Текст книги "Могикане Парижа"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 61 страниц) [доступный отрывок для чтения: 25 страниц]

III. Тайна Сарранти

– Прежде всего, дорогой мосье Жерар, – заговорил ваш отец, – прошу вас верить, что все, что я скажу вам теперь, было известно брату вашему, Жаку, с первого же дня нашей встречи. Значит, поручая мне воспитание своих детей, он уже знал, что имел дело с заговорщиком.

Вы сами знаете, и как меня зовут, и откуда я родом. Я корсиканец и родился в Аяччо в один день с императором, которому посвятил всю жизнь мою. После его отречения в Фонтенбло я поехал за ним на остров Эльбу, а после битвы на Монт-Сен-Жане – на остров Святой Елены.

Когда-нибудь мир узнает, на какие муки был обречен человек, который держал в руках власть над всеми государствами поочередно, и голос истории станет палачом-мстителем над всеми его палачами.

С начала 1817 года, ни слова не говоря великому пленнику, я начал хлопотать о том, чтобы дать ему возможность бежать. Прежде всего я установил связь с одним американским судном, которое доставляло нам письма от бывшего короля Иосифа, жившего в то время в Бостоне. Но император остался крайне недоволен моим поступком и сам донес на меня губернатору.

– Отправьте его поскорее во Францию, – прибавил он, – а то этот молодец хочет выкрасть меня из такого рая, как Святая Елена.

Он во всех подробностях рассказал губернатору план своего побега, который я только что сообщил ему самому.

Единственную милость, которую он за это просил, была отсылка во Францию одного из преданнейших ему людей, – и в этом ему не отказали.

В бухте Джеймс стояло судно, готовое завтра же отправиться в Портсмут, и было решено, что меня от правят на нем.

Я был в истинном отчаянии. Мне думалось, что я прогневил императора. Вдруг генерал Монтолон передает мне приказ явиться к нему. Генерал сам провел меня в спальню. Наполеон дал ему понять, чтобы он ушел и оставил нас одних.

Я бросился на колени и молил великого пленника, чтобы он простил меня и не отсылал от себя. Он выслушал меня до конца, не переставая добродушно улыбаться, потом взял меня за ухо.

– Дурень, ты дурень! – сказал он. – Ну, встань-ка!

Этот шутливый тон так не был похож на серьезную речь, которую я ожидал, что я совершенно растерялся и бессознательно встал на ноги.

– Я тебя простить не могу, – сказал император, – потому что мне пришлось бы прощать безграничную верность и слишком горячую преданность, а подобных вещей, глупый корсиканец, не прощают, – их только помнят всю жизнь.

– В таком случае, государь, ради самого Бога, не отсылайте меня отсюда! – вскричал я.

– Сарранти, – проговорил он, пристально глядя на меня, – пойми, что ты нужен мне во Франции.

– Это дело другое, государь, – сказал я, – и как бы мне ни хотелось остаться возле вас, я готов поехать туда хоть сейчас же!

– Выслушай меня спокойно, – проговорил Наполеон, – потому что дела, которые я хочу тебе доверить, – дела очень важные. Во Франции у меня есть сторон ники…

– Еще бы, ваше величество! За вас – весь народ.

– Некоторые из моих старых генералов хлопочут о моем возвращении.

– О, государь, с какой радостью увидели бы мы вас опять на троне Франции! Ведь возвратились же вы с острова Эльба!

– В такой жизни, как моя, подобные страницы не повторяются, – покачивая головою, возразил император. – Кроме того, я начинаю думать, что для блага Все ленной было бы лучше, чтобы я умер здесь… чтобы император народов сложил здесь голову, как Иисус на Голгофе… Это была бы смерть прекрасная, Сарранти, а я хочу и умереть хорошо.

Он сказал эти слова с таким же торжествующим видом, с каким подписывал мирные договоры Маренго и Аустерлица. На Святой Елене под гнетом унижения и горя он опять осознал свой гений.

– Так что же мне делать, государь? – спросил я. – Почему же не угодно вам позволить, чтобы я остался здесь и, как Симон, помогал вам нести ваш крест?

– Нет, Сарранти, повторяю тебе, мне нужен во Франции верный человек, который бы сказал тем из моих верных последователей, которые еще не продались ни Бурбонам, ни иноземцам, чтобы они обо мне больше не думали.

– Но зачем же это, государь?

– Потому что я, как древние римские императоры, кажусь людям каким-то божеством, взирающим на них с высоты своего огненного неба. Ты поедешь к ним и от моего имени скажешь им: «Теперь вспоминайте об императоре только затем, чтобы знать, что он любит и ободряет вас. Но у него есть сын, которого чужие люди воспитывают, может быть, в ненависти к нему, а может быть, только в неведении о его делах. Так думайте только об этом сыне!»

– Да, да, государь, я передам им это!

– Но при этом ты должен прибавить: «Вы можете рисковать его детским покоем только в случае такого заговора, в успехе которого вы будете уверены».

– Государь, я передам и это!

– Объясните им, Сарранти, что в этом моя главная воля, мое политическое завещание. Скажите им, что я серьезно и раз и навсегда отказался от престола, но отказался только в пользу моего сына.

– Слушаю, ваше величество.

– И вот еще одно обстоятельство, которое может быть полезно для тех, кто захочет вырвать его из рук австрийцев. Слушай и запомни…

– Какое именно, государь?

– Сын мой живет теперь в одном лье от Вены, в замке, в котором сам я жил два раза. В первый раз это было в 1805 году после Аустерлица; во второй – в 1809 году после Ваграма. На этот раз я прожил там целых три месяца… Он живет в правом флигеле, который я тогда выбрал для своего частного жилого помещения… Странно!.. Но это может быть и так!.. Его спальня, может быть, устроена в той самой комнате, в которой спал и я… Вы это там хорошенько разузнайте…

– Слушаю, государь.

– И нужно это вот почему: я очень любил тогда гулять рано по утрам, а иногда и поздно ночью по саду замка. Но для того, чтобы пройти туда, приходилось идти через аппартаменты и приемные, в которых вечно толпились придворные и просители. Чтобы избавиться от них, я устроил потайную дверь на лестницу, но делали ее не архитекторы, а мои гениальные офицеры. Она проделана в уборной комнате и замаскирована большим зеркалом. Стоит нажать один из выступов резьбы в раме, она отпирается и открывается ход на лестницу, которая ведет в маленькую оранжерею, а оттуда – в сад. Так понимаешь, Сарранти? Сына моего стерегут, разумеется, и день, и ночь; но, может быть, ему удастся бежать через эту дверь, добраться до парка, где его ста нут ждать преданные люди, а оттуда с ними – на границу.

– Да, да, понимаю, государь!

– Вот тебе план замка Шенбрунн. Я начертил его сам сегодня ночью. Флигель, в котором я жил, нанесен здесь во всех подробностях: спальня, кабинет, уборная… Вот они, а вот и рисунок зеркала. Выпуклость, на которую надо нажать, – вот здесь. План этот подписан мною. Постарайся скрыть его от английских шпионов.

– Будьте спокойны, ваше величество. Им придется скорее убить меня, чем получить этот план.

– Нет, ты постарайся остаться жив и не выдать плана. Это будет гораздо лучше!.. Постой!.. Это еще не все…

Император достал из-под своей кровати шкатулку, в которой был миллион золотом, взял оттуда триста тысяч франков и дал их мне.

– Что прикажете мне сделать с этими деньгами? – спросил я.

– Я даю их, разумеется, не тебе, господин корсиканец! Я только доверяю их тебе, Цинцинат, доверяю на издержки по делу, а употреблять их ты будешь, как сам найдешь нужным. В руках дурака триста тысяч франков – пустяк, но в руках человека умного – это целый клад! Мою первую итальянскую кампанию я провел с двумястами тысячами экю, которые лежали в чемодане в моей карете, а приезжая в лагерь, я раздавал по четыре луидора каждому из генералов.

– Ваше величество, я могу поручиться вам за одно: деньги эти будут употреблены, разумеется, не гением, но зато человеком, несомненно, честным!

– Если бы тебе пришлось бежать… Это, Сарранти, запомни хорошенько!..

– Я слушаю, государь!

– Мне хотелось бы, чтобы в случае опасности ты бежал в Индию. Там в свите Рунджет-Сингха-Багадура, магараджи Лахора и Кашмира, ты встретишь одного из моих преданнейших слуг, генерала Лебастарда де Премон…

– Точно так, ваше величество.

– Я послал его туда в 1812 году, во время моей войны с Англией, чтобы возбудить против нее Восток, как сделал это сначала в Египте. Ему не удалось ни возбудить второго восстания, ни создать для Рунджет-Сингха роли Типо-Сагиба. Между тем начались наши неудачи, и я упустил Индию из вида. Но, очутившись здесь, я получил от моего верного посла известие. Он поступил на службу к индийскому князю, но в душе остался моим преданным слугою. Если тебе придется бежать, Сарранти, – беги к той общей кормилице и воспитательнице рода человеческого, которую называют Индией. Деньги, которые у тебя, может быть, останутся от этих трехсот тысяч, раздели с Лебастардом пополам. Этот честнейший человек был небогат и, кажется, оставил во Франции маленькую дочку. Будь я еще императором, мне следовало бы самому позаботиться о ее воспитании… Так вот почему я донес на тебя, Сарранти, вот почему прогоняю тебя, вот почему прошу, чтобы тебя отослали обратно во Францию! И чем скорее, тем лучше, – пони маешь ли ты, злодей? Так пусть же с этой минуты не будет между нами ничего общего до тех самых пор, пока ты не очутишься там!

Он протянул мне руку, и я горячо поцеловал ее.

На другой день я уехал.

Через некоторое время я очутился во Франции. Я знал, что мне, как и всем, приезжающим с острова Святой Елены, предстоит самый тщательный полицейский надзор.

Все знали, что я беден. Триста тысяч франков, которые были у меня, могли возбудить подозрение. Я разыскал вашего брата и рассказал ему о моем положении. Он вы дал меня за воспитателя своих детей и посоветовал обратиться к вам, чтобы вы поместили мои триста тысяч франков. Что было между нами, вы уже знаете.

С тех пор, как я возвратился со Святой Елены, про шло уже четыре года, и я все жду возможности служить императору, как он сам того пожелает. Восстание уже подготовлено и организовано. Вспыхнет оно не сегодня – завтра. Назвать вам вождей его я не могу, потому что их тайна мне не принадлежит, – но могу вас уверить, что это одни из самых блистательнейших имен империи, и завтра они поднимут руку на восстановленное величие Бурбонов!.. Удастся нам или нет, – это ведает судьба… Если удастся, – бояться нам нечего, потому что тогда властителями будем мы; а не удастся, – нас ждет тот самый эшафот, на котором погиб Дидье. Вот поэтому-то я и просил вас взять те триста тысяч франков от нотариуса обратно и, если можно, не золотом, а бумагами.

Если вы боитесь, что будете скомпрометированы, то я сегодня же напишу вам, что важные дела вынуждают меня расстаться с вами, и, если восстание не удастся, я стану спасаться, как сумею.

Если же, наоборот, вы захотите быть мне полезны до конца, то дайте мне Жана. Он человек честный и верный. Пусть завтра он весь день держит наготове двух оседланных лошадей и на каждую из них положит по мешку со ста пятьюдесятью тысячами франков. По всей дороге до Бреста у нас есть друзья, которые нас спрячут. В Бресте я сяду на корабль и, по приказанию моего государя, уеду в Индию, в Лахор к генералу Лебастарду де Премон.

Вот все, что я хотел сказать вам, добрейший Жерар. Теперь жизнь моя в ваших руках. Не торопитесь отвечать мне. Я пойду теперь к себе привести свои дела в порядок, сожгу бумаги, которые могли бы компрометировать меня, а через четверть часа вернусь за вашим ответом.

Говоря это, он встал и затем ушел.

В то мгновение, когда за ним затворилась дверь, из соседней комнаты вышла Орсола. Само собою разумеется, что она слышала каждое слово нашего разговора.

Я знал, что она и Сарранти ненавидят друг друга, и совершенно приготовился к тому, что она не захочет ему помочь.

– Ты слышала, Орсола? – спросил я ее.

К моему величайшему удивлению, она тотчас же мягко ответила:

– Разумеется, и, по моему мнению, надо сделать то, о чем он просит.

– Как? – озадаченно спросил я.

– Очень просто. Я хочу этим сказать, что надо дать Жану двух лошадей и молить…

Она хотела сказать Бога, но запнулась и тотчас же поправилась:

– Надо молить черта, чтобы ему его дело не уда лось, потому что никогда не представится нам лучшего способа сделаться миллионерами.

Я задрожал и побледнел.

– О! – вскричала она. – Я думала, что это дело решенное и что нам о нем и разговаривать нечего.

С некоторых пор она начала употреблять со мною повелительный, не терпящий возражений тон и теперь заговорила именно этим тоном.

– Вы должны побеспокоиться только об одном, – сказала она, – возьмите у него вашу расписку. Времени терять нечего. Я сейчас найду и пошлю его к вам, а остальное – мое дело.

Она повернулась и ушла.

Несколько минут спустя ко мне вошел Сарранти.

– Вы меня звали? – спросил он.

– Да.

– Значит, вы обдумали?

– Жан в вашем распоряжении, а завтра с рассветом в конюшне будут стоять две оседланные лошади.

Сарранти открыл свой портфель и достал из него какую-то бумагу.

– Вот ваша расписка на триста тысяч франков. Тем, что она в ваших руках, доказывается, что я получил их от вас, хотя они и лежат еще у нотариуса. Если мне не удастся попасть в Вирге, то я сообщу вам, попал ли я в плен, а если буду на свободе, то дам знать и то, куда доставить мне деньги.

Я взял расписку дрожащими руками. Лицо мое после разговора с Орсолой было все еще так бледно, что ваш отец заметил это и подумал, будто я боюсь помочь ему:

– Послушайте, дорогой Жерар, – сказал он, – обдумайте еще раз: ведь еще есть время отказаться от вашего обещания. Я могу сейчас же уйти из замка и никогда не возвращаться сюда больше. Перед уходом я напишу вам письмо, которое всякому докажет, что вы не принимали в моих планах ни малейшего участия. Скажите мне одно слово, и я откажусь от вашего обещания.

Я колебался. Но эта женщина до того овладела мною, что я мог делать только то, что она захочет.

– Нет, – сказал я, – это дело решенное, и изменять в нашем плане я ничего не стану.

Сарранти подумал, что я настаивал из преданности ему, и с чувством пожал мне руку.

– Меня ожидают в Париже, – сказал он. – Может быть, мне предстоит проститься с вами навсегда, а может быть, удастся попасть сюда, чтобы еще раз пожать вашу руку. Но, во всяком случае, верьте, что я останусь вам благодарен на всю мою жизнь.

Он обнял меня и ушел.

Вечером я ужинал, по обыкновению, с Орсолой. У меня не хватает духу сказать вам, что я ей обещал в чаду опьянения и какое страшное злодейство порешили совершить мы с нею.

Одним словом, употребляя выражение Орсолы, к утру 19-го августа 1820 года было решено, что в этот же вечер, несмотря ни на что, мы станем миллионерами.

IV. 19-е августа 1820 года

Следующий день я провел в страшнейшем нервном возбуждении и, несмотря на все мое безразличие к поли тике, горячо молил Бога, чтобы восстание удалось, потому что мне казалось, что Орсола намеревалась совершить свое злодейство только в том случае, если Сарранти бу дет вынужден бежать.

До четырех часов вечера я считал буквально каждый удар маятника, и каждый из них мучительно отдавался в моем сердце. День проходил, а ничто необыкновенное не нарушало монотонной тишины нашего уединения.

Наконец, в четыре часа, когда мы собирались сесть обе дать, я заметил, что приборов для детей на столе не было. Орсола решила, что они будут обедать отдельно.

Вдруг послышался конский топот. Я выбежал из столовой. Во двор на взмыленной лошади въезжал ваш отец. У подъезда она свалилась с ног.

– Нам изменили… Продали… Донесли! Мне остается только бежать! – проговорил Сарранти. – Все готово?

– Да, все! – ответила Орсола.

Я между тем не мог выговорить ни слова. В глазах у меня стояло какое-то кровавое облако.

Сарранти подошел ко мне и сжал мою руку.

– Да, да, нас предали! – повторил он. – А восстание было так хорошо задумано и организовано!

Ореола позвала Жана, и тот подвел двух оседланных лошадей.

Языком своим я все еще не владел и только молча указал на них Сарранти.

– Бегите, бегите скорее! – твердила Орсола. – Теперь главнее всего – ваша собственная безопасность!

Он вскочил на одну лошадь, Жан – на другую, оба направились по одной из окольных дорог в Орлеан.

– Отлично! – прошептала мне на ухо Орсола. – Садовник каждый вечер уходит ночевать к своему зятю в Морсан. Мы будем совершенно одни!

– Одни! – повторил я почти бессознательно.

– Да, одни! – подтвердила Орсола. – Одни, потому что как люди предусмотрительные, мы заранее позаботились избавиться от Гертруды.

Это слово «мы» напоминало мне о другом преступлении и сделало меня его сообщником. На лбу у меня вы ступил холодный пот. Я понимал, что теперь настал момент собрать все мои силы и начать борьбу. Но силы исчезли уже давно! Я уже давно привык не к борьбе, а к беспрекословной покорности.

– Ну, давай обедать, – сказала Орсола. – Теперь все дело в том, чтобы не упустить такого удобного случая. Подкрепимся и сделаем свое дело.

Я уже знал, что именно называла Ореола моим подкреплением. Она спаивала меня до такой степени, что я становился сам не свой и мною овладевал какой-то демон безумия и насилия. В этих случаях Орсола обыкновенно подмешивала в мое вино какого-то зелья, от которого я совершенно терял рассудок. Читала ли она у Светония, что сестра Калигулы делала с ним то же самое, когда хотела толкнуть его на какое-нибудь пре ступление, или же просто в ней самой был инстинкт, открывший ей все пути к злодействам, – я не знаю.

В ночь смерти Гертруды я чувствовал совершенно такое же опьянение, смешанное с неистовством, какое овладело мною и после обеда 19 августа. Я встал из-за стола в восемь часов, когда уже начинало смеркаться. Единственно, что я помню, так этот голос, который беспрестанно повторял мне:

– Ты возьмись за мальчика, а я расправлюсь с девчонкой.

Я едва держался на ногах и бессмысленно твердил:

– Да, да, хорошо, хорошо…

– Но прежде всего, – продолжал голос, – надобно устроить так, чтобы можно было свалить все на Сарранти.

– Да, да, на Сарранти! – повторял я.

– Ну, так пойдем же! – произнес голос.

Я почувствовал, что меня повели в кабинет, где стояло бюро, на котором я обыкновенно писал и в ящике которого лежали триста тысяч франков, привезенные мною от нотариуса для Сарранти. Орсола замкнула ящик на ключ, потом взяла клещи и сломала замок.

– Понимаешь? – спросила она.

Я продолжал смотреть на нее совершенно бессмысленно.

– Он украл у тебя деньги, которые ты получил от нотариуса; и, чтобы украсть их, взломал замок. Но в это время в кабинет вошли дети. Чтобы избавиться от свидетелей своего преступления, он убил их.

– Да, да, убил, – повторял я…

– Да ты понимаешь меня? – спросила Орсола, и сердясь на мою тупость, и радуясь, что довела меня до такого состояния.

– Понимаю!.. Только он станет отпираться…

– Да разве же он может сюда вернуться? Или разве поедут его разыскивать в Индию? Ведь после того, что его приговорят к смерти как заговорщика, как вора и как убийцу, он сюда и носа показать не посмеет.

– Не посмеет…

– Кроме того, мы будем миллионерами, а с такой силой чего на свете не сделаешь!

– Как же это мы будем миллионерами? – спросил я заплетающимся языком.

– А так, что я разделаюсь с девчонкой, а ты с мальчишкой, – ответила Орсола.

– Да, правда…

– Ну, пойдем вниз.

Помню, что я не хотел идти, если не по разуму, то по инстинкту, но она свела-таки меня с крыльца.

Дети сидели вместе и любовались закатом.

– Как странно! – проговорил я. – Мне кажется, что все небо в крови!

Дети увидели меня и подошли, держа друг друга за руку.

– Что, домой пора, дядя? – спросили они.

Голоса их показались мне такими странными, но отвечать им я был не в силах, – я задыхался.

– Нет, еще, – сказала Орсола, – поиграйте еще, мои милые…

– О! Этого я никогда не забуду, – продолжал умирающий. – Я и теперь вижу их, вижу розовенькое, свежее личико мальчика с его белокурыми кудрями и умные черные глаза девочки, которая пристально смотрела на меня, не смея спросить, отчего я так дрожу и шатаюсь?

В это время пробило восемь часов. Где-то невдалеке хлопнула калитка. То уходил садовник. Я осмотрелся. Орсолы с нами не было. Я вздохнул свободнее. Мне хотелось взять детей на руки и убежать с ними. Вероятно, я так бы и сделал, но почувствовал, что один едва держусь на ногах. Кроме того, я еще невольно лепетал:

– Ах вы мои бедные, бедные дети!

Возле меня очутилась Орсола. В руках у нее было мое ружье.

– Вот вам ружье, сударь, – сказала она.

Она подавала его мне, но у меня не поднимались руки.

– Ах, дядя, ты на охоту идешь? – спросил Виктор.

– Да, у нас будут завтра гости, и дядя хочет убить штуки две или три кроликов, – ответила за меня Ор сола.

– Так возьми и меня с собою! – просил мальчик.

Я задрожал.

– Да бери же ружье! Трус! – прошептала Орсола.

Я покорился.

– Дядя, голубчик, я буду стоять сзади за тобой и не стану шуметь, – продолжал упрашивать мальчик.

– Слышите вы, о чем он вас просит? – спросила Орсола.

Я взглянул на племянника.

– Так ты хочешь идти со мною? – спросил я.

– Да, дядя! Ты ведь сам обещал, что, если я не буду шалить, то возьмешь меня с собою.

– Это правда! – подхватила Орсола. – А ты был умницей, Виктор.

– Да, да! Если бы Сарранти был здесь, он, наверно, сказал бы вам, что очень мною доволен! – простодушно отвечал мальчик.

Дети еще не знали, что воспитатель уехал навсегда.

– Ну, вот видите, господин Жерар, он был умницей, и вы должны взять его с собой, – сказала Орсола.

– Если пойдет Виктор, то пойду и я, – объявила Леони.

– Нет, нет, не надо! – вскричал я – И одного довольно!

– Слышите, что сказал дядя? – подхватила Орсола. – Пойдемте спать.

– Зачем же мне ложиться? – возразила девочка. – Я хочу лучше подождать, пока они вернутся, и лягу в одно время с братом.

– Да скажите же, наконец, этой девочке раз и навсегда, что она должна слушаться, а не твердить беспрестанно: «я хочу»!

– Ступай с Орсолой, Леони! – сказал я ребенку.

– А я ведь с тобою пойду, дядя? – спросил мальчик.

– Да, пойдем.

Он протянул мне ручку, но у меня не хватило духу прикоснуться к ней.

– Пойдем так, рядом, – сказал я.

– Нет, нет! Лучше идите вперед, Виктор, – посоветовала Орсола, уводя Леони, которая беспрестанно оглядывалась и кричала нам:

– Возвращайтесь скорее, дядя! Виктор, приходи скорее домой!

Я тоже оглянулся и видел, как девочка исчезла за дверью замка. С чувством какого-то глухого отупения я пошел вдоль берега пруда в парк. Виктор добросовестно исполнял приказ Ореолы и шел шагов на двенадцать впереди.

Солнце уже село. Сумерки заметно сгущались, а в чаще парка было совершенно темно. По лбу у меня текли крупные капли пота, сердце билось так сильно, что я несколько раз останавливался.

Оба ствола моего ружья были заряжены. Перед этим целых две недели стояла невыносимая жара. Поговаривали, что в окрестностях бегают бешеные собаки. И вот из опасения, что они как-нибудь проберутся и к нам в парк, я и зарядил оба ствола своего ружья. Ореола знала об этом и потому принесла мне его. Мальчик продолжал идти впереди, следовательно, мне оставалось только приложиться и выстрелить.

Боже великий и беспредельно милосердный, ты заранее возмутил мою совесть против такого злодейства! Я прицеливался три раза или четыре, но каждый раз опускал ружье, не прикоснувшись к курку.

– Нет, не могу, не могу! – лепетал я.

Один раз, хоть и быстро опустил я ружье, Виктор оглянулся и заметил мое движение.

– Ай, дядя, что ты делаешь! – вскричал он. – Ты ведь сам говорил мне, что не следует целиться в кого-нибудь, даже шутя, потому что один мальчик так убил свою сестру.

– Да, да, мой милый! – подхватил я. – Я действительно хотел пошутить, но это было с моей стороны глупо.

– Понятно, что ты шутил, – сказал мальчик. – За что же тебе убивать меня? Ты ведь так любил нашего бедного папу.

Я вскрикнул. В мозгу точно сверкнула молния. Мне показалось, что я схожу с ума.

– Да, да, голубчик, я очень любил твоего папу, – подтвердил я, закидывая ружье за плечо. – Пойдем-ка домой. Сегодня охотиться уже поздно.

– Как хочешь, дядя, – ответил Виктор, видимо, испуганный звуком моего голоса.

Я подошел к нему, взял его за руку и повел по лесу к замку. В душе я все надеялся, что приду туда вовремя и не позволю убить девочку. К несчастью, мы вышли на берег пруда и, чтобы попасть домой, нам нужно было обойти его кругом или переплыть в лодке.

– Поедем в лодке, дядя, – предложил Виктор. – Это очень весело!

Он прыгнул первый, я, шатаясь, вошел за ним.

Глубокий, как омут, пруд стоял неподвижно, точно зеркало, и светился в лучах взошедшей луны. Я схватил весла и принялся грести.

В эти минуты я думал только об одном: успеть вовремя, не допустить преступления и, что бы потом не было, твердо заявить Орсоле, что я на убийство не согласен.

Мы были уже почти на середине пруда, когда послышался ужасный крик. Я узнал голос Леони. В то же время в ночной тишине раздался лай собаки. Вероятно, Брезиль тоже услышал и узнал крик своей маленькой подруги.

Несколько минут спустя крик повторился, затем еще и еще.

Я взглянул на Виктора. Он был бледен.

– Дядя, – пролепетал он, – ведь это Леони убивают.

Он встал и громко крикнул:

– Леони! Леони!

– Замолчи, несчастный! – проговорил я.

– Леони, Леони! – упрямо кричал мальчик.

Я бросился к нему с протянутой рукой. Он так испугался выражения моего лица, что хотел было броситься в воду, но, вспомнив, что не умеет плавать, упал на колени.

– Дядя, голубчик, не убивай меня! – лепетал он. – Я тебя очень, очень люблю! Я ведь никому не делал зла.

Я держал его за ворот.

– Дядя, милый, пожалей маленького Виктора!.. Ай!.. Помогите!.. Помогите!

Голос вдруг оборвался. Рука моя, как железная петля, сжала его горло. У меня кружилась голова, я почти терял сознание.

– Нет, нет! – твердил я. – Ты должен умереть, ты умрешь!

Он услышал и понял меня, потому что сделал страшное усилие, чтобы вырваться.

В эту минуту луна скрылась за тучей, и я очутился во тьме. Я все-таки еще закрыл глаза, чтобы не видеть того, что делаю.

Мне показалось, что собственной тяжести ребенка будет еще недостаточно, чтобы утопить его, я поднял его выше своей головы и со страшным размахом швырнул в воду.

Я схватил весла и хотел стремглав нестись к берегу. Но в это мгновение на поверхности воды показалась фигура ребенка. Он рыдал, кашлял и барахтался, силясь не утонуть… О, отец мой… Язык не поворачивается сказать! – простонал умирающий. – Я поднял весло…

– Изверг! – вскричал Доминик, вскакивая с ужасом и отвращением, с которым не мог совладать.

– Именно изверг! Ребенок пошел на этот раз ко дну окончательно, а выглянувшая из-за туч луна осветила лицо его убийцы…

Монах упал на колени и стал молиться, опустив голову на холодный мрамор камина.

В комнате воцарилась какая-то зловещая, мертвенная тишина.

Ее прервал хрип, вырвавшийся из груди умирающего.

– Умираю… отец мой!.. – проговорил он со стоном. – Умираю! А для моей исповеди и для спасения чести вашего отца надо сказать еще много.