Текст книги "Череп епископа"

Автор книги: Александр Прозоров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Тьфу ты, напугали, – с облегчением выдохнул хозяин дома, узнавая своих товарищей по несчастью. Когда-то, то ли через четыреста пятьдесят лет, то ли полгода назад, именно они позвали его поучаствовать в инсценировке высадки сражения Александра Невского и высадившихся на Неве шведов. Доинсценировались…

Хомяк, вздохнул и вышел наружу.

– Ты это видел? – Константин Росин присел на корточки рядом с вытащенными из дома мумиями. Рядом толпилось еще пятеро мужчин, лица которых показались Никите знакомыми, но их имен он не знал.

– Трудно было не заметить. А сами-то вы откуда вы взялись?

– С засеки посыльный примчался, – выпрямился Росин. – Сказал, видели, как лодка в Неву вошла. Вот мы по Тосне и спустились. Думали, выручать тебя придется. Это что, они и есть?

– Они, – кивнул осевший в Кельмимаа парень.

– Чем это ты их?

– Такие приплыли, – пожал плечами Хомяк. – Заклятие кончилось, сдохли.

Гости недоверчиво переглянулись.

– Что ты нам голову морочишь?! – не выдержал Малохин. – Какое к чертовой матери заклятье?! Ты еще джина из волшебной лампы покажи! Мы тебе не суеверные чухонцы. Знаем, чего может быть, а чего нет.

– Может, ты тогда сам скажешь, что я тут с ними сотворил, раз такой умный? – невозмутимо поинтересовался Хомяк. За время работы в комитете городской мэрии по благоустройству он успел усвоить, что именно спокойствие чаще всего заставляет собеседника признать поражение в споре. – Мы как, трепаться будем, или жрать пойдем? У меня там рыбная каша горячая на столе.

При упоминании о еде Миша Архин неожиданно прижал ладонь ко рту и кинулся в кусты. Нервы остальных оказались достаточно крепкими, чтобы не обращать особого внимания на тела, более похожие на запылившиеся музейные экспонаты, чем на недавно погибших воинов.

Настя из дома исчезла, но Никита про нее гостям ничего говорить не стал, невозмутимо сняв с полки несколько неумело выструганных мисок и выставив их на стол:

– Сами накладывайте, кто сколько хочет.

– Что, вправду такими приплыли? – не удержался от вопроса почти такой же высокий и плечистый, как хозяин дома Юра Симоненко.

– Правда, – кивнул Хомяк.

– Дай честное слово!

– Ну какое слово? – усмехнулся Никита. – Я ведь их тут не поджидал. Как костер ниже по течению увидел, так все ценное схоронил, и со скотиной в лес подался. Зачем мне приключений на свою задницу искать?

– А потом? – поинтересовался Картышев.

– Ночь переждал, и сюда на разведку пополз. А они все уже дохленькие лежат.

– Странная история, – покачал головой Игорь. – И что теперь делать будешь?

– Окна из торфяника достану, на место поставлю, – хозяйственно начал перечислять Никита. – Рыбные потроха для свиней запарю. Время до темноты останется, этих «зомби» похороню.

– Ты только смотри, в доспехах их не закапывай, – предупредил Малохин. – В этом времени они были штукой дорогой. Самому пользоваться противно, купцу какому-нибудь забредшему продашь. Палаши тоже каждый как десять свиней стоит. В общем, считай что сегодня ты хорошо приподнялся. На свои трофеи два новых дома поставить сможешь, лошадей пару купить, еще чего по хозяйству. А хранить можешь не боясь. Мы, чай, не Европа, у нас простых крестьян за хранения оружия на воротах не развешивают. Это только при коммунистах повелось…

– Одного я не понимаю, – подал голос Росин, прожевал закинутую в рот порцию каши и продолжил: – За полгода второй раз на одну и ту же деревню какие-то странные пришельцы наскакивают. По виду не свены, не датчане, ни ляхи какие-нибудь. Можно за шотланцев принять – но откуда они возьмутся в этой дикой глуши? Опять же, палаши европейские, пищали русские.

– Пираты! – отодвинул опустевшую миску Сергей Малохин и блаженно похлопал себя по животу. – У кого что украли, тем и пользуются.

– И какого рожна им тут делать? – повернул к нему голову Костя. – Что можно взять на одиноком чухонском хуторе? Проще ладью торговую подловить у устья подловить. В ней и товар будет, и золотишко найдется. И вот что интересно: только при нас дважды они тут появляются, и дважды все до единого погибают. И все равно сюда прутся.

– Случайность.

– Не похоже. Я карту видел. Ее наш викинг, который Хайретдинов, из «Глаза Одина», у прошлых разбойников нашел. Там эта деревенька, Келыма, красной точкой обозначена. Кстати, именно ее здешние чухонцы Кельмимаа, землей мертвых называют, тебе это странным не кажется. А опричник перебитых нами в прошлый раз бандитов варягами называл. Значит, не в первый раз видел.

– Варягами? – вздрогнул Хомяк.

– Да, а что? – моментально насторожился Росин.

– Слово знакомое…

– Конечно знакомое, – пожал плечами Картышев. – В Древней Руси так именовали княжеских дружинников. Но только было это очень, очень давно. В те времена, когда наша земля проходила эпоху феодальной раздробленности, и когда идеалом воина считался скитающийся герой-одиночка, когда народ слагал былины о могучих богатырях: Илье Муромце, Алеше Поповиче, Добрыне Никитиче. То есть, в эпоху, которую спустя триста лет прошла и старушка Европа, оставив потомкам целые тонны рыцарских романов типа «Тристана и Изольды». И мне совершенно непонятно, какое отношение могут иметь великие древние воители к этим голоногим мореплавателям.

– А то и могут, – почесал в затылке Росин, – что по мере развития общества определяющее значение в бою стали иметь дисциплинированные отряды бояр, а герои-одиночки, соответственно, выродились в мелкое разбойничье племя.

– Как-то вы не по-человечески разговаривать стали, – покачал головой Никита. – А почему бы просто не спуститься к ихней посудине, и не посмотреть: есть там карта, или нет?

– Ладно, – Росин рассмеялся, поднимаясь из-за стола, и примиряюще хлопнул Игоря по плечу. – Пошли, теоретик. Сейчас выяснится, что это беглые шведские крестьяне на Русь подались, да за судовую рать выдать себя попытались.

Однако все оказалось совсем не так: на корме лодки, прикрытый от посторонних глаз парусиной, стоял изящный резной ларец, покрытый ажурной костяной инкрустацией. В этом ларце, рядом со странной фигуркой, выполненной в виде христианского распятия, но с орлиной головой наверху, когтистыми лапами на концах перекладин, крупным сапфиров внизу и кисточкой из длинной седой шерсти под ним; рядом с небольшим мешочком с парой золотых и десятком мелких серебряных монет внутри и парой свитков из тонко выделанной кожи; лежали покрытые непонятными письменами пожелтевшие пергаментные листки. В зарисовке на одном из них без труда узнавалась изогнутая лента Невы. Примерно посередине находился любовно вычерченный остров, напротив которого красовалась бурая клякса.

Рассматривающие карту Росин, Картышев и Малохин одновременно подняли головы: у противоположного берега реки лежал заросший высоким березняком остров.

– Значит, они шли именно сюда, – сделал вывод Картышев. – Что делать будем?

– Домой возвращаться, – пожал плечами руководитель клуба. – Деревням на Неве явно больше ничего не грозит, а карта… Мы теперь знаем, что варяги плыли именно сюда. Ну и что? Разве только, можно предположить, что спустя полгода тут появятся новые гости.

– Никита, – повернулся Костя к ожидающему на берегу Хомяку. – Тут кошелек, фигурки всякие, ларец… Ну, в общем, это как бы твоя законная добыча. Можно я карту возьму? Сравню с той, что в рюкзаке осталась, с мужиками посоветуюсь. Вдруг скумекаем чего?

– Забирайте, – безразлично хмыкнул хозяин хутора. – Мне она ни к чему. Сами то вы сейчас куда?

– Назад, в Каушту. Суйду знаешь? Там, на реке, где раньше поселок Горки стоял, мы и обосновались.

– Не стоял, а будет стоять, – с ухмылкой поправил Росина Сергей.

– А как туда выберетесь по здешним болотам? Осень, вода поднялась, тропы все затоплены, – подергал себя за ухо Никита. – Вот что, Костя. Забирайте-ка вы эту посудину, и поднимайтесь на ней обратно по Тосне. Сейчас здесь окромя как по рекам дороги нет.

– Дорогой подарочек, – покачал головой Росин. – Где-нибудь в Новгороде…

– На фига мне такой баркас нужен? – перебил его Хомяк. – В одиночку мне с ним не справиться, в сарай его до весны не спрячешь. Сабли да доспехи я могу салом замазать и в землю закопать, золото тоже найду куда заныкать. А с этой бандурой что делать? Забирайте, пока я добрый, пользуйтесь. Считайте это оплатой за ложный вызов. Давайте, уматывайте, пока я не передумал.

Гости не заставили себя долго упрашивать – выкинули на берег лежавшие в лодке палаши, топоры, мелкую походную утварь, Костя осторожно выставил ларец. На дне осталась только пищаль: никто из одноклубников за нее не взялся, Хомяк не напомнил – так и осталась в лодке по молчаливому согласию. Все собравшиеся в лодке люди отошли на корму – нос приподнялся, сползая с берега, и лойма покатилась вниз по течению.

– Если что, заходи! – крикнул на прощание Росин. – Река Суйда! Это между Тосной и Оредежем!

– Зима настанет, приду! – помахал рукой Хомяк.

Он стоял на берегу и смотрел вслед собратьям по несчастью, уплывающим в сторону Тосны, последнему напоминанию о том, что родился он не в шестнадцатом веке, а в двадцатом, что когда-то ездил на мощной американской машине, смотрел японский телевизор и играл с шахматы с тайваньским компьютером. Но как только судно скрылось за поворотом, молодой человек тут же кинулся к затону, столкнул лодку на воду и сильными гребками погнал ее в сторону острова.

Здесь, как и всегда, в любую погоду, светило теплое солнце, колыхалась шелковистая трава, кротко шелестели березы. Никита прошел между белыми стволами почти до середины острова, потом тихонько позвал:

– Настя…

– Я здесь, – отозвалась она из-за спины.

– Я хочу спросить тебя одну вещь, Настя…

– Да, любый мой, – далеко обогнула его девушка и встала в десятке метров перед лицом.

– Я хочу спросить… Я хочу узнать, как ты попала на остров? Ведь единственная лодка у меня.

– Я вообще не попадала на остров, Никитушка, – Настя сдвинулась со своего места и по кругу пошла вокруг Хомяка. – Это ты сюда пришел, суженый мой, желанный мой, долгожданный мой. Это ты пришел и позвал меня по имени. Неужели ты не понял, любый мой? Навь я, Никитушка. Навь мертворожденная. Все мы приходим к тем, кто про нас вспоминает, кто по имени кличет. Приходим званными, и соки жизненные пьем, ибо существовать иначе не можем. Затем я к тебе и пришла, Никитушка, затем к плоти тянулась. Смерть тебе несла, но силы в тебе оказалось бессчетно, силы в тебе на нас двоих хватило. Присохла я к тебе, Никитушка, присушилась тем, что есть во мне вместо души, приросла, как березка на светлом лугу…

– Значит, это все-таки ты убила варягов? – перебил кружащую вокруг нежить Хомяк.

– То не я их убила, – нараспев ответила девушка, – то сами они за смертью пришли. Сами веслами гребли, сами ножи точили, сами руки тянули, сами смерть звали…

– Но ведь в первый раз я тебя не звал?

– Звал, Никитушка, звал, желанный, звал…

От постоянно кружащейся вокруг навки в сознании у молодого человека возникло ощущение нереальности происходящего. Он закрыл глаза, тряхнул головой, а когда снова огляделся, молодой женщины уже не было – и даже трава вокруг стояла свежая, непримятая. Никита Хомяк попятился – а потом сломя голову кинулся бежать. Уже через несколько минут он распластался на холме возле своего дома, тяжело дыша и не желая верить в то, что только что с ним случилось. Рассудок вернуло сытое хрюканье из распахнутого сарая. Хозяин дома машинально прикрыл дверь, заложил ее короткой жердиной, через щель над косяком пересчитал скотину. Вроде, вся на месте.

– Сейчас, подождите, – пообещал он хрюшкам. – Сейчас рыбьи потроха с брюквой запарю, к утру как раз и остынет. Не пропадете.

До вечера требовалось еще достать из торфяника, отмыть и поставить на место оконные рамы, перенести в дом, откопать засыпанный погреб, почистить и смазать свиным салом оставшиеся от «варягов» трофеи, снести их самих в одно место – захоронить до темна не стоило и мечтать. Так, в хлопотах, весь день и пролетел. Когда в сгустившихся сумерках Хомяк вошел в дом, он запоздало сообразил, что всю кашу съели примчавшиеся на помощь «реконструкторы», и никакого ужина у него нет. Пришлось ложиться голодным.

Он забрался под толстое стеганное одеяло, взбил подушку. Лежать одному было странно и непривычно…

– Ты звал меня, Никитушка?

– Нет, не звал.

– Звал, – покачала Настя головой и привычно двинулась по кругу, но уже через пару шагов наткнулась на стену и уперлась в нее руками. – Ты вспомнил меня. А мы, нави, всегда являемся тем, кто нас вспоминает.

– И пытаетесь их убить…

– Мы никого не хотим убить… Мы просто не можем существовать без жизненной силы. Мы не можем создавать ее сами. Ее приходится забирать у живых.

– Что же ты не сосешь жизнь из меня?

– Сосу, – девушка повернула голову к нему и в сумраке блеснули алые огоньки глаз. – Но ты силен. Ты не замечаешь. Никто не замечает. Просто слабеют и умирают. И все равно вспоминают. До самой смерти вспоминают.

От таких слов по коже пробежал озноб, и Никита надвинул одеяло повыше.

– Ты хочешь меня убить? – спросила навь.

– Нет, – покачал головой молодой человек.

– Это хорошо, – нежить отвела взгляд. – Меня все равно невозможно уничтожить.

– Почему сразу убивать, Настя? – удивился Хомяк.

– Все люди хотят нас убить. Они считают, что из мертвых жить можно только с русалками. Их даже замуж берут, в церковь ведут. А навок хотят только убивать.

– Господи, ужас какой, – не удержался от возгласа Никита. – Как можно жениться на русалке?

– Не всегда знают, что русалка, когда замуж берут, – ответила, глядя на стену, навь. – Иногда знают, но все равно женятся. А ведь они тоже жизнь вытягивают…

– Слушай, а если про тебя Росин вспомнит, или еще кто, – приподнялся на локте Хомяк. – Ты отсюда исчезнешь, да? Рядом с ним возникнешь?

– Нет, – покачала головой нежить. – Я не могу удаляться от острова. Без помощи отца варягов я сгину. Смогу только ночью являться и жизни пить. Перышка поднять не смогу, волосинки на чужой голове коснуться, звука тихого издать.

– А кто он, отец варягов?

– Именем он Перун, званием он варяг, судьбою он отец всех варягов. Когда нового Бога на Русь призывали, его в реку сбросили. Но дети его не предали. Из воды изловили, сюда, на место, где он родился, привезли. Спит он на острове богатырским сном, пока снова земле русской сила его не понадобится. А я не сплю… Почему ты не прогоняешь меня, Никитушка?

– А ты уйдешь?

– Нет…

Никита поднялся из постели, подошел к ней и обнял сзади за плечи. Навка ощутимо вздрогнула.

– Что ты делаешь?

– Я все равно никогда не смогу про тебя забыть.

– Ты можешь уйти отсюда, ты можешь найти себе другую жену… Живую… Ты можешь отогнать меня заговорами нового Бога.

– Не хочу. – Хомяк взял Настю за руку и потянул за собой. – Пойдем, поздно уже. Ночь на дворе, а мы все болтаем. Ночь придумана не для этого…

Утро началось с запаха жаркого, каковой мог вытянуть из-под теплого, уютного одеяла кого угодно.

– Без хозяйки дом: сирота, – с чувством произнес Хомяк, сладко потянулся и вскочил на ноги. И вопреки старинной русской традиции первым делом не опоясал чресла поддерживающим портки пояском, а подошел к суетящейся у печи Насте, крепко ее обнял и поцеловал.

– Я взяла из погреба кусок окорока, – призналась она. – Ничего другого так быстро приготовить нельзя. Садись к столу.

– Сейчас, – Никита быстро сделал утренний моцион сперва к кустам, затем к Неве умыться, вернулся назад. На столе уже стояла миска, полная гороховой каши, поверх которой таяло дымком несколько кусочков нежной свинины. Рот тут же наполнился слюной. Хозяин дома сел во главу стола, придвинул посудину к себе, зачерпнул ложкой сверху самый большой кусок и целиком запихнул в рот.

– М-м-м… Какая вкуснятина! – Настя села рядом через угол, оперлась подбородком на сложенные в замок руки.

– Нравится?

– Сказочно… Ты что, всю ночь готовила?

Настя молча улыбнулась.

– Да ты совсем не спала, наверно?

– Мне не нужно, – еле заметно покачала она головой.

– А сама чего не ешь?

– Мне не нужно.

– Но раньше-то ты ела!

– Раньше ты не знал, кто я такая. А теперь знаешь.

Никита остановился, вгляделся в ее ярко-голубые глаза:

– Слушай, скажи мне… А сколько тебе лет?

– Сколько лет? – удивленно приподняла она брови. – Что это такое?

– Ну как долго ты… – слово «живешь» Хомяк произнести не решился и спросил иначе: – Сколько времени ты уже существуешь?

– Время? – пожала она плечами. – Что такое время? Течет Нева, растут деревья. Приходит зима, возвращается лето. Мы рождаемся и умираем. Загораются и гаснут звезды. Что такое время? Появился ты. Мне нравится видеть тебя, прикасаться к тебе. Нравится потчевать тебя обедом и помогать в доме. Нравится ловить на себе твой взгляд и ощущать твое дыхание. Мое время – это ты. Не станет тебя – и время опять исчезнет.

SZ

Алевтина только собиралась пригласить мужа и приехавшего к нему лекаря в трапезную, когда в покои барина забежал подворник и отвесил короткий поклон:

– Удот кричал, боярин!

– Хорошо, ступай, – отпустил смерда Зализа и потянул к себе саблю.

Обосновавшись в усадьбе сгинувшего в недрах Разбойного приказа боярина Волошина, Семен первым делом наладил сторожевую службу. На единственной ведущей к усадьбе тропе теперь постоянно таился один из подворников, предупреждая криком удота о появлении гостя, либо волчьим воем – о подходе вооруженных людей. С тех пор еще никому не удалось застать государева человека, поставленного царем Иваном Васильевичем стеречь рубежи Северной пустоши врасплох – заспанным, неодетым или просто усталым. Имея в запасе несколько минут, Зализа всегда успевал опоясаться саблей, надеть рубаху из шелковой камки, заправить синие шаровары из блестящей повалоки в мягкие сафьяновые сапоги.

Не то, чтобы Семен любил наряжаться, как китайский мандарин – но человек государев права не имеет походить на безродного бобыля. Раз на службу царскую решился: голодным ходи, но князем выгляди.

– Шубу одень, простудишься, – безнадежным тоном сказал Юшкин, хорошо зная, что больной его не послушает.

Зализа небрежно отмахнулся и, положив руку на рукоять сабли, вышел на крыльцо, щедро подставляя открытую грудь осеннему ветру. Из все еще не закрывшейся раны на шее вырывался легкий хрип, но никаких шарфиков и повязок опричник так же признавать не хотел: кровь более не течет, края зарубцевались – стало быть и кутаться ни к чему.

– Полгода еще хрипеть будешь, – мстительно пообещал ему в спину лекарь. – Пока дыра не затянется.

В ворота въехал замызганный грязью по самые плечи молодой паренек – в тегиляе, бумажной шапке, усиленной несколькими железными пластинами, и с прямым мечом на боку. Лошади, также чумазые до кончика морды, тяжело дышали. Видать, торопящийся в Замежье всадник их ничуть не жалел.

– Ярыга! Твердислав! – излишне грозно рыкнул Семен, закрывая ладонью рану на шее. – Где подворники? Коней у боярина заберите! Пульхерия, поднеси гостю сбитеню с дороги, видишь устал. Тегиляй снимите и вычистите немедля!

С вестью из засеки, от Василия, примчался пятнадцатилетний новик, младший сын боярского сына Ероши первый год состоящий в реестре. Потому Зализа и обращался к нему с преувеличенной вежливостью и уважением: пусть привыкает, что теперь он не отрок безответственный, а настоящий боярин, воин и защитник русской земли. Привыкнет к чужому уважению, привыкает сам свое достоинство чтить – тогда и пред врагом никогда не склонится.

– Лойма иноземная в Неву вошла, Семен Прокофьевич, – торопливо доложился новик. – Воев десять в ней сидят.

– Скакал долго? – моментально посерьезнел опричник.

– Третий день пошел… – виновато склонил голову мальчишка.

Однако винить новика в лености не стоило. По осеннему разливу, когда тропинки превращаются в ручейки, летние дороги уходят под насытившиеся дождем озера и болота, когда по большей части передвигаться в землях Северной пустоши можно только по колено, а то и по пояс в воде, постоянно опасаясь провалиться в забытую яму – пройти за три дня от Невской губы до стоящей возле лужского притока усадьбы совсем не просто.

Зализа продолжал смотреть гонцу в глаза, пытаясь решить, что теперь делать. И бросить крещеных чухонцев без помощи нельзя, и конного отряда к Неве по разлившимся болотам провести невозможно.

– Я по дороге к иноземцам на Кауштином лугу завернул, – доложился новик. – Тамошний боярин латников взял и к Тосне пошел. Сказывал, несколько плотов срубят и вниз по реке спустятся.

– Правильно, – с облегчением вздохнул опричник. Привыкший мыслить конными переходами, такой путь он из виду упустил. – Входи, боярин, откушай, чем Бог послал. Я прикажу баню истопить, после обеда согреешься.

Пропустив новика вперед, Семен мысленно похвалил себя за то, что несколько месяцев назад все-таки решился, и принял под руку полсотни странных иноземцев, пришедших неведомо откуда и придерживающихся непонятных обычаев, хотя и называющих себя православными христианами. Вот уже второй раз они выручают его в трудную минуту. Сперва грудью своей закрыли свенам тропу с Невы к его поместью, а второй раз теперь – найдя неожиданный способ прийти на подмогу местным чухонцам. Надо будет съездить к ним на Суйду, посмотреть как устроились, как живут.

– Алевтина, – тихо попросил он жену. – Опричное блюдо на стол поставь, хочу мальчишке честь оказать. Идите, я сейчас догоню.

– Твердислав! – повернувшись во двор, окликнул Зализа заведовавшего хозяйством ярыгу. – Пошли на лодке человека в Куземкино, к купцу Баженову. Пусть передаст, что мастер у меня появился, стекло изготовить похваляется. Пусть спросит, нужно ли оно торговым людям. Может, и зачинать сего дела не стоит?

Зализа отлично понимал, что от Замежья до устья Луги – путь не близкий, никак не меньше полутора сотен верст будет. Если положить неделю пути туда, неделю обратно – раньше, чем через полмесяца ответа не придет. А если еще окажется, что купец не дома отдыхает, а в путь отправился – так и месяц отклика ждать можно. Но уж никак не ожидал опричник, что спустя две с половиной недели по дороге, ведущей в усадьбу, неспешно подойдет самолично Илья Анисимович в сопровождении четырех служек и щеголяющего новым зипуном подворника, отправленного всего лишь с простым вопросом.

Куземкинский купец благодаря холодному дню нарядился в высокую бобровую шапку, длинную, до середины сапог, валянную епанчу, отделанную серебряным кружевом и украшенную коричневыми яхонтовыми пуговицами. Плечистые служки его, даром что простая матросня, щеголяли суконными манто с яркими желтыми, синими и красными галунами, атласными рубахами и широкими парчовыми шароварами, под которыми так удобно прятать цепы или короткие абордажные клинки. Впрочем, сейчас эти воины с вполне мирным выражением лица несли за откидные ручки пару деревянных сундуков с окованными железом углами.

– Здравствуй государев человек Семен Прокофьевич, – отвесил низкий, до земли поклон торговый человек. – Здравствуй и ты, хозяюшка.

– Здравствуй, Илья Анисимович, – поклон служивого человека был, естественно, куда более скромным. – Рад гостю дорогому. В горницу проходи, садись, отведай ушицы вишневой с дороги.

Загорелые лица купеческих служек не могли не вызвать у опричника живого интереса – но давнему знакомцу Илье Баженову он все-таки доверял, и оскорблять его, изымая у матросов явно припрятанное оружие Зализа не хотел. Хотя, поставить на ночь неподалеку от их комнат оружных подворников все-таки не помешает…

Однако купец сам разрешил беспокойство опричника, отпустив своих людей сразу, как только те поставили в горницу сундуки.

– Ступайте к ладье, – разрешил он, расстегивая епанчу. – Коли боярин разрешит, становище возле деревни разбить можете. Только не балуйте там!

– Разрешаю, – с усмешкой кивнул Семен, хорошо представляя, сколько появится в Замежье смуглых горластых малышей вскоре после некоторого пребывания здесь этаких красавцев.

Под епанчой у купца оказался узкий бархатный кафтан с нашитыми на бедрах и отделанными тонким кружевом большими матерчатыми прямоугольниками. Баженов опустил руку в этот прямоугольник через не пришитый верхний край и извлек оттуда большой медный ключ.

– Дошло да меня известие, Семен Прокофьевич, – отпер купец один из сундуков, – что решил ты остепениться, жену-красавицу себе взял. А потому, как на Руси заведено, должен я с собой подарки молодым привезть.

Купец поднял крышку – содержимое сундука блеснуло золотым шитьем.

– Это тебе, хозяюшка, – достал Баженов невысокие полусапожки с алой суконной оторочкой. – Извини, коли не по ноге окажутся, не видел я тебя прежде. И это тоже тебе, – он достал темную горностаевую каптуру с длинными наушниками, – чтобы зимой холод не добрался. И, само собой, такой красавице без понизи никак нельзя.

Гость протянул Алевтине жемчужную сетку.

Женщина зарделась, с опаской покосившись на мужа: вдруг откажется от дорогого подарка? Разумеется, на ее кокошнике понизь – пришитая по обычаю к нижнему краю бахрома – была. Но не жемчужная, бисерная.

– А это тебе, Семен Прокофьевич, – гость достал длинную узорчатую ферязь с узкими рукавами, подбитую мехом нутрии. – Зима ведь теперь у вас одна на двоих.

Тут уж Зализа и впрямь закачал головой: ферязь под кафтаны надевали только князья да родовитые бояре. А он…

– Прими дар, Семен Прокофьевич, – попросил купец. – Ты человек государев, ты его честь на наших землях бережешь.

– Уж не знаю, чем отдариваться придется, – вздохнул Семен. – Но гостя сперва накормить надобно, напоить, баньку ему истопить. Алевтина, вели на стол накрывать.

О делах в первый день не говорили, предоставив гостю возможность отдохнуть с дороги, попариться в поставленной у частокола бане, выпить сладкого английского вина. Правда, Илья Анисимович мимоходом упомянул, что вернулся из Ганзы с товаром и, повстречав в доме зализовского посланца, решил лично вверх по Луге подняться, на торговлю посмотреть, на товары, цены узнать. Получалось, что к опричнику он заехал «заодно».

Однако Зализа отлично понимал, что это не так: в открытом сундуке, из которого Баженов доставал подарки, Семен углядел небольшую шкатулку. Опытный порубежник сразу вспомнил, где видел ее раньше: несколько месяцев назад именно из нее купец доставал драгоценные бокалы из кроваво-пурпурного стекла. Кубки эти были слишком дороги, чтобы хоть один обитатель прилужских земель смог купить их даже продав свои поместья и детей в придачу. Блать ее с собой для торговли смысла не имело. А значит, услышав про умеющего варить стекло мастера, Илья Анисимович тут же понадеялся заказать то, за что дикие европейские монархи готовы платить золотом вдесятеро против веса.

– Как торговля, Илья Анисимович? – разомлевший в квасном пару, спросил с верхней полки Зализа. – Ты ведь, говоришь, из Ганзы вернулся?

– Что мне плохо, то тебе хорошо, Семен Прокофьевич, – безмятежно рассмеялся Баженов. – Пенька, лен, железо, сало, хлеб и прочие русские товары дешевеют. Стало быть, войны с Орденом в Ливонии более не ждут. Пайдский торговец так прямо и сказал, что их латники домой вернулись и на Русь ноне не пойдут. Не секрет это более.

– А свены?

– Свены сказывают, на Неве сеча кровавая была. Русичей они порубили несколько сотен, своих около сотни потеряли. Вернулись со славою, но без добычи.

– Откуда на Неве сотни воинов? – от изумления Зализа перевернулся на живот. – Там же кроме двух десятков чухонцев и не живет никто. Ну, и я с засечниками наведываюсь.

– А, так это ты там, Семен Прокофьевич, дыру в шее получил? – кивнул Баженов. – Так я и думал. Ты ведь тогда от меня аккурат в эту сторону подался. Да только кто мне поверит? Я для них язычник, а свены – храбрые воины.

– Что еще рассказывают в городах немецких?

– Много чего рассказывают. Встретил я там в Эрфурте купца из Твери. Сказывал он, царь Иван Васильевич города и крепости на Руси все новые строит. На севере Каргополь поставил, Турчасов, Тотьму, Шестаков; на юге Курск, Воронеж, Елец, Царицын. Самару, Уфу, Саратов на восточных рубежах. Десятками государь города строит, сотнями крепости новые. Для обновления смоленской крепости казна царская одного железа триста пятьдесят тысяч пудов купила, триста тысяч свай, миллион гвоздей. Вольных работников шестнадцать тыщ Разрядный приказ нанял, крестьян от земли царь особым указом отвлекать запретил. Вот где золото кулями уходит, Семен Прокофьевич! Купец сказывал, один из торговых людей тверских, Афанасий Юдин, англичанам шесть с половиной тысяч рублей в рост дал! Да литовским купцам еще полторы тысячи. Таких деньжищ во всей Ливонии не сыскать. Келарь Псково-Печерский с Ордена недоимки уже три года стрясти не может. А недоимок тех: по марке с человека в год. Тьфу! Купцу Афанасию одного роста с его мошны втрое больше получается. А ростовщиков в Твери не один десяток наберется.

– Это да, – кивнул Зализа, вспоминая мельницы и мануфактуры, мимо которых ходили опричные отряды учить уму-разуму беспокойных уездных бояр. – Там про тишину, что над Северной пустошью стоит, давно позабыли.

– В Москве торговать надобно, – выдал наконец свою заветную мечту куземкинский купец. – В нищей Европе хорошего капитала не наживешь, хоть все их серебро да золото собери. Земли дикие, товару толкового мало, руки у них у всех кривые. Что от них хорошего привесть можно? Сукно да бумагу англицкую, вино французское. Мебель в Италии да Германии изящную строгают. А в Ливонии кроме гонору и вовсе ничего нет. Вот и все. А в Москве торговлю вести настоящий товар нужен. Редкостный. Обычного там и так полно.

– Так вот чего ты от чужеземцев хочешь, – понял Зализа. – Да, они люди странные. Могут и впрямь чего хитрого удумать. Ладно, утром отправимся.

Утром траву уже в который раз покрыла изморозь – но на этот раз первые солнечные лучи не растопили ее, а лишь разукрасили множеством искорок. Обеспокоенный купец, взяв коня, умчался к реке и вскоре вернулся, потемнев лицом.

– Никак случилось что, Илья Анисимович? – поинтересовался Зализа.

– Холодно, Семен Прокофьевич, – купец нервно погладил окладистую бородку. – Река вот-вот встанет. Кабы ладья не вмерзла.

– Так у нас каженный год зима, Илья Анисимович, – удивился опричник. – Никак не знал?

– Успеть хотел, Семен Прокофьевич. Тебя навестить, товар последний распродать. Для весенней навигации пеньку и сало запасти.

– Не успеешь, Илья Анисимович, – покачал головой Зализа. – Или сейчас уходить надобно, пока стремнину льдом не закрыло, али до весны оставаться. Но тогда на Каушту съездить не успеем.

– А может, на ладье поднимемся? – с надеждой спросил Баженов.

– Ладья по Суйде не пройдет, – развел руками опричник. – Река слишком мелкая. И узкая.