Текст книги "Могикане Парижа"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 61 страниц) [доступный отрывок для чтения: 25 страниц]

Никто в доме не любил Орсолы, кроме меня, который, может быть, больше желал обладать ею, чем любить; однако, несмотря на это нерасположение, никто не мог удержаться от похвал этой красоте, которой национальный костюм придавал своеобразную прелесть. Я чувствовал себя настолько взволнованным, что ушел в свою комнату, чтобы мое волнение не было замечено. Я сидел там уже несколько минут впотьмах, при слабом отблеске камина, как вдруг услышал шаги Ореолы, приближающейся к моей комнате, и когда дверь комнаты отворилась, я увидел ее в ее восхитительном наряде, освещенную светом свечи, которую она держала в руке.

Она увидела меня и сделала движение, как будто не ожидала застать меня тут, но после минуты удивления она подошла к моей постели и, как делала обыкновенно, стала снимать одеяло, чтобы оправить постель…

– О, отец мой! Отец мой! – шептал больной. – С этой минуты началась моя преступная жизнь! С этой минуты Бог отвернулся от меня, и я принадлежу демону!..

Жерар опять упал на свои подушки, а доминиканец из боязни, чтобы эта исповедь не прервалась вместе с силами больного, не колеблясь, дал умирающему вторую ложку эликсира, чтобы который уже раз поддержать его силы.

Часть IV

I. Власть

На этот раз питье действовало медленнее. После минутного забытья больной пришел в себя, сделал над собою заметное усилие и продолжал:

– С этого дня Орсола приобрела надо мною такую власть, что я совершенно лишился всякой самостоятельности и через несколько дней принадлежал ей и душой, и телом. Я не имел более ни власти, ни охоты приказывать, а только слепо повиновался ей. И хоть бы раз осознал я всю унизительность этого положения! Хоть бы раз пришло мне в голову перегрызть опутавшую меня сеть! Но сеть эта казалась мне золотой, а уверенность, что я могу свободно жить в ней, не допускала во мне даже желания освободиться от нее!

Так прожил я года два в тюрьме, казавшейся мне за́мком, в этом аду, который был для меня раем. В опьянении от любви этой женщины я постепенно утрачивал все честные мысли и добродетельные наклонности. Если бы я знал, к чему все это приведет, то, может быть, постарался бы воспротивиться, но я шел вперед с закрытыми глазами, не имея понятия ни о дороге, по которой шел, ни о цели, к которой меня влекли.

Изредка мучали меня угрызения совести, но Орсола обладала способностью усыплять эти мимолетные про буждения. Я жил как бы под влиянием могучих, неотразимых тайных чар, обаяние которых испытывали на себе в древности все несчастные, попавшие во власть вол шебницы Цирцеи.

В искусстве любить эта женщина была истинной чародейкой. Ее ласки действовали как опьяняющий напиток, который постоянно восстанавливает и силу, и жажду. Из каких трав приготовляла она свое питье? Какие слова шептала над ним? В какой день месяца, в который час ночи варила она его и какого бога заклинала? Этого я не знаю, но я упивался этим напитком с восторгом. Опаснее всего было то, что она придавала моему рабству вид могущества, а моей слабости – вид силы. Она всецело забрала меня в свои руки, распоряжалась мной, как рабом; но мне все-таки казалось, что я владею всей силой воли, а она повинуется мне.

Когда Орсола поняла, что окончательно овладела мною, то дала мне это почувствовать не сразу. Она заставляла меня исполнять свои маленькие капризы, а сама как бы удивлялась, что я соглашаюсь на все ее требования, не имевшие, по-видимому, никакого смысла для нее самой.

Так прошло два года, после которых она почувствовала себя полной властительницей моей воли.

Впрочем, иногда, сознавая ее власть над собою, я спрашивал себя, какая могла быть цель у этой женщины? Мне было ясно, что она хотела стать моей женой. Но эта мысль не пугала меня. Наоборот, я считал ее лучше и выше себя. Она была тоже из крестьян, как и я. Правда, я был богаче ее, но я был обязан этим только случаю. Зато она была хороша и обязана этим только Богу. Я приносил в приданое деньги, а она… она сулила радость, счастье, главное – сластолюбие, которое я с некоторых пор считал единственной целью своей жизни.

Как только мне стала ясна ее цель, я еще больше покорился ей; я стал принадлежать ей не только телом, но и душой. Между прочим, я посвятил ее и в горе моего первого брака. Она слушала меня, видимо, с большим интересом, хотя и не воспользовалась этим случаем, чтобы намекнуть мне на возможность второго, более счастливого супружества. Эта скромность придала мне смелости и решимости: значит, она любила меня, одного меня, а не мое богатство, не положение, которое я мог ей дать, женившись на ней. Тогда я поделился с ней мои ми самыми дорогими надеждами, моими лучшими мысля ми и, наконец, дал ей понять, что она может требовать от меня всего, чего захочет. Но она и тогда, казалось, не желала и не понимала именно того, что я счастлив ее целью.

Между тем, должен же был настать день, когда она испробует свою власть, когда она энергично выразит свои требования! И этот день настал!

Нашим садовником был старик, смотревший за садом замка лет тридцать или даже сорок. У него было человек двенадцать внучат и детей. Орсола начала каждый день мне на него жаловаться. По ее словам, не проходило дня, чтобы он не сделал ей какого-нибудь неприятного замечания или не ответил даже дерзостью. Наконец, после недели жалоб она попросила меня отказать ему от места. Это показалось мне до того несправедливым, что я попытался возразить ей и сказал, что никто, кроме нее, на старика не жалуется, и было бы безжалостно прогнать человека, который служил в доме целых сорок лет. Она настойчиво повторяла свою просьбу, но после вторичного моего отказа в продолжение двух дней запиралась в своей комнате. Меня она к себе не пускала, несмотря на все мои мольбы. Я был не в состоянии переносить разлуку с нею, ночью подошел к ее двери и сказал ей, что сделаю все, чего она хочет.

– А, слава богу! – сказала она, даже не поблагодарив меня за жертву, которую я ей принес, и как бы не сознавая своей победы.

На другой день я сказал садовнику, что он может получить расчет и уехать. Несчастный старик, не приготовленный к такому удару, упал на скамейку и прошептал:

– Господи! А я надеялся умереть здесь!

Он заплакал.

Виктор и Леони, бегавшие за бабочками, увидели плачущего старика и принялись его расспрашивать. Дети очень любили его, он постоянно приносил им шелковичных червей, а Сарранти объяснял им их превращения. Старик готовил детям удочки для ловли рыбы, приносил первые спелые ягоды клубники с гряд и первые созревшие фрукты из оранжереи. Дети рассказали Сарранти, что я прогоняю их старого друга. Сарранти пошел тоже рас спросить старика и застал его в полном отчаянии.

– Только воров и убийц выгоняют так, – в слезах говорил бедняга. – А я ведь ничего не украл и никогда никому не делал никакого зла, – прибавлял он шепотом. – О! Я умру от стыда!

Сарранти, никогда не вмешивавшийся в домашние дела, пришел ко мне узнать причину моего поступка. К его великому удивлению, я считал это дело гораздо серьезнее, чем оно было на самом деле.

– Да, – сказал он, – раз у вас есть уважительные причины поступать именно так, значит, вы делаете хорошо. Но следует громогласно объяснить это. Вы человек честный и рассудительный, никогда не поддадитесь минутному чувству и не поступите несправедливо.

После этих слов он вышел. Меня мучила совесть, и я отправился к Орсоле с тем, чтобы передать ей слова Сарранти.

– Хорошо, – сказала она. – Я думала, что вы твердо держитесь данного слова. Теперь вижу, что ошиблась. Не будем более говорить об этом!

– Но, дитя мое, – ответил я, – все будут осуждать меня за такую несправедливость.

– Кто это станет осуждать вас? Сарранти? Не все ли вам равно, что подумает о вас этот человек? Неизвестно даже, откуда он пришел и что замышляет. Я уже не раз повторяла вам: вы обнаруживаете свою волю только по отношению ко мне!

Через четверть часа, вполне уверенный, что поступаю как нельзя более справедливо, я отправился к садовнику, отнес ему причитающееся жалованье, прибавил еще за целый месяц вперед и посоветовал немедленно оставить замок. Старик встал, пристально посмотрел на меня, точно хотел удостовериться, я ли отдаю ему подобное приказание.

– Сударь, – сказал он на этот раз уже без слез, беря причитающееся ему жалование и отодвигая от себя мою прибавку. – Я или виноват, или же прав. Середины тут быть не может. Если я виновен, вы имеете полное право прогнать меня, а я не могу взять прибавки. Если же я не виноват, тогда вы не правы, что выгоняете меня, и никакая прибавка не вознаградит меня за горе, которое вы мне причиняете.

Он повернулся ко мне спиной и прибавил:

– Прощайте, сударь. Вы скоро раскаетесь в вашем дурном поступке.

Я возвратился в замок, однако, уходя, слышал, как старик шептал:

– О, мои бедные, несчастные дети!

– Ну, – сказал я Орсоле, – ваше приказание выполнено.

– Мое приказание? Какое же это приказание я дала? – спросила она.

– Вы хотели, чтобы я выгнал садовника.

– Это правда, – сказала она, смеясь. – Но разве я даю здесь какие-нибудь приказания?

Я пожал плечами, так как не понимал ее каприза.

– А что он сказал? – спросила она.

– Он сказал, – ответил я, задыхаясь, – он сказал: «О, мои бедные дети!»

– Так что?..

– Так что теперь, первый раз в жизни, я чувствую угрызения совести…

– Раз вы их чувствуете, вы, такой справедливый, такой добрый, то это, значит, вы, по моему настоянию, совершили дурной проступок.

Я сидел в кресле, опустив голову; при последних словах я ее поднял. Орсола подошла ко мне. встала на колени и заговорила самым ласковым голосом:

– Друг мой, – сказала она, – прошу у тебя прощения за мою злость. Я хотела вернуть тебя, да ты уже ушел слишком далеко.

Я торжествовал.

– Нет, Ореола, вы не злая! – сказал я.

Но она упорно продолжала:

– Если бы я знала, что отъезд садовника будет вам так тяжел, я бы никогда не попросила вас об этом.

– Так вы согласны вернуть его? – спросил я живо.

– Конечно! Говорю вам, что мне жаль его так же, как и вам.

– Какая вы добрая, Ореола! – воскликнул я и бросился было бежать за стариком.

– Нет, я была причиной горя старика, значит, мне и следует исправить сделанное зло!

Заставив меня остаться в комнате, она побежала объявить садовнику новую милость. Это было все, чего она желала: старик, наверно, подумал, что я хотел прогнать его, а Ореола выпросила ему прощение.

В продолжение трех-четырех лет жизнь текла по-прежнему тихо, мирно.

По природе я был человек воздержанный; я ел и пил только потому, что это было необходимо, а не потому, что оно доставляло мне удовольствие. Утомленный разгульной жизнью, я легко уступил желанию Орсолы и стал искать отдохновения и возбуждения сил в вине, в пьянстве. Водка и кирш сделались моими любимыми напитками. Утром можно было заметить по моим блуждающим глазам, в какой ужасной оргии я провел ночь, о которой у меня оставалось смутное воспоминание. Я помнил толь ко, что Орсола постоянно жаловалась мне на гувернантку, как жаловалась перед тем на садовника. В опьянении я неоднократно обещал ей прогнать несчастную женщину, но, придя в себя, с ужасом вспоминал обещанное. Однажды утром, однако, Орсола навела разговор на эту тему.

– Вы уже давно дали мне обещание прогнать Гер труду и до сих пор не исполнили его. Что привязывает вас так к этой женщине?

Я был поражен. У меня не было никакого предлога прогнать Гертруду, кормилицу жены моего брата, так ласково заботившуюся о детях, которые очень любили ее. Поэтому я решительно отказал ей.

Тогда повторились прежние наговоры, жалобы. Каждую ночь под влиянием опьянения я обещал прогнать Гертруду на следующее же утро, но, протрезвев, отказывался.

Орсола снова заперлась в свою комнату. Но на этот раз я уже не сдался. Она сама пришла просить у меня прощения. Можете себе представить, с какой радостью я ее простил.

Эта выходка Орсолы совпала с двумя фактами, на которые я тогда не обратил внимания, но которые имели ужасные последствия. Накануне Жан попросил, чтобы я отпустил его на двое суток в Жуаньи, чтобы устроить свои дела, связанные с получением наследства, а утром Сарранти объявил нам, что ему необходимо пробыть в Париже два или три дня. Когда Жан и Сарранти ушли, во всем замке оставались только дети, Гертруда, Орсола и я. Я сообщил об этом Орсоле.

– Разве я не ваша слуга? – ответила она, улыбаясь.

Ночью ужин был накрыт по обыкновению в комнате Орсолы. Мы заперлись с десяти часов. Никогда вакханка так не вовлекала своего любовника в пьянство. Мне каза лось, что я пью пламя, зажженное молнией ее глаз. Вдруг мне послышались какие-то стоны.

– Что это такое? – спросил я Орсолу.

– Не знаю… Подите, посмотрите.

Я попробовал было встать, но мне едва удалось сделать три шага, как я снова упал в кресло.

– Выпейте этот последний стакан, пока я схожу и узнаю, в чем дело.

Наступил момент, когда я мог делать только то, что мне приказывала Орсола.

Когда я выпил стакан до последней капли, она встала и вышла.

Не знаю, сколько времени прошло с ее ухода. Я впал в сонливость и очнулся только тогда, когда почувствовал, что к моим губам опять поднесли стакан. Я узнал Орсолу.

– Ну что? – спросил я, смутно припоминая слышанные стоны.

– Гертруда очень больна, – сказала она.

– Гертруда… больна? – пробормотал я.

– Да, – сказала Орсола. – Она жалуется на спазмы в желудке и не хочет взять ничего из моих рук. Вы должны спуститься и сами заставить ее выпить хоть стакан сахарной воды.

– Отведи меня, – сказал я Орсоле.

Помню, я сошел с лестницы. Орсола провела меня в буфетную, заставила насыпать в стакан воды мелкого сахара и, толкнув меня в комнату больной, сказала:

– Снесите ей это и постарайтесь скрыть, что вы пьяны.

Действительно, я был в ужасном виде! Собрав все свои силы, я твердо подошел к кровати Гертруды.

– Милая Гертруда, – сказал я, – выпейте этот стакан сахарной воды, вам станет легче.

Гертруда с усилием протянула руку и выпила залпом.

– Тот же противный вкус! Доктора! Ради бога, пошлите за доктором! Я уверена, что меня отравили!

– Отравили? – повторил я, с ужасом оглядываясь.

– О! Во имя неба! Во имя вашего бедного брата, доктора! Доктора!

Я вышел испуганный.

– Слышишь? – сказал я. – Она думает, что отравлена и просит вызвать доктора.

– Так что же, – сказала Ореола, – бегите в Морсан за доктором Ронсеном.

Это был старый доктор, изредка обедавший с нами, когда он практиковал неподалеку от замка.

Я взял шляпу и палку.

– Выпейте последний стакан вина, – сказала Ореола. – На дворе холодно, а вам нужно пройти добрых две версты.

Я выпил поднесенное мне питье, которое обожгло мне желудок, как будто я пил чистый спирт, и вышел из дома, прошел сад и очутился на дороге в Морсан. Едва отошел я на несколько шагов от калитки, как у меня страшно закружилась голова, я потерял сознание и упал на землю. Очнулся я уже на другой день утром в постели.

На мой звонок прибежала Ореола.

– Правда ли, что Гертруда умерла, или это мне только приснилось?

– Нет, это правда, – сказала она.

– Но, – уточнил я, – умерла от… отравления?

– Очень может быть.

– Как, это правда?! – воскликнул я.

– Да, – сказала Ореола, – только не говорите об этом: только я и вы давали ей есть и пить, так что подозрение может пасть на нас.

– Почему?

– Потому что люди очень злы.

– Наконец, должен же быть предлог подобного преступления! – испуганно сказал я.

– Найдут.

– И какой?

– Скажут, что вы избавились от гувернантки, чтобы вам было легче покончить с детьми, после которых наследство переходит к вам.

Я вскрикнул и спрятал голову под простыню…

– О! Несчастная! – прошептал монах.

– Постойте! Постойте! – сказал умирающий. – Мы еще не дошли до конца… Только не перебивайте меня: я так слаб!..

Доминик продолжал слушать молча; грудь его высоко вздымалась, сердце болезненно ныло.

II. Паук

Жерар передохнул и заговорил снова.

– Смерть Гертруды не возбудила никаких подозрений, но сильно огорчила всех. Особенно безутешны были дети. Орсола старалась заменить Гертруду, но дети боялись ее, а Леони и вовсе не могла ее видеть.

Сам я тосковал нестерпимо и пять или шесть дней сидел, запершись у себя в комнате. Сарранти вернулся и старался утешить меня. Он, кажется, вполне понимал чувство печали от потери такой доброй и верной служанки, но не мог понять, отчего меня мучила совесть. Между прочим, он посоветовал взять к детям другую женщину; но они не хотели, а я, боясь сопротивления со стороны Орсолы, ссылался на детей и не подыскивал никого, чтобы заменить Гертруду.

Ореола продолжала по-прежнему вести дом, как будто ничего не случилось. Раз я встретил ее в коридоре.

– Что бы вы сделали, – спросила она, – если бы вместо Гертруды умерла я?

– Если бы ты умерла, Ореола, – сказал я, чувствуя, как огонь ее глаз снова начинает жечь меня, – если бы ты умерла, я бы не перенес такой смерти!

– Ну, так как умерла не я, – сказала она, – то будем пользоваться жизнью!

Она с дьявольской улыбкой нагнулась ко мне и прибавила:

– Я буду ждать тебя сегодня ночью!

– Нет, ни за что! – говорил я самому себе. – Нет, я не пойду!

– Отец мой, – продолжал умирающий, – естествоиспытатели рассказывают о подавляющем влиянии некоторых животных, между прочим, змей, которые заставляют птиц спускаться с ветки на ветку прямо к себе в пасть. Точно такое же влияние имела на меня эта женщина. Долго сопротивлялся я этому влечению, наконец, в одиннадцать часов, понял, что мне с собою не совладать и, как бы в чаду, против собственной воли, прошел коридор и поднялся по лестнице. Наверху ожидала меня Ореола. Я уже говорил, что на следующий день после ночи, проведенной в оргии, я смутно помнил, что делал, что говорил, что происходило со мной и что мне говорили. На другой день после этой ночи я помнил только слова Ореолы о том, как хорошо и весело можно было бы жить на два или на три миллиона. Сделаться обладателем такого большого состояния я мог только после смерти детей моего брата. Неужели Бог может взять к себе этих двух чудных детей, благоухающих и свежих, как цветы и фрукты, между которыми они играли?.. Правда, скоропостижная смерть Гертруды пугала меня. Когда начинали одолевать подобные мысли, я отправлялся к Сарранти, вступал с ним в разговор о посторонних вещах и постепенно переводил его на детей, умоляя его хорошенько присматривать за ними. А он и без того всей душой любил их и всегда отвечал мне:

– Будьте покойны, я никогда не оставлю их, если только высшая власть…

И он задумывался. Тогда мне казалось, что он догадывается, какое ужасное подозрение заставляет меня упрашивать его получше наблюдать за детьми.

Отец мой, нужно ли говорить вам о всей хитрости и низости Ореолы, исподволь готовившей меня к мысли, что может произойти случай, который сделает меня владельцем всего богатства сирот? Странно! Между мной и Орсолой никогда не было речи о свадьбе, а вся прислуга знала, как идут наши дела, и из желания угодить Ореоле называли ее госпожою Жерар. Даже дети взяли эту привычку. Они повторяли то, что слышали от взрослых. Действительно, ей очень хотелось сделаться моей женой, но она, видимо, ждала того момента, когда наши с нею жизни будут скованы цепями страшного злодейства!

Иногда мною овладевал такой ужас, что я выскакивал из своей комнаты и бежал без оглядки. Если я встречал детей, то бросался от них в сторону, если же мне попадался на пути Сарранти, я снова умолял его хорошенько присматривать за детьми и прибавлял:

– Я ведь так люблю бедных детей моего Жака.

После этого я успокаивался, чувствовал себя сильнее, бодрее.

Но наступали ночи, и бесчеловечная Пенелопа своими жгучими поцелуями, своими желаниями и поразительным сладострастием опять разрушала все мои святые чувства. К стыду своему, я должен сознаться, что ей становилось с каждым днем все легче и легче разрушать все мои планы. Наконец, я дошел до того, что стал смотреть на имение моих племянников как на свое собственное, считать их деньги своими и даже раз сказал Орсоле:

– Когда я разбогатею, то куплю соседнее имение…

Кто же мог сделать меня богатым? «Случай», как говорила Орсола, «случай» должен был сделать меня наследником миллионов моих племянников…

При этих словах лицо умирающего до того изменилось, что монах, несмотря на желание поскорее узнать, чем кончится эта ужасная исповедь, счел нужным прервать его.

Рассказчик на минуту остановился, чтобы опять собраться с силами. Он, видимо, хотел поскорее закончить покаяние в грехах. Волнение его все возрастало, а голос ослаб до того, что Доминик, чтобы расслышать его, должен был почти касаться ухом его губ.

– Тут произошло одно событие, – опять заговорил Жерар, – которого я не желал. Девочка, Леони, была ребенком очень добрым, мягким, но страшно гордым. Она привыкла в Бразилии, откуда вернулась четырех лет, чтобы все ее приказания исполнялись покорными слугами немедленно и беспрекословно. После смерти Гертруды Ореола, ходившая за девочкой и не скрывавшая своей ненависти к ней, если и исполняла приказания девочки, то делала это небрежно и вообще обходилась с ней грубо. Леони не раз жаловалась мне на это, но, заметив, что жалобы эти ни к чему не приводят, обратилась к Сарранти. Тот, со свойственной ему осторожностью, дал мне понять, что, несмотря на мою слабость к Ореоле, я должен внушить ей, что единственные и полные хозяева в доме – дети моего брата.

Однажды утром брат и сестра играли у бассейна, бросая туда камни и заставляя собаку доставать их. Ореола жаловалась на головную боль и повторяла, что ее раздражает лай собаки. Наконец она крикнула детям, чтобы они перестали так играть и придумали бы другую игру, которая не заставляла бы собаку лаять. Дети не обратили на ее приказание внимания и спокойно продолжали забавляться.

– Берегись, Леони! – сказала Ореола девочке, которую особенно ненавидела.

– Чего? – спросила девочка.

– Заставишь меня спуститься! Если ты не перестанешь, я тебя высеку!

– Посмотрим! – ответила девочка.

– Ты сомневаешься? Ты мне не веришь? – сказала Ореола. – Подожди! Я сейчас доберусь до тебя!

Спустившись в сад, она побежала к бассейну и уже протянула руку, чтобы схватить девочку, которая ожидала ее, не отступая ни на шаг. Но в этот момент собака вцепилась ей зубами в руку. Орсола ужасно вскрикнула не столько от боли, сколько от злости. На ее крик при бежал Сарранти и увел детей, а садовник заставил собаку выпустить свою жертву.

Орсола пришла ко мне и показала окровавленную руку.

– Надеюсь, вы накажете племянницу и убьете со баку?

Может быть, я и исполнил бы ее просьбу, но Сарранти вмешался и удержал меня. Он сам видел все, что было у бассейна; по его мнению, Леони не была виновата, а собака, как верный слуга, заступилась за свою хозяйку, так что и ее убивать не следовало. Я удовольствовался тем, что запретил детям играть у бассейна, а собаку посадил в конуру. Орсола так легко отказалась от намерения отомстить, что это и удивило, и испугало меня. К тому времени, наконец, я понял, что она не прощает нанесенных ей оскорблений.

Одно происшествие, случившееся тогда в нашем доме, дало Орсоле возможность привести задуманный ею ужасный план в исполнение.

Была середина августа 1820 года. Сарранти, который обыкновенно вел суровый и праведный образ жизни, сделался вдруг до того эксцентричным, что привлек к себе внимание всех окружающих, – как соседей, так и при слуги замка.

Иногда ночами к нему являлись какие-то люди, и он уходил вместе с ними и пропадал по нескольку дней, уведомляя меня о своем отъезде только коротенькой запиской, которую обыкновенно оставлял у лакея Жана, сделавшегося его тайным поверенным. Причин своего внезапного исчезновения он мне никогда не сообщал, не говорил также, сколько времени продлится его отлучка.

Иногда он запирался у себя в комнате или в садовом флигеле со своими друзьями с раннего утра, отказывался от завтрака, а иногда даже и от обеда.

Его стали часто встречать с людьми, одетыми в длин ные синие дорожные сюртуки, увешанные орденами, и по манерам похожими на военных в штатском платье.

Орсола часто подслушивала у дверей его спальни, кабинета или садового флигеля. Ей хотелось узнать, о чем они совещаются. Отдельные слова, которые ей удалось уловить, могли натолкнуть ее на след, но так как между ними не было связи, то и воспоминания о них у нее скоро изглаживались. Чаще всего повторялись между ними имена Людовика XVIII и Наполеона, так что Орсола поняла, что речь шла о заговоре между военными, которые ставили целью уничтожить существующее правление и восстановить монархию. Помню, с какой дьявольской радостью сообщила мне Орсола сделанное ею открытие. Она ненавидела вашего отца за то, что он всегда принимал сторону детей. Я уверен, что она не задумалась бы выдать его полиции, если бы ее на занимал другой план и если бы она, со своей прозорливостью, не нашла в его замыслах что-либо полезное для себя, что могло послужить ее целям. Она ожидала дня, часа, воз можности начать свои действия, как ждет ягуар, при жавшись к ветке, удобного момента, чтобы броситься на человека. В этом нетерпеливом и вместе с тем неукротимом создании было что-то, напоминающее змею и тигра.

Восемнадцатого августа Сарранти ночью ушел из замка и в записке, которую, по обыкновению, оставил мне, просил меня, чтобы я сам отправился к нотариусу в Корбейль за лежавшими у него на хранении тремястами тысячами франков, большую часть которых я должен был постараться получить банковскими билетами. Утром я велел запрячь лошадь и поехал в Корбейль. У нотариуса не было банковских билетов, и мне пришлось взять деньги обратно так, как я их положил, т. е. золотом.

Днем Сарранти вернулся и попросил у меня позволения переговорить со мной наедине.

Я был у Орсолы.

– Сейчас сойду, – сказал я Жану.

– Почему вы не просите Сарранти прийти наверх? – спросила она. – Вам было бы здесь гораздо удобнее.

– Попросите господина Сарранти наверх, – сказал я Жану.

– Оставь нас, пожалуйста, – предложил я Орсоле, когда он ушел.

– У вас есть от меня тайны? – спросила она.

– Нет, но тайны Сарранти касаются только его, а не меня.

– С вашего позволения, господин Жерар, тайны гос подина Сарранти будут «нашими» тайнами, или он оста вит их при себе.

С этими словами она не вышла, а заперлась в сосед ней комнате, откуда могла слышать весь разговор. Едва закрылась за ней дверь, как вошел ваш отец. Мне следовало бы увести его в другую комнату или в уединенную аллею парка, но я боялся последствий такого своевольства перед всесилием Орсолы. Сарранти вошел и спросил:

– Мы одни? Могу я говорить с вами вполне откровенно?

– Совершенно одни, друг мой, – ответил я поспешно. – Вы можете говорить совершенно свободно.

Жерар приостановился и, прежде чем продолжить свой рассказ, обратился к монаху.

– Знаете ли вы, что ваш отец хотел сказать мне, брат мой? – спросил он. – И должен ли я повторять вам это?

– Я не знаю решительно ничего, – ответил Доминик. – Когда отец покинул Францию, я был в семинарии. Он не успел даже проститься со мною. С тех пор я получил от него одно письмо, помеченное «Лахор». В нем он толь ко успокаивал меня относительно своего здоровья и посылал мне деньги, в которых я нуждался.

– В таком случае я должен рассказать вам, каковы были намерения вашего отца и членом какого заговора он был, – сказал умирающий.