четверть часа. Ступайте прямо во дворец и скажите, прошу вас, от моего имени королю, чтобы он немедленно собрал Государственный совет. Я хочу говорить со всеми этими господами; я не вижу, чтобы они готовились к войне, а между тем мы с нашим братом Леопольдом условились действовать сообща. Это будет позор, если окажется, что у него уже все готово, а у нас нет. Ступайте же, сэр Уильям, ступайте и постарайтесь выяснить, можем ли мы рассчитывать на Англию.

Обычно, когда королева выражала свою волю, в ее словах была такая сила, в жестах столько достоинства, а во всей фигуре столько величия, что все, слышавшие ее, более не думали ни о чем, готовые в полной мере подчиниться ей.

Вот и сэр Уильям, поклонившись, тотчас сел в свою карету, крикнув кучеру:

– В королевский дворец! Живо!

Через пятнадцать минут, как и сказала королева, мы тоже сели в карету и последовали за ним.

LII

Хотя королева дала своему кучеру тот же приказ, что сэр Уильям – своему, но лошади сэра Уильяма были лучшими в Неаполе, не исключая и королевских, и он опередил нас на целых двадцать минут.

Поэтому, когда королева вошла во дворец, все уже были в сборе: министр Актон, в свою очередь получивший из Франции известие об аресте короля, счел подобные обстоятельства заслуживающими того, чтобы созвать Государственный совет.

Поскольку я не сопровождала королеву и карета, высадив ее у дворца, отвезла меня в посольскую резиденцию, я только по слухам знаю, что там произошло.

Король занял свое место, будучи в достаточно дурном расположении духа. Он заранее объявил, что у него много дел поважнее тех, какими занят Совет, и предупредил министров, что не останется до конца заседания. Увидев входящую королеву, он прежде всего подумал, что теперь сможет избавиться от необходимости председательствовать в Совете, так как Мария Каролина заменит его. Поэтому он приблизился к ней, всячески выражая приязнь и называя ее своей любезной наставницей, что делал лишь в минуты самого хорошего настроения. Вдруг, когда дискуссия стала уже весьма оживленной, в дверь каким-то особенным образом постучали.

Королева раздраженно осведомилась, кто это имеет наглость так развязно колотить в дверь во время заседания Государственного совета, но король сделал успокаивающий жест:

– Дорогая наставница, ты не волнуйся, это за мной, уж я знаю почему.

И он вышел.

Королева, вытянув шею, заглянула в открывшуюся дверь и увидела доезжачего, который ждал короля.

Почти тотчас дверь вновь открылась.

– Я не могу остаться, – заявил Фердинанд, – у меня дела. Замени меня, милая Каролина. Как всегда, что бы ты ни решила, все будет правильно.

И помахав министрам и королеве рукой на прощание, он закрыл за собой дверь. Все услышали торопливо удаляющиеся шаги.

Королева привыкла к подобному образу действия со стороны короля, и обычно это ее не слишком беспокоило; но на этот раз обстоятельства казались ей достаточно серьезными, чтобы король, вопреки его отвращению к политике, пробыл на заседании Государственного совета до его окончания, поскольку то, что там происходило, все-таки имело отношение и к его собственной судьбе.

В разгаре заседания королеве принесли письмо из Вены; оно было от ее брата Леопольда и содержало известия чрезвычайной важности.

Император сообщал ей, что через месяц, около 20 августа, у него назначена встреча в Пильнице с прусским королем Фридрихом Вильгельмом. По всей вероятности, за этими переговорами непосредственно последует объявление войны Франции.

Император просил своего зятя Фердинанда быть в этом случае готовым ввести в дело те воинские силы, о которых договорились во время его приезда в Вену. Об аресте в Варение император еще не знал или, вернее, ему предстояло все узнать примерно в этот час: известия из Парижа в Вену обычно приходили быстрее, чем в Неаполь, но его письмо, датированное 23 июня, было написано дня за три-четыре до того, как ему могли сообщить эту печальную новость.

Для королевы оказалось подлинной удачей, что ее муж уступил ей председательское место: никогда король, явившись на заседание в половине второго, не согласился бы пробыть там до шести вечера.

Каролина была удовлетворена, узнав, что, согласно полученным Актоном сведениям, военные действия против Франции если и не начались еще, то, по крайней мере, все готово для вторжения на французскую территорию. Тридцатипятитысячное немецкое войско двинулось к Фландрии, еще пятнадцать тысяч немцев уже направляются к Эльзасу, а пятнадцать тысяч швейцарцев готовы к маршу на Лион, пьемонтская армия угрожает Дофине, а двадцатитысячные силы Испании собраны у французской границы. Генералу Актону, военному и военно-морскому министру, было поручено подготовить все необходимое для ведения кампании – суда, пушки, зарядные ящики. Он обещал королеве открыть военные мануфактуры и пороховые заводы; наконец, он составил послания к государям Гессен-Филиппштадта, Вюртемберга и Саксонии, каждому из троих предлагая крупные командные должности.

Все это были заботы внешней политики, но королева решила также подчинить политику внутреннюю неукоснительному надзору, чтобы предотвратить в зародыше любые возмущения, которые по своей идее или целям приближаются к тому, что происходит во Франции. Так, например, появилось распоряжение пронумеровать городские дома, прежде номеров не имевшие; отныне каждый квартал подлежал контролю специально назначенных комиссаров политической полиции. Наконец, некий молодой дворянин, который, по мнению генерала Актона, мог быть рекомендован королеве как человек предприимчивый, ловкий и честолюбивый, получил давным-давно упраздненную, но в тревожные времена возобновляемую должность регента Викариа.

Этот молодой человек был не кто иной, как кавалер Луиджи Медичи: однажды допущенный к власти, он уже более не выпускал ее из рук.

Королева могла быть довольна: на одном этом заседании рассмотрели больше насущных вопросов, чем на обычных десяти. Покинув Совет, ее величество пожелала все-таки узнать, что за важное дело заставило Фердинанда так поспешно уйти с заседания и почему доезжачий решил, что ему позволено стучать в дверь.

Этот доезжачий явился известить государя, что великолепная стая славок опустилась на Каподимонте, а поскольку ее ожидали, так как наступила пора прилета этих птиц, король заранее повелел слуге предупредить его, как только настанет время хорошенько пострелять.

Как мы уже убедились, тот не преминул исполнить монаршье повеление. Вот каким оказалось столь важное дело, что помешало Фердинанду принять участие в обсуждении мер, какие, как еще можно было надеяться, должны были спасти его свояка Людовика XVI и его свояченицу Марию Антуанетту!

Королева приказала мне явиться во дворец ровно в шесть; я так и поступила и прождала ее еще полчаса, прежде чем она вышла с заседания. Пожимая плечами, она рассказала мне про случай с королем; впрочем, в конечном счете, такая беззаботность мужа делала ее одновременно и королем, и королевой, что как нельзя более подходило ее властолюбивому нраву.

Мы снова сели в экипаж и вернулись в Казерту.

По дороге нам попалась навстречу почтовая карета, покрытая пылью и, судя по всему, проделавшая долгий путь. Узнав королевскую ливрею возницы, какая-то женщина, до пояса высунувшись из окна кареты, закричала своему кучеру, веля ему остановиться.

Не оставляло сомнений, что эта женщина, откуда бы она ни держала путь, спешила к королеве.

Мария Каролина, остановив наш экипаж, ждала, что же будет дальше.

Путешественница спрыгнула с подножки своей кареты и во мгновение ока была уже подле нас.

– Я от королевы Марии Антуанетты! – сказала она.

– Вас прислала моя сестра?

– Да, государыня.

– У вас есть письмо от нее?

– В моем бумажнике…

– Написанное собственноручно?

– Вашему величеству известен шифр королевы?

– Прекрасно! Прикажите вознице следовать позади, а сами садитесь с нами… Как ваше имя?

– Мое имя вам незнакомо, государыня; но наверное, если я вам скажу, что я Inglesina [34]34
  Англичанка (ит.).


[Закрыть]…

– Ах, да, конечно, вы из приближенных принцессы де Ламбаль. Садитесь же с нами, садитесь!

Молодая женщина обратилась к кучеру с несколькими словами на превосходном итальянском языке, затем устроилась на переднем сидении нашего экипажа. Почтовая карета поехала следом.

– Ну же, скорее расскажите, как там обстоят дела. Когда вы покинули Париж?

– Двадцать шестого июня, государыня, – на следующий день после возвращения королевы.

– Моя сестра здорова?

– Да, государыня, если не считать пережитых волнений и усталости после этого ужасного путешествия.

– Каково ее положение в Тюильри?

– Положение узницы, государыня, не следует обманывать себя. И она останется узницей, пока король не примет конституцию.

– Так пусть он признает ее, чтобы выиграть время, пока мы сможем прийти ему на помощь.

– Ах, государыня, я послана сюда просить от имени ее величества, чтобы помощь пришла скорее.

– Мы займемся этим, будьте спокойны.

Королева распечатала письмо своей сестры и все это время тщетно пыталась разобрать его смысл.

– Не могу прочесть, не имея перед глазами шифра, – сказала она с досадой.

– Это слово «Ludovico», повторенное трижды, а за ним следует буква «D».

– Да, но лучше я прочту его в Казерте на свежую голову. Расскажите мне, кто вас послал, опишите подробности вашей поездки, повторите все, о чем говорили в Париже во время вашего отъезда.

– Рискуя быть раздавленной в толпе, я все же решила удостовериться, что ее величество невредимой возвратилась во дворец, и, коль скоро путь следования августейших монархов был определен заранее и было известно, что они въедут через заставу Этуаль, с утра заняла место в саду Тюильри. Как только королева возвратилась, я должна была отправиться к госпоже принцессе де Ламбаль, которая сейчас пребывает у своего отца герцога де Пентьевра, чтобы рассказать ей обо всем виденном. Должна признаться вашему величеству, что настроение простонародья весьма угрожающее.

– Против кого направлена эта угроза?

– Против короля и королевы, государыня.

– О! Проклятые французы!

– Они завязали глаза статуе короля Людовика Пятнадцатого, чтобы изобразить слепоту монархии. Затем во многих местах над толпой появились воззвания, на которых огромными буквами значилось:

Кто будет приветствовать короля, будет бит палками.

Кто оскорбит его, будет повешен.

Я почувствовала, что меня пробирает дрожь. Королева сильно побледнела.

– Продолжайте, – сказала она.

– Я издали смотрела, как приближался королевский экипаж. Его охраняли гренадеры, чьи высокие меховые шапки заслоняли карету от моих глаз. Двое гренадеров стояли на ступеньке передка экипажа: им было поручено защищать троих телохранителей, которые, оставшись верны государю, сопровождали его во время бегства и, отказавшись укрыться в Мо, как предлагал им Барнав, пожелали до конца разделить жребий короля.

– Вам известны имена этих славных людей? – спросила королева.

– Господа де Мустье, де Мальден и де Валори.

Записывая эти три имени в свою записную книжку, Каролина нетерпеливо воскликнула:

– Дальше! Дальше!

– Господин де Лафайет со всем своим штабом встретил карету у ворот Тюильри. Заметив его, королева крикнула ему: «Господин де Лафайет, спасите троих телохранителей, они только исполняли королевский приказ».

Но именно это теперь вменяют им в преступление.

Цепочка национальных гвардейцев растянулась от решетки Разводного моста до парадной лестницы дворца; тут наступила самая опасная минута: августейшие путешественники должны были выйти из кареты.

Собрание отрядило двадцать депутатов; они ожидали у входа во дворец.

Господин де Лафайет спрыгнул с лошади, и по его приказу национальные гвардейцы образовали настоящий железный коридор из ружей и штыков между галереей и садовой калиткой.

Двое детей, ее королевское высочество и его высочество дофин, вышли из экипажа первыми и без помех достигли дворца.

Потом настал черед телохранителей. В толпе клялись, что не позволят им живыми дойти до дворца; распространился слух, что это они второго октября топтали ногами трехцветную кокарду. В то мгновение, когда они сходили на землю, завязалась ужасная драка; люди из толпы напали на национальных гвардейцев, пустив в ход сабли и пики. Господа де Валори и де Мальден были ранены.

Мария Каролина отерла платком пот, выступивший у нее на лбу.

– О, – произнесла она, – когда я только подумаю, что, быть может, и нам еще суждено увидеть подобные ужасы… Нет, о нет, нет, – продолжала она, стиснув зубы, – скорее я их всех уничтожу!

Я сжала ее руки в своих.

– Никогда этого не будет никогда! Успокойтесь же, – повторяла я.

– Если бы ты знала, до чего неаполитанцы меня ненавидят! Может быть, даже больше, чем парижане ненавидят мою сестру… Но она, она, скажите, как она достигла дворца?

– Ее туда некоторым образом внесли два ее злейших врага, господин де Ноай и господин д’Эгильон; попав к ним в руки, она решила, что это конец. Но она ошиблась: они явились туда не затем, чтобы погубить ее, а чтобы спасти.

– А король?

– Король вышел последним, государыня. Он показался мне очень спокойным: прошел своим обычным шагом между господами Барнавом и Петионом.

– И после этого вы?..

– Я вернулась к госпоже Ламбаль в особняк Пентьевра с доброй вестью, что королева вступила во дворец невредимой. Вечером туда же прибыла госпожа Кампан. Она доставила от королевы это письмо, которое я только что имела честь вручить вашему величеству. Она просила ваше величество от имени Марии Антуанетты переслать копию этого письма императору Леопольду, ибо написать ему она не успела. Ей удалось черкнуть несколько строк только вам – в ту ночь с двадцать третьего на двадцать четвертое, что она провела в Мо, в епископской резиденции.

– Ах! Моя бедная, бедная Мария!.. – воскликнула королева. – Почему я не могу прижать ее к своему сердцу, как прижимаю это письмо! О, пусть она спасется, убежит, пусть придет ко мне! Она была бы во сто раз счастливее в Казерте и в Неаполе, чем в Версале и Париже!

– Если она сможет это сделать, государыня, – сказала Inglesina, – конечно, она так и поступит, это было бы для нее истинным счастьем.

Мы вошли во дворец в Казерте.

– Займись нашей дорогой гостьей, – сказала королева, обращаясь ко мне. – Позаботься, чтобы у нее не было ни в чем недостатка. А я должна прочесть послание моей бедной Марии и исполнить указания, которые она мне дает.

Часом позже в Неаполь был отправлен курьер, чтобы пригласить генерала Актона явиться на следующий день в Казерту; генерал должен был также позаботиться, чтобы гонец императора Леопольда не отправлялся в обратный путь, не зайдя предварительно за письмами к королеве.