Текст книги "Робин Гуд"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 38 страниц)

Провидению угодно было избрать меня, недостойного, своим орудием, чтобы спасти ее от рук подлого разбойника.

Марианна во время своего бегства потеряла в лесу бархатную повязку, которая обычно поддерживала ее длинные волосы, и, чтобы не мерзнуть, согласилась накинуть на себя плед Маленького Джона, покрывающий ее голову и связанный концами на груди; ее нежное лицо едва виднелось из-под него. Чувствуя себя неловко в гаком головном уборе, или, быть может, несколько смущенная тем, что ей пришлось показаться людям в веши, составляющей предмет мужского наряда, девушка быстро скинула с себя плед и предстала перед семейством Гэмвелл во всем блеске своей красоты.

Все шестеро двоюродных братьев Маленького Джона с изумлением смотрели на Марианну, а обе дочери сэра Гая подбежали к гостье и со всем изяществом приветствовали ее.

– Славно, – сказал хозяин усадьбы, – славно. Маленький Джон! Ты расскажи нам, как тебе удалось ночью, в лесу, подойти к юной девице, не испугав ее, и внушить ей такое доверие, что она решилась, не зная тебя, пойти с тобой и оказать нам честь своим пребыванием под нашей крышей? Благородная и прекрасная девица, сдается мне, что вы устали и плохо себя чувствуете. Садитесь сюда, между мной и моей женой, глоток доброго вина вернет вам силы, а потом наши дочери отведут вас с собой и уложат на удобную постель.

Подождав, пока Марианна удалится в отведенную ей комнату, хозяин подробно расспросил Маленького Джона о событиях прошедшего вечера; Маленький Джон все рассказал и закончил заявлением, что он собирается сейчас же отправиться к Гилберту Хэду.

– Прекрасно! – воскликнул Уильям, младший из шести сыновей Гэмвелла. – Раз эта девушка – друг славного Гилберта Хэда и моего приятеля Робина, то я пойду с вами, братец Маленький Джон.

– Не сегодня, Уилл, – сказал старый баронет, – сейчас уже слишком поздно, и, пока вы пересечете лес, Робин ляжет спать. Пойдете к нему в гости завтра, мой мальчик.

– Но, дорогой отец, – возразил Уильям, – Гилберт, должно быть, очень беспокоится о девушке, и готов спорить, что Робин ее повсюду разыскивает.

– Ты прав, сынок, поступай как знаешь.

Маленький Джон и Уильям тут же встали из-за стола и направились к лесу.

VIII

Мы оставили Робина в часовне; он прятался за колонной и спрашивал себя, благодаря какому счастливому стечению обстоятельств Аллан смог обрести свободу.

"Сомнений нет, – думал Робин, – что это Мод, милая Мод, играет такие шутки с бароном, и ей-Богу, если она так и будет отворять нам все двери в замке, я обещаю ей миллион поцелуев".

– Еще раз, дорогая Кристабель, – говорил Аллан, целуя руки девушки, – мне улыбнулось счастье, и после двух лет разлуки я могу забыть рядом с вами, как я страдал.

– Вы страдали, дорогой Аллан? – спросила Кристабель, и в голосе ее прозвучало легкое недоверие.

– А вы в этом сомневаетесь? О да, страдал, и с того самого дня как ваш отец выгнал меня из своего замка, жизнь для меня превратилась в ад. В тот день я покинул Ноттингем и шел, пятясь, до тех пор, пока мог различить вдали развевающиеся складки шарфа, которым вы махали мне с вала в знак прощания. Тогда я думал, что мы прощаемся навечно, поскольку чувствовал, что умираю от горя. Но Бог сжалился надо мной: я зарыдал, как ребенок, потерявший мать, и слезы позволили мне выжить.

– Аллан, Небо мне свидетель, если бы в моей власти было подарить вам счастье, вы были бы счастливы.

– Значит, в один прекрасный день я буду счастлив, – с воодушевлением воскликнул Аллан, – ибо, чего хотите вы, того хочет Бог!

– Вы были мне верны? – с простодушным кокетством спросила Кристабель. – И всегда будете верны?

– В мыслях, в словах и в делах был и всегда буду верен.

– Благодарю вас, Аллан! Вера в вас поддерживает меня в моем одиночестве; я обязана повиноваться прихотям отца, но одной из них я никогда не подчинюсь: он может нас разлучить, как он уже и сделал, но принудить меня полюбить кого-нибудь другого, кроме вас, ему никогда не удастся.

Робин первый раз в своей жизни слышал разговор влюбленных; он смутно понимал его, счастливо вздрагивая при каждом слове, и, вздыхая, говорил себе:

"О, если бы прекрасная Марианна гак говорила со мной!"

– Дорогая Кристабель, – снова заговорил Аллан, – как вы узнали, в какой камере я нахожусь? Кто открыл мне дверь? Кто раздобыл мне одеяние монаха? В темноте я не сумел разглядеть своего спасителя. Мне кто-то шепнул: "Идите в часовню".

– В замке есть только один человек, которому я могу довериться: это девушка но имени Мод, моя горничная, и она столь же добра, сколь и ловка; именно ей вы обязаны своим побегом.

"Ну, так я и знал", – прошептал про себя Робин.

– Когда мой отец так грубо нас разлучил и бросил вас в темницу. Мод, тронутая моим отчаянием, сказала: "Утешьтесь, миледи, вы скоро увидите сэра Аллана". И малышка Мод свое слово сдержала: несколько минут тому назад она сообщила мне, чтобы я ждала вас здесь. Кажется, тюремщик, который вас сторожил, поддался на ухищрения Мод. Когда она принесла ему выпить и спела пару баллад, он, опьянев от вина и нежных взглядов, уснул как сурок, бедняга, и тогда эта хитрюга стащила у него ключи. По счастливой случайности в замке находился духовник Мод; святой отец не побоялся одолжить вам свою рясу. Я незнакома с этим достойным служителем Божьим, но хочу познакомиться с ним и поблагодарить его за отеческие заботы о Мод.

"Да уж, действительно, отеческие заботы", – сказал себе Робин, по-прежнему прячась за колонной.

– Этого монаха, случайно, не зовут ли братом Туком? – спросил Аллан.

– Да, мой друг. Вы его знаете?

– Немного, – ответил, улыбаясь, молодой человек.

– Он добрый старик, я уверена, – добавила Кристабель, – но чему вы смеетесь, Аллан? Разве этот добрый монах не заслуживает всяческого уважения?

– Ничего не имею против, дорогая Кристабель.

– Но чему вы смеетесь, друг мой? Я хочу знать.

– Да так, пустяки, дорогая. Дело в том, что этот добрый старик вовсе не так стар, как вы думаете.

– Удивляюсь, что это вас так веселит. Старый он или молодой, мне этот монах нравится, и Мод, как мне кажется, он тоже нравится.

– О, тут мне возразить нечего. Но если он будет нравиться вам так, как он нравится Мод, я буду в отчаянии.

– Что вы хотите сказать? – спросила Кристабель сердито.

– Простите, любовь моя, это просто шутка; позже, когда мы будем благодарить монаха за услугу, вы все поймете.

– Хорошо. Но вы ничего не сказали мне о моей подруге Марианне, вашей сестре. Ах, ну ее-то вы мне ведь позволяете любить?

– Марианна ждет нас у одного честного Шервудского лесника; она уехала вместе со мной из Хантингдона, намереваясь жить с нами: ведь я думал, что ваш отец отдаст мне вашу руку; однако, раз он не только отказал мне, но и лишил меня свободы, чтобы потом, без сомнения, лишить и жизни, у нас осталась единственная надежда на счастье – бегство…

– О нет, Аллан, нет, я никогда не покину отца!

– Но гнев его падет на вас, как он пал на меня. Марианна и мы будем счастливы и вдали от света, там, где ты согласишься жить, в городе или в лесу, – везде, Кристабель. О, идем, идем со мной, Кристабель, я не хочу без тебя уходить из этого ада.

Но обезумевшая Кристабель только рыдала, закрывая лицо руками, и на все просьбы Аллана бежать твердила только: "Нет, нет!"

Ах, если бы в эту минуту Аллан Клер оказался среди людей, он уличил бы барона Фиц-Олвина в совершенных им преступлениях и уничтожил бы этого гордого и жестокого человека!

Пока юный дворянин и Кристабель, прижавшись друг к другу, делились своими горестями и надеждами, Робин, впервые видевший настоящую любовную сцену, чувствовал, что он погружается в какой-то иной мир.

В это время дверь, через которую пленники вошли в часовню, тихо приоткрылась и в часовне появилась с факелом в руке Мод в сопровождении брата Тука без рясы.

– Ах, дорогая моя хозяйка! – рыдая, воскликнула Мод. – Все погибло! Мы все умрем, это какое-то всеобщее побоище, ах!

– Что вы говорите, Мод?! – в ужасе вскричала Кристабель.

– Говорю, что пришла наша смерть: барон все предает огню и мечу, он никого не пощадит – ни вас, ни меня! Ах, умереть такой молодой просто ужасно! Нет, тысячу раз нет, миледи, я не хочу умирать!

Она дрожала и в самом деле плакала, прелестная Мод, но видно было, что она готова через мгновение улыбнуться.

– Что за странные речи, что за рыдания? – строго спросил Аллан. – Вы что, с ума сошли?! Может быть, вы объясните мне, что происходит, брат Тук?

– Не могу, сэр рыцарь, – ответил монах, и в голосе его послышалась ухмылка, – ибо я знаю только, что я сидел… нет, кажется, стоял на коленях…

– Сидел, – прервала его Мод.

– Нет, стоял на коленях, – возразил монах.

– Сидел, – повторила Мод.

– Говорю вам, стоял на коленях! Стоял на коленях… и читал молитвы…

– Нет, вы пили эль, – вновь презрительно оборвала его Мод, – и выпили его очень даже много.

– Кротость и вежливость – замечательные качества, прекрасная Мод, и, кажется мне, сегодня вы склонны забывать об этом.

– Оставьте поучения и споры оставьте тоже, – повелительно произнес Аллан. – Расскажите просто, что заставило вас так неожиданно явиться сюда и какая опасность нам угрожает.

– Спросите преподобного отца, – ответила Мод, строптиво качая хорошенькой головкой, – вы же к нему обратились, сэр рыцарь; справедливо будет, если он вам и ответит.

– Не смейтесь гак жестоко над моими страхами. Мод, – промолвила Кристабель, – скажите, чего нам опасаться; говорите, умоляю вас, приказываю вам.

Молоденькая горничная, смутившись и покраснев, подошла к хозяйке и наконец рассказала следующее:

– Вот в чем дело, миледи. Вы знаете, что я заставила тюремщика Эгберта выпить лишнее, ну, он и уснул. Но пока он беспробудно спал пьяным сном, его позвал к себе милорд – милорд хотел нанести визит вашему… сэру Аллану, – и бедный тюремщик, отуманенный винными парами, явился к нему и, забыв о том, что он стоит перед его светлостью, упер руки в боки и очень нелюбезно спросил милорда, какое право тот имеет беспокоить храброго и честного малого и будить его посреди ночи. Господин барон так изумился, услышав этот странный вопрос, что некоторое время глядел на Эгберта, не удостаивая его ответом. Ободренный его молчанием, тюремщик подошел к милорду и, опершись на плечо господина барона, весело воскликнул: "Ну так, скажи-ка мне, старая палестинская развалина, как твое драгоценное здоровье? Надеюсь, подагра хоть сегодня ночью даст тебе поспать!.." Вы же знаете, миледи, что его светлость и так был в неважном настроении, судите сами теперь, в какой гнев он пришел от слов и ухваток Эгберта. Ах, если бы вы видели нашего господина, миледи, вы бы тоже задрожали со страха и испугались бы, что дело кончится великой кровью: господин барон просто взбесился, он ревел, как раненый лев, топал ногами так, что стены тряслись, и искал, что бы ему сломать; вдруг он схватил связку ключей с пояса Эгберта и стал искать ключ от камеры вашего… сэра рыцаря. Ключа в связке не было. "Что ты с ним сделал?" – вскричал барон громовым голосом. Услышав этот вопрос, Эгберт внезапно протрезвел и побледнел как смерть. У господина барона не было сил кричать, его трясла крупная дрожь, и видно было, что он собирается отомстить. Он вызвал отряд солдат и приказал, чтобы его отвели в камеру рыцаря; при этом он заявил, что, если пленника там нет, Эгберт будет поношен… Сэр рыцарь, – добавила Мод, повернувшись к Аллану, – надо немедленно бежать; бежать, пока мой отец, узнав обо всем, что произошло, нс запрет ворота замка и не поднимет мост.

– Бегите, бегите, милый Аллан! – воскликнула Кристабель. – Если отец нас застанет вместе, нам придется расстаться навсегда!

– Но вы, вы, Кристабель! – в отчаянии произнес Аллан.

– Я… я остаюсь… я усмирю ярость отца…

– Тогда я остаюсь тоже…

– Нет, нет, бегите во имя Неба! Если вы меня любите, бегите!.. Мы еще увидимся!

– Увидимся?! Вы клянетесь, Кристабель?

– Клянусь.

– Хорошо, Кристабель, я повинуюсь.

– Прощайте, до скорого свидания!

– Вы пойдете за мной, сэр рыцарь, и преподобный отец тоже.

– Но вы уверены, Мод, что ваш отец нас выпустит из замка? – спросил брат Тук.

– Да, особенно если он еще не знает о том, что произошло ночью. Скорее идемте, нельзя терять время.

– Но в замок мы вошли втроем, – сказал монах.

– И то правда, – ответил Аллан. – Что сталось с Робином?

– Я здесь! – воскликнул юный лесник, выходя из своего укрытия.

Кристабель негромко и испуганно вскрикнула, а Мод так поспешно и изящно поклонилась Робину, что монах нахмурился.

– Ловкий парень! – с улыбкой сказала Мод, касаясь руки Робина. – Сумел убежать из камеры, которую стерегли двое тюремщиков!

– Так вас тоже в тюрьму бросили? – воскликнул Аллан.

– О своих приключениях я расскажу, когда мы отсюда выберемся, – ответил юный лесник. – Бежим скорее… Идемте же, идемте, сэр рыцарь, мне кажется, что вы должны дорожить жизнью… и больше, чем я, – грустно добавил юноша, – ведь вас будут оплакивать и ваша сестра, и другие люди, а меня… Но быстрее, быстрее! Воспользуемся помощью Мод! Бежим! Стены Ноттингемского замка давят на меня! Бежим отсюда!

При этих последних словах Мод как-то странно взглянула на молодого человека.

Вдруг в проходе раздались шаги.

– Смилуйся над нами, Боже! – воскликнула Мод. – Вот и барон. Бегите во имя Неба!

В одно мгновение скинув рясу и передав ее Туку, Аллан бросился к Кристабель, чтобы последний раз попрощаться с ней.

– Сюда, рыцарь! – повелительно воскликнула Мод, открыв одну из дверей.

Аллан запечатлел на губах Кристабель пламенный поцелуй и кинулся на зов Мод.

– Да сохранит тебя святой Бенедикт, нежная моя подружка! – произнес монах, пытаясь поцеловать Мод.

– Нахал! – вскричала девушка. – Да бегите же вы, бегите!

Робин, уже обучившийся учтивости, поклонился Кристабель и, почтительно поцеловав ей руку, сказал:

– Да будет Святая Дева вам поддержкой, опорой и советчицей во всех ваших делах!

– Благодарю, – ответила Кристабель, удивленная благородством манер простого лесника.

– Пока мы будем убегать, миледи, – сказала Мод, – станьте на колени, молитесь и изображайте полное неведение, чтобы барон и не заподозрил, что вы знаете причину его гнева.

Не успела за беглецами затвориться дверь, как в часовню ворвался барон во главе отряда вооруженных слуг.

Мы присоединимся к ним позднее, а пока последуем за тремя друзьями, для которых любезная Мод стала ангелом-хранителем.

Маленькая группа шла по длинной и узкой галерее и двигалась в таком порядке: впереди – Мод с факелом в руке, сразу за ней – Робин, почти рядом ним брат Тук, а замыкал шествие Аллан.

Мод все ускоряла шаги как для того, чтобы сохранить некоторое расстояние между собой и Робином, так и для того, чтобы как можно скорее дойти до ворот замка; она не смеялась, хранила полное молчание и время от времени отводила свободной рукой от себя руку Робина, напрасно пытавшегося на ходу схватить ее за платье.

– Вы что, сердитесь на меня? – спросил юноша умоляющим голосом.

– Да, – кратко ответила Мод.

– А что я такого сделал, чтобы вас рассердить?

– Ничего вы не сделали.

– Тогда, наверное, что-то сказал?

– Не спрашивайте меня об этом, сударь, это вам не может, да и не должно быть интересно.

– Но меня это огорчает.

– Велика важность, вы скоро утешитесь. Ведь скоро вы будете далеко от Ноттингемского замка, стены которого гак на вас давят.

"Ага! Теперь я понял", – сказал себе Робин и вслух добавил:

– На меня тяжело подействовал барон, стены его замка и засовы темницы, но не ваше прелестное личико или ваша улыбка и любезные речи, милая Мод.

– Правда? – спросила Мод, слегка повернув к нему голову.

– Конечно, истинная правда, милая Мод.

– Ну, тогда мир…

И Мод позволила юному леснику поцеловать ее.

Эта заминка несколько замедлила бегство, поэтому монах, с неудовольствием услышавший звук поцелуя, ворчливо сказал:

– Эй! Давайте побыстрее… По какой дороге пойдем?

Они пришли к тому месту, где коридор разветвлялся.

– Направо, – ответила Мод.

Через шагов двадцать они дошли до поста привратника.

Девушка окликнула отца.

– Как?! – воскликнул старый Линдсей, к счастью еще не знавший о происшедших событиях. – Как, вы уже от нас уходите, да еще ночью? По правде говоря, брат Тук, я-то думал, что перед сном выпью с вами чарочку; разве вам так уж нужно идти сегодня ночью?

– Да, сын мой, – ответил Тук.

– Прощайте тогда, веселый Джилл! До свидания, славные господа.

Подъемный мост опустился; Аллан выскочил из ворот первым, за ним после пререканий с девушкой, не захотевший на этот раз принять то, что он называл благословением, то есть поцелуй, вышел брат Тук, а Мод, воспользовавшись тем, что монах на минуту отвлекся, прижалась пылающими губами к руке Робина.

Молодой человек вздрогнул всем телом; поцелуй этот его глубоко огорчил.

– Мы ведь скоро увидимся, правда? – тихо спросила Мод.

– Надеюсь, что так, – ответил Робин, – а пока, до моего возвращения, милое дитя, будьте так любезны, заберите из комнаты барона мой лук со стрелами и отдайте их тому, кто придет за ними от моего имени.

– Приходите сами.

– Хорошо, я приду сам, Мод. Прощайте, Мод.

– Прощайте, Робин, прощайте!

Рыдания гак душили бедную дедушку, что нельзя было разобрать, попрощалась ли она с Алланом и Туком.

Беглецы поспешно спустились с холма, прошли, не останавливаясь, через город и замедлили шаги только тогда, когда оказались под спасительной сенью Шервудского леса.

IX

Около десяти часов вечера Гилберт, с нетерпением ожидавший возвращения путешественников, оставил отца Элдреда в комнате Ритсона и спустился к Маргарет, хлопотавшей по хозяйству; он хотел узнать, не обеспокоена ли мисс Марианна столь долгим отсутствием брата.

– Мисс Марианна? – воскликнула Маргарет; целиком захваченная мрачными мыслями, она и не заметила, что девушка отсутствует. – Мисс Марианна? Она, наверное, у себя в комнате.

Гилберт побежал туда: комната была пуста.

– Уже десять часов, Мэгги, десять часов, а девушки дома нет.

– Да она только что гуляла с Лансом по просеке напротив дома.

– Она, наверное, потеряла дом из виду и заблудилась. Ах, Мэгги, я боюсь, не случилось ли с ней несчастье. Ведь уже десять часов пробило! В это время по лесу только волки и разбойники бродят.

Гилберт взял лук и стрелы, острый широкий нож и бросился в лес на поиски Марианны; он знал все глухие заросли, овраги, кустарники, все поляны и хотел обыскать эти места, столь знакомые ему и столь опасные для женщины. "Я должен найти эту девушку, – говорил он себе, – клянусь святым Петром, я должен ее найти!"

Ведомый инстинктом или, точнее, тем странным чутьем, что вырабатывается у лесников от постоянного пребывания в лесу, Гилберт направился точно по тому пути, по которому шла Марианна, до того места, где она села отдохнуть. Добравшись до него, лесник услышал что-то вроде стона, доносившегося с тропки, укрытой густой листвой от света луны: он прислушался и понял, что это не стоны, а жалобные подвывания раненого животного. Тьма была полная, и Гилберт ощупью двинулся к тому месту, откуда доносились эти звуки; по мере приближения к нему они становились все отчетливее, и вскоре лесник споткнулся о неподвижное тело, распростертое на земле; он наклонился, протянул руку и коснулся лип кого от холодного йота меха какого-то животного. Как будто ожившее под ею рукой, оно слабо шевельнулось и несколько раз тихонько и признательно тявкнуло.

– Ланс, мой бедный Ланс! – вскричал Гилберт.

Ланс попытался встать, но усилие так утомило его, что он, застонав, упал снова.

"Должно быть, с бедной девушкой произошло какое-то ужасное несчастье, – сказал себе Гилберт, – и Ланс, защищая ее, пал в борьбе".

– Ох, – прошептал лесник, ласково гладя верного пса, – и куда же ты ранена, бедная моя старая собака? В брюхо? Нет. В спину? В лапу? Нет. А, в голову!.. Этот негодяй хотел разбить тебе голову! Ага! Тихо! Я не дам тебе умереть. Крови ты потерял много, но кое-что еще осталось… Сердце бьется, да, я слышу, что бьется, и останавливаться не собирается.

Гилберт, как и все сельские жители, знал целебные свойства некоторых растений; он пошел поискать их на соседних полянах, где с тьмой боролись первые лучи лунного света, нашел, растер между двумя камнями, приложил к ране Ланса и соорудил компресс из лоскута, оторвав его от своего козлового кафтана.

– Придется пока оставить тебя одного, бедняга, но будь спокоен, я за тобой вернусь; пока же я устрою тебе подстилку из опавших листьев, а другими листьями тебя укрою, чтобы ты не продрог, добрый мой Ланс!

И разговаривая со своей собакой как с человеком, старый лесник взял ее на руки, отнес в чашу, еще раз погладил бедное животное и пошел искать Марианну.

– Клянусь святым Петром, – шептал Гилберт, осматривая своим острым взглядом поляны и лощины, – если Господь в доброте своей выведет меня на это чертово отродье, которое продырявило шкуру бедного Ланса, он у меня побегает кругами, уж я его погоняю кинжалом и заставлю поплясать, как он еще сроду не плясал. Ах негодяй, ах разбойник!

Гилберт передвигался по той же тропинке, по которой убежала Марианна, когда ее преследователь ранил собаку, и дошел до поляны, где Маленький Джон спас беглянку. Гилберт собрался обойти ее кругом и осмотреть, как вдруг в косых лучах луны увидел на земле какую-то огромную тень; сначала он решил, что ее отбрасывает большое дерево, и не стал присматриваться к ней, но инстинкт подсказал ему, что в ней есть что-то странное; он внимательно пригляделся и понял, что она принадлежит живому существу – скорее всего человеку.

Шагах а двадцати от места, где он находился, Гилберт увидел этого человека: тот стоял к нему спиной, привалившись к дереву, и делал какие-то странные движения руками вокруг головы, будто повязывал тюрбан.

Ни минуты не колеблясь, лесник опустил свою мощную руку на плечо этого человека, которого он счел разбойником и, возможно, убийцей мисс Марианны.

– Кто ты? – спросил он громовым голосом.

Человек от слабости и испуга покачнулся и скользнул по стволу дерева к ногам Гилберта.

– Кто ты? – повторил Гилберт, резко поднимая его.

– А вам какое дело? – проворчал тот, когда, встав на ноги, он увидел, что Гилберт был один. – Какое вам…

– Мне есть до этого дело. Я лесник, и в этом качестве обязан охранять Шервудский лес, а ты похож на разбойника, как полная луна этого месяца похожа на полную луну прошлого месяца, и я догадываюсь, на какую дичь ты обычно охотишься. И все же я тебя отпущу, если ты мне честно и без утайки ответишь на вопросы, которые я хочу тебе задать. Но если ты откажешься отвечать, то, клянусь святым Дунстаном, я тебя отдам на попечение шерифа.

– Спрашивайте, а я посмотрю, нужно ли мне на них отвечать.

– Ты встретил сегодня вечером в лесу девушку в белом платье?

На губах разбойника мелькнула мерзкая улыбка.

– Понимаю, ты ее встретил. Но что я вижу? Ты ранен в голову? Да? Или это укус собаки? Ах ты презренный! Сейчас я посмотрю, так ли это.

Гилберт быстро сорвал с головы человека окровавленную повязку и увидел, что кожа на его шее висит клочьями; тот, не подумав, что сам себя выдает, обезумев от боли, закричал:

– Откуда ты знаешь, что это была собака? Мы ведь были одни!

– А где девушка? Говори, презренный, или я тебя убью!

Гилберт ждал ответа, держа руку на рукоятке кинжала, но разбойник незаметно поднял арбалет и ударил лесника по голове. Старик, однако, устоял на ногах, пришел в себя, вытащил кинжал из ножен и осыпал негодяя градом ударов плашмя; он бил его по спине, по плечам, по рукам, по бокам до тех пор, пока тот не рухнул на землю, полумертвый и недвижимый.

– Не знаю, почему я тебя не убиваю, мерзавец! – кричал лесник. – Раз ты не говоришь, где она, я тебя брошу на произвол судьбы, и подыхай тут как дикий зверь.

И Гилберт отправился дальше искать Марианну.

– Ну, я еще не умер, подлый палач! – прошептал разбойник и стал подниматься на локте, как только он увидел, что Гилберт уходит. – Я еще не умер, и я тебе это докажу! Ага! Тебе хотелось бы знать, где она сейчас, эта девица?! Дурак я был бы, если бы успокоил тебя и рассказал, что один из Гэмвеллов увел ее в усадьбу. Ой, как больно! Кости переломаны, руки и ноги перебиты, но я не умер, Гилберт Хэд, нет, я не умер!

И, подтягиваясь на руках, он заполз в чащу, чтобы спрятаться там и отдохнуть.

Старик все рыскал по лесу в крайней тревоге; он уже потерял всякую надежду разыскать девушку, по крайней мере живой, как вдруг он услышал, что неподалеку от него чей-то звонкий голос поет веселую балладу, одну из тех, которую он сам когда-то сочинил в честь своего брата Робина.

Невидимый певец шел прямо навстречу леснику по той же самой тропинке; Гилберт прислушался, и самолюбие поэта заставило его на минуту забыть свое беспокойство.

– Чтобы пунцовая рожа этого дурня Уилла, так удачно прозванного Красным, туда-сюда качалась, когда его на дубовом суку повесят, – раздраженно прошептал Гилберт, – у него мотив совсем со словами не вяжется. Эй, брат Гэмвелл, эй, Уильям Гэмвелл, – закричал он, – не надо так коверкать музыку и стихи! И какого черта вы здесь, в лесу, в этот час?

– Эй! – откликнулся юный джентльмен. – Кто осмеливается прервать песню Уильяма Гэмвелла, если Уильям Гэмвелл еще даже не успел с ним поздороваться?

– Кто хоть раз, один только раз, слышал голос Красного Уилла, тот уже никогда его не забудет, и ему не нужен ни свет солнца, ни свет луны, ни даже свет звезд, чтобы по голосу узнать Уилла.

– Браво! Прекрасный ответ! – произнес чей-то жизнерадостный голос.

– Подойди поближе, остроумный незнакомец, – вызывающим тоном промолвил Уилл, – и мы посмотрим, не удастся ли нам преподать тебе урок вежливости.

И Уилл начал крутить над головой палкой, но тут вмешался Маленький Джон.

– Ты с ума сошел, братец, ты что, не узнаешь старого Гилберта, к которому мы идем?

– И правда, это Гилберт!

– Ну ясно – Гилберт.

– А, тогда дело другое, – сказал юноша и бросился навстречу леснику, крича на бегу: – Добрые новости, стари-4-6276 на, добрые новости! Молодая дама и безопасности у нас и усадьбе, и мисс Барбара и мисс Уинифред всячески заботятся о ней; Маленький Джон встретил ее в лесу, как раз когда на нее напал разбойник. А вы один, Гилберт? А где же Робин, мой дорогой Робин Гуд, где он?

– Тихо, Уилл, тихо! Пощади свою глотку и наши уши. Робин утром ушел в Ноттингем и, когда я уходил из дому, еще не вернулся.

– Ах, нехорошо с его стороны отправиться без меня в Ноттингем, мы ведь договорились провести вместе недельку is городе. Там так весело!

– Но вы что-то очень бледны, Гилберт, – сказал Маленький Джон. – Что с вами? Вы не больны?

– Нет, у меня разные неприятности: сегодня умер мой шурин, и я узнал… да ладно, не будем об этом. Слава Богу, мисс Марианна в безопасности. Ведь это ее я искал в лесу; сами судите, как я беспокоился, особенно после того как нашел лучшего своего пса, бедного Ланса, при последнем издыхании.

– Ланса? Такая хорошая, такая добрая собака!..

– Да, Ланса. Таких собак уже больше нет, эта порода вымерла.

– Кто же это сделал с ним? Кто пошел на такое преступление? Скажите, где он, этот негодяй, и я ему бока наломаю. Где, где он? – настойчиво спрашивал рыжеволосый молодой человек.

– Будьте спокойны, сын мой, я за старину Ланса отомстил.

– Все равно, я хочу за него отомстить сам; скажите, где этот мерзавец, трус, способный убить собаку? Я его приласкаю палкой. Это разбойник, конечно?

– Да, я его там бросил… вон в той стороне… почти мертвым, отколотив кинжалом.

– Если это тот самый человек, что осмелился напасть на мисс Марианну, то мой долг отвести его в Ноттингем, к шерифу, – сказал Маленький Джон. – Покажите мне, где вы его бросили, Гилберт.

– Сюда, сюда, ребята!

Старый лесник легко отыскал место, где разбойник упал под его ударами, но его там уже не было.

– Вот досада! – воскликнул Уилл. – Посмотри, а мы как раз назначаем здесь место встречи, когда отправляемся из усадьбы на охоту, вот тут, на перекрестке дорог, между дубом и буком.

– Между дубом и буком… – повторил Гилберт, вздрагивая всем телом.

– Да, между этими двумя деревьями. Но что с вами, старина? – воскликнул Уилл. – Вы дрожите как осиновый лист!

– Да это потому… Ах, да, впрочем, ничего, – ответил Гилберт, справившись с волнением, – просто вспомнил кое-что.

– Да ну! Вы что, привидений боитесь, вы, такой храбрец?! – воскликнул Маленький Джон, ничего не знавший о причинах волнения Гилберта. – А я-то думал, что вы, старейшина лесников, вообще в них не верите. Правда, это место и в самом деле пользуется дурной славой: говорят, что здесь, под этими большими деревьями, бродит каждую ночь неприкаянная душа юной девушки, убитой разбойниками; сам я этого никогда не видел, хотя бываю в лесу и днем и ночью, но многие люди из Мансфилда, из Ноттингема, из усадьбы и из соседних деревень клятвенно утверждают, что видели привидение на этом перекрестке.

Пока Маленький Джон говорил, волнение Гилберта все возрастало; на лбу его выступил холодный пот, зубы стучали, глаза блуждали; протянув руку к буку, он указывал спутникам на какой-то невидимый предмет.

В эту минуту ветер усилился, порыв его поднял из-под дерева сухие листья, и в этом желтом вихре возникла человеческая фигура.

– Энни, Энни, сестра моя! – воскликнул Гилберт, падая на колени и молитвенно складывая руки. – Чего ты хочешь, Энни? Что ты велишь?

Как бы ни были неустрашимы Уилл и Маленький Джон, они вздрогнули и набожно перекрестились, потому что Гилберт не стал жертвой галлюцинации; они тоже видели длинную белую фигуру, стоявшую между двумя деревьями; призрак, казалось, хотел подойти к ним поближе, но порыв ветра стал еще сильнее, и фигура, как бы гонимая вихрем, отступила во тьму, где косые лучи лунного света терялись в гуще листвы.

– Это она! Она! Она осталась без погребения!

И, сказав это, Гилберт потерял сознание. Спутники его долго оставались безмолвными и недвижными, словно изваяния; призрака они больше не видели, но им казалось, что ветер доносит до них какие-то смутные шорохи и стоны.

Понемногу приходя в себя от испуга, молодые люди постарались оказать помощь Гилберту; тот все еще был без сознания; напрасно они хлопали его по рукам, пытались влить ему в рот несколько капель виски, которое берет с собой в дорогу каждый лесник, напрасно шептали ему на ухо все утешительные слова, которые только были им известны, – старик не приходил в себя, и, если бы не еле слышный пульс, его можно было бы принять за мертвого.

– Что делать, братец? – спросил Уилл.

– Отнести его к нему домой, и как можно скорее, – ответил Маленький Джон.

– Конечно, ты его и на спине унесешь, но ему там будет неудобно, и вряд ли удобнее будет, если ты его возьмешь за плечи, а я-за ноги.