Текст книги "КУЛИКОВСКАЯ БИТВА и рождение Московской Руси"

Автор книги: Александр Широкорад

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 29 страниц)

Первые пушки появились в Великом княжестве Литовском в конце 80-х годов XIV века. Так, к примеру, литовский князь Витовт применял артиллерию в 1390 г. при взятии городов Витебска и Вильны. В сражении с татарами на реке Ворскле в августе 1399 г. Витовт впервые в Восточной Европе применил пушки в поле. В этой битве участвовали и смоленские полки, которые, видимо, также уже имели огнестрельное оружие.

Во всяком случае, в январе 1396 г. при въезде в Смоленск великого князя московского Василия I Дмитриевича в его честь около двух часов палили большие пушки («картаны»). Примерно в это же время смоленский князь Глеб Святославович учредил новый герб города Смоленска. На нем была изображена большая пушка, на которой сидела райская птица Гамаюн.

Так что, вполне можно считать достаточно обоснованной версию ряда смоленских историков, что пушки в Москву попали в 1382 г. через Великое княжество Литовское, а конкретно – через Смоленск.

Вполне можно предположить, что князь Остей поехал защищать Москву не с пустыми руками, а взял с собой в Смоленске несколько легких пушек, которые в Москве именовались тюфяками.

А теперь обратимся к третьей – татарской – версии явления огнестрельного оружия на Руси. Весной 1376 г. великий князь московский Дмитрий Иванович послал воеводу Дмитрия Волынского в поход на булгар. Московское войско подступило под Казань, и татары (булгары) стреляли со стен города из луков и самострелов, и, как записал русский летописец, «з города гром пушаху страшаще русские полки». В конце концов, дело кончилось миром – московский воевода ушел, получил 5 тысяч рублей отступного.

Ряд русских и татарских историков утверждают, что это было первое применение огнестрельного оружия в русско-татарских войнах[202]202
  См.: Халиков А.Х. Монголы, татары, Золотая Орда и Булгария.


[Закрыть].

Профессор 3.3. Мифтахов пишет, что в составе 5-тысячного булгарского отряда Сардары Сабана, союзника хана Мамая, было два туфанга (пушки) и пушечный мастер по имени Ас, сын знаменитого мастера-пушкаря Тауфика[203]203
  Мифтахов 3.3. Курс лекций по истории татарского народа (1225-1552 гг.). С. 261.


[Закрыть].

В ходе Куликовской битвы татарские пушки (туфанги) были установлены у подножия холма, на котором стоял шатер хана Мамая. Как писал Мифтахов: «У подножия холма были брошены две пушки, привезенные булгарами. Из этих пушек так и не выстрелили ни разу. Мастер-пушкарь Ас попал в плен. Его хотели убить, но воевода Дмитрий Боброк не позволил. Он увез Аса и его пушки в Москву. Именно Ас научил русских делать пушки, которые они вначале называли (по-булгарски) – "туфангами"»[204]204
  Там же. С. 274.


[Закрыть].

Великий князь Дмитрий очень «дорожил мастером». «Дело в том, что булгарский пушечный мастер наладил в Москве изготовление пушек. Поскольку "русские не могли получить пригодный металл", то "Ас принужден был в большинстве случае делать русским пушки из дерева" (Свод булгарских летописей, Оренбург, 1993, Т. 1. С. 220). Эти пушки были взяты ханом и князем Бурта-сом (в 1382 г. – А.Ш.) в качестве военной добычи: Буртасу достались четыре, а остальные – Тохтамышу. Когда в 1395 г. Тамерлан разбил Тохтамыша, пушки, взятые ханом в Москве, достались ему. Раиль искал отца в Москве, но не нашел».[205]205
  Там же. С. 283.


[Закрыть]

Итак, мы имеем три достаточно аргументированные версии – немецкую, литовскую и татарскую. Но они, на мой взгляд, не исключают друг друга. Действительно, москвичи могли захватить несколько пушек на Куликовом поле, а в 1382 г. несколько пушек могли прибыть в Москву с князем Остеем, и, наконец, уже большая партия огнестрельного оружия поступила в 1389 г. «из немец» в Москву и Тверь.

А есть ли какое-либо документальное подтверждение появления огнестрельного оружия на Руси в конце XIV – начале XV века? Или, попросту говоря, найдена ли материальная часть того времени? А вот тут-то, как говорится, «кот наплакал».

Самое древнее орудие, экспонируемое в Артиллерийской музее в Петербурге, 4-гривенный тюфяк, изготовленный из кованого железа во 2-й половине XIV – начале XV века (так осторожно датирован он в каталоге музея). Калибр тюфяка 90 мм, длина около 440 мм, вес 11,5 кг. По внешнему виду орудие это напоминает мортиру. Оно состоит из двух цилиндрических частей. Зарядная камора цилиндрическая. На казенной части имеется запал.

Сей тюфяк находится в разделе русской артиллерии, как в каталоге, так и в музее. Но, увы, он найден в 1885 г. в местечке Старый Крым Таврической губернии. Скорее всего, владельцами тюфяка были крымские татары. Куда менее вероятно, что его доставили в Крым генуэзцы.

Наиболее ранним русским оружием можно считать мортир-ку, хранившуюся в Тверском краеведческом музее. Тело мор-тирки состояло из двух железных цилиндров. Длина ее около 425 мм. Есть основания полагать, что мортирка принадлежала тверским князьям. Увы, в ходе оккупации Калинина (Твери) во время Великой Отечественной войны мортирку украли немецкие солдаты.

Еще одно небольшое орудие конца XIV – начала XV века хранилось в Ивановском краеведческом музее. Калибр его 31 мм, длина кованого железного ствола 230 мм. Канал ствола неправильной, слегка конической формы с расширением к дулу. Ложе деревянное, длиной 1300 мм. Ряд историков классифицируют орудие как ручную пищаль[206]206
  Маковская Л. К. Ручное огнестрельное оружие русской ар¬мии конца XIV – начала XVIII веков. М.: Воениздат, 1990.


[Закрыть]. Но, увы, и это орудие таинственно исчезло из музея в годы «перестройки».

Но вернемся в кровавую осень 1382 г. Разгромом Москвы попыталась воспользоваться Тверь. Как мы знаем, Тохтамыш взял Москву 26 августа, а уже 5 сентября Михаил Александрович Тверской со старшим сыном Александром отправился в Орду окольным путем. Тверичи равно боялись как отдельных татарских отрядов, занимавшихся грабежом, так и москвичей.

Осенью того же года в Орду отправился и князь Борис Константинович Городецкий, женатый на племяннице Михаила Тверского.

Поздней осенью 1382 г. в Москву от Тохтамыша прибыл посол Карач Мурза Оглан[207]207
  Карач Мурза Оглан – личность довольно любопытная. Он был сыном караченского князя Василия Пантелеймоновича (Пан-телевича). В 1339 г. Василий Пантелеймонович убил своего деда князя Андрея Мстиславича, а затем бежал в Орду. Там он женил¬ся на Фейзуле, родной тетке хана Тохтамыша. Его сын Карач Мурза принял ислам и стал приближенным Тохтамыша. Жизнь этой ветви караченеких князей изложена в довольно интересном, но далеком от исторической правды романе русского эмигранта Михаила Каратеева «Русь и Орда». М.: Современник, 1991.


[Закрыть]. Хан потребовал приезда в ставку Дмитрия Донского, ну и, само собой разумеется, денег.

Ехать в Орду Дмитрий испугался. Неровен час, велит его казнить Тохтамыш, как в свое время казнили тверских князей. А то и просто прибьют родственники мурз, убитых на Куликовом поле. Поэтому посольство в Орду возглавил старший сын Дмитрия одиннадцатилетний княжич Василий. С разоренных московских и владимирских земель великокняжеские дружины выколачивали последние гроши. Всего набрали 8 тысяч рублей серебром. С ними весной 1383 г. и отправился в Орду княжич Василий.

И тут фортуна в очередной раз улыбнулась московским князьям. Тохтамыш в 1383 г. строил далеко идущие планы в отношении Великого княжества Литовского, кроме того, его беспокоило усиление на юго-востоке хана Тимура (Тамерлана). В такой ситуации лишний раз ссориться с Москвой было невыгодно, да и 8 тысяч рублей – не пустяк.

В итоге ярлык на Великое княжество Владимирское получил не Михаил Александрович Тверской, а Дмитрий Донской. Но, чтобы не обидеть тверского князя, Тохтамыш дал ему ярлык на Кашинское княжество. Это княжество было уделом тверских князей, и с 1318 г. там правила династия кашинских князей: с 1318 г. – Василий, сын Михаила Всеволодовича; с 1368 г. – его сын Михаил; с 1374 г. – внук Василий. Кашинский князь Василий Михайлович женился на Василисе, дочери Симеона Гордого, и стал угождать Москве, предав тверскую родню. По договору 1375 г. между Москвой и Тверью кашинские князья стали вассалами московских князей. 6 июня 1382 г. Василий Михайлович Кашинский умер, не оставив наследников. Теперь Кашин безоговорочно отошел к Твери.

Забегая несколько вперед, скажу, что в 1399 г. Москва и Тверь заключили новый мирный договор, по которому тверской князь наследует престол «братом» московского князя, а не «молодшим братом», как в договоре 1375 г. Замечу, что отсутствие прилагательного «молодой» в новом договоре – не пустая формальность, а означает, что оба князя получили равный статус.

Итак, в 1383 г. Тохтамыш выдал Дмитрию Московскому ярлык на Великое княжество Владимирское, Михаилу Тверскому – ярлык на Кашин, но оба их сына – Василий и Александр (позже получивший прозвище Ордынец) – остались заложниками в Орде. Заодно в заложники был взят и второй сын Олега Рязанского Родислав. Лишь в 1385 г. Василию удалось бежать, а Роди-слав бежал в 1387 г.

Итак, после Куликовской битвы политическое значение Москвы и самого Дмитрия Донского на Руси, вопреки распространенному мнению, не только не возросло, но и значительно снизилось со времен Ивана Калиты.

25 марта 1385 г. Олег Рязанский отбил у Москвы Коломну – старую вотчину рязанских князей. Дмитрий Донской собрал большое войско, но сам его не возглавил, а отправил двоюродного брата Владимира Андреевича Серпуховского. И, замечу, правильно сделал. Под селом Перевичным Олег наголову разгромил московскую рать. Состоявший на московской службе князь Михаил, сын

Андрея Ольгердовича Полоцкого, был убит, а Владимиру Серпуховскому удалось бежать.

Дмитрий Донской отправил в Рязань игумена Сергия Радонежского.

«Тое же осени в Филипова говенье игумен Сергий сам ездил на Рязань ко князю Олегу о мире: прежде бо того мнози ездиша к нему, и никто же возможе утолита его. Преподобный же старец кроткими словесы и благоуветливыми глаголы много беседовав с ним о мире и любви: князь же Олег преложи свирепство свое на кротость, и умилился душею, и устыдеся толь свята мужа, и взя со князем Великим мир вечный», – писал промосковски настроенный летописец.

На самом же деле был достигнут компромисс: Олег получил большую часть спорных земель. Кроме того, была достигнута договоренность о браке сына Олега Федора с дочерью Дмитрия Донского Софьей. Свадьбу сыграли осенью 1386 г.

Глава 15 СВЯТОЙ ДМИТРИЙ, СВЯТОЙ ОЛЕГ И БЕЗБОЖНЫЙ МАМАЙ

Как уже говорилось, краткие сведения о Куликовской битве вошли в летописи ряда удельных княжеств, а также Новгородской и Псковской республик. Списки погибших в бою князей, воевод и бояр зафиксировали поминальные («животные») книги – синодники. Упоминания о битве на Дону попали в княжеские грамоты, в родословные записи, разрядные книги, в записи на рукописных книгах.

Более подробные сведения о битве историки и писатели черпали из двух «художественно-публицистических» произведений – «Задонщины» и «Сказания о Мамаевом побоище». Кстати, «Задонщина» имеет и еще одно название: «Слово о великом князе Дмитрие Ивановиче и о брате его князе Владимире Андреевиче. Писание Софониа Старца Рязанца» (в другой редакции: «Слово Софония Рязанца о великом князе Дмитрии Ивановиче и о брате его Владимире Ондреевиче»).

«Задонщина» дошла до нас в шести списках, самый ранний из которых, Кирилло-Белозерский, составленный монахом Кирил-ло-Белозерского монастыря Ефросином в 70—80-е годы XV века, представляет собой переработку только первой половины первоначального текста «Задонщины». Остальные пять списков более позднего времени (самый ранний из них – отрывок конца XV – начала XVI века, остальные – XVI—XVII веков). Лишь два списка содержат полный текст, во всех списках много ошибок и искажений. Поэтому на основе данных только всех вместе взятых списков можно реконструировать текст произведения.

По совокупности ряда косвенных данных, но, главным образом, на основании самого характера произведения большинство исследователей датируют время его создания 80-ми годами XIV века. В.Ф. Ржига, уделивший в своих работах много внимания «Задонщине», писал: «Попытки приурочить памятник ко времени, более близкому к 1380 г., представляются вполне целесообразными. Они отвечают тому явно эмоциональному характеру, какой имеет Слово Софония с начала до конца. В связи с этим есть основания считать, что Слово Софония появилось сразу же после Куликовской битвы, может быть, в том же 1380 г. или в следующем».

Традиционным считается, что автором «Задонщины» был некий Софоний Рязанец: в двух списках «Задонщины» он назван в заглавии автором произведения. В Тверской летописи имеется небольшой отрывок текста, близкий отдельными чтениями к «Задонщине» и «Сказанию о Мамаевом побоище», начинающийся такой фразой: «А се писание Софониа Резанца, брянского боярина, на похвалу великому князю Дмитрию Ивановичу и брату его князю Володимеру Андреевичу» (перед этой записью стоит дата Куликовской битвы – 1380).

А.Д. Седельников обратил внимание на сходство этого имени с именем рязанского боярина из окружения рязанского князя Олега – Софония Алты-Кулачевича. Таким образом, Софоний Рязанец, бесспорно, как-то связан с памятниками Куликовского цикла. Но можно ли считать его автором «Задонщины»? В некоторых списках основной редакции «Сказания о Мамаевом побоище» Софоний назван автором этого произведения. В самом тексте «Задонщины» о нем сказано как о человеке по отношению к автору «Задонщины» постороннем: «Аз (то есть «я» – автор «Задонщины») же помяну резанца Софония...» На основании этого чтения «Задонщины» исследователь Куликовского цикла И. Назаров еще в 1858 г. утверждал, что оно определяет Софония как предшественника автора «Задонщины».

В последнее время гипотеза об авторстве Софония была рассмотрена Р.П. Дмитриевой, которая пришла к выводу, что Софоний не был автором «Задонщины»: «...последний ссылается на Софония как на поэта или певца своего времени, творчеству которого он склонен был подражать».

Возможно, Софоний был автором не дошедшего до нас еще одного поэтического произведения о Куликовской битве, поэтические образы которого повлияли на авторов и «Задонщины», и «Сказания о Мамаевом побоище». Это предположение согласуется с гипотезой академика А.А. Шахматова о существовании не-сохранившегося «Слова о Мамаевом побоище».

Основная идея «Задонщины» – величие Куликовской битвы. Автор произведения восклицает, что слава победы на Куликовом поле донеслась до разных концов земли («Шибла слава к Железным Вратам, и к Караначи, к Риму, и к Кафе по морю, и к Торнаву, и оттоле ко Царюграду на похвалу русским князем»)... В основе произведения лежат реальные события Куликовской битвы, но это не последовательный исторический рассказ о подготовке к сражению, о самом сражении, о возвращении победителей с поля брани, а эмоциональное преломление всех этих событий в авторском восприятии. Рассказ переносится из одного места в другое: из Москвы на Куликово поле, снова в Москву, в Новгород, опять на Куликово поле. Настоящее переплетается с воспоминаниями о прошлом. Сам автор охарактеризовал свое произведение как «жалость и похвалу великому князю Дмитрею Ивановичу и брату его, князю Владимиру Ондреевичу». «Жалость» – это плач по погибшим, по трудной доле Русской земли. «Похвала» – слава мужеству и воинской доблести русских воинов и их предводителей.

Любопытно, что в «Задонщине» не упоминается о поединке инока Пересвета с татарским богатырем. Хотя оба инока – Пе-ресвет и Ослябя – принимали участие в сражении: «Полегли побитые погаными татарами князья белозерские, Федор Семенович и Семен Михайлович, да Тимофей Волуевич, да Микола Васильевич, да Андрей Серкизович, да Михайло Иванович и много иных из дружины.

Пересвета-чернеца, брянского боярина, на место суда привели. И сказал Пересвет-чернец великому князю Дмитрию Ивановичу: «Лучше нам убитыми быть, нежели в плен попасть к поганым татарам!» Поскакивает Пересвет на своем борзом коне, золочеными доспехами сверкая, а уже многие лежат посечены у Дона великого на берегу.

В такое время старому человеку следует юность вспомнить, а удалым людям мужество свое испытать. И говорит Ослябя-чернец своему брату старцу Пересвету: «Брат Пересвет, вижу на теле твоем раны тяжкие, уже, брат, лететь голове твоей на траву ковыль, а сыну моему Якову лежать на зеленой ковыль-траве на поле Куликовом, на речке Непрядве, за веру христианскую, и за землю Русскую, и за обиду великого князя Дмитрия Ивановича»[208]208
  «Задонщина». Цит. по: «Дмитрий Донской» / Автор-сост. Ю.М. Лощиц. М.: Новатор, 1996. С. 292-293.


[Закрыть].

Нет никаких упоминаний и о действиях засадного полка под командованием князя Владимира Андреевича Серпуховского. Правда, некоторые исследователи считают фразу «И нюкнув (кликнув клич) князь Владимер Андреевич гораздо, и скакаше по рати во полцех поганых в татарских, а злаченым шеломом посве-чиваючи. Гремят мечи булатные о шеломы хиновские» изложением действий засадного полка. Но для меня, грешного, подобная шифровка уж больно сложна!

Нет ни слова в «Задонщине» и о знаменитом переодевании князя Дмитрия Ивановича в одежду простого ратника, и о том, как его нашли где-то под кустом.

Все эти и другие события стали известны историкам из «Сказания о Мамаевом побоище». А вот это произведение практически все специалисты датируют концом XV века, то есть более чем через 100 лет после Куликовской битвы. Подробный анализ «Сказания...» был сделан кандидатом исторических наук Андреем Петровым в статье «Свеча загоралась сама собой» (журнал «Родина», 2003, № 12).

По мнению Петрова, «важной составляющей идейной концепции «Сказания» стало представление о Москве как о центре русских земель и ее ответственности за судьбу всей Руси. В средневековом памятнике выделяются три публицистически заостренные оппозиции: центр (Москва) и уделы (союзники); Москва и изменники (имеется в виду Рязань), причем измена политическая / военная трактуется как измена обшему православному делу, а в конечном счете вновь как измена Москве; Москва и враги (в данном случае Орда и Литва). Все три основные сюжетные линии актуальны для политической конкретики последних лет правления Ивана III»[209]209
  Родина. 2003. № 12. С. 100.


[Закрыть].

Попросту говоря, «Сказание...» имело четкий социальный заказ – прославить нарождающееся самодержавие, заклеймить «предателей рязанцев», а также злодеев татар и литовцев. «Сказание...» обозначает три основных направления агрессии Ивана III – на Казань, на Великое княжество Литовское и на полунезависимое Рязанское княжество.

В «Сказании...» впервые говорится:

– о «трех стражах», в разное время посланных Дмитрием Ивановичем за Оку – навстречу Мамаю;

– о десяти гостях-сурожанах, взятых Дмитрием в поход «по-ведания ради»;

– о трех дорогах, по которым разделившееся русское войско выходило из Москвы;

– об «уряжении полков» на Девичьем поле под Коломной;

– об утренней мгле;

– о переодевании великого князя и о его знамени;

– о единоборстве Пересвета с «печенегом»;

– о действиях Засадного полка;

– о розысках великого князя, обнаруженного «под сению ссечена древа березова».

А. Петров пишет о «Сказании...»: «Этот памятник, удивительно созвучный идеологическим приоритетам московских правителей на рубеже XV—XVI веков, является носителем целого ряда бросающихся в глаза недостоверных известий... ставших основой для формирования системы мифов вокруг Куликовской битвы. Эта официально признанная мифология получила свое развитие в целом ряде масштабно отпразднованных юбилеев сражения, князя Дмитрия Ивановича и Сергия Радонежского.

Вышло так, что по-своему «священной» книгой юбилейных исторических интерпретаций стали не древнейшие памятники Куликовского цикла («Задонщина» и летописные повести), а написанное спустя столетие после битвы «Сказание о Мамаевом побоище». «Сказание» оказалось идеальным документом для юбилея. Но вместе с тем чрезмерное использование памятника общественной мысли рубежа XV—XVI веков при реконструкции событий XIV столетия не только не приблизило исследователей к истине, а, пожалуй, даже отдалило от нее»[210]210
  Там же.


[Закрыть].

В «Задонщине» ничего не говорится о Сергии Радонежском. Зато история с благословением Сергием великого князя Дмитрия в «Сказании» расписана в красках. Как отмечает А. Петров: «Хрестоматийные эпизоды «Сказания о Мамаевом побоище» о посещении Троицкого монастыря князем Дмитрием и сражении богатыря-инока Пересвета с татарским удальцом давно перешагнули рамки научных дискуссий и стали на более высоком уровне национальной исторической памяти культурной аксиомой. Именно поэтому любые попытки отдельных ученых сломать эти стереотипы воспринимаются обществом крайне болезненно и враждебно.

Положа руку на сердце, следует признать, что, по сути, мы не располагаем достоверными историческими фактами о каком-либо участии Сергия в событиях Куликовской битвы. Похоже, придется расставаться с убеждением о поездке Дмитрия Донского в Троицкий монастырь, а также о пророчествах и благословениях игумена накануне Куликовской битвы»[211]211
  Там же. С. 101


[Закрыть].

По мнению Петрова, «Сказание...» – не только социальный заказ, но и компиляция русского текста «Сербской Александрии» – средневекового романа о подвигах Александра Македонского. Петров пишет: «До сих пор господствует мнение о том, что исход Мамаева побоища предрешила вылазка Засадного полка во главе с Владимиром Андреевичем Серпуховским. Однако ранние источники ничего не знают об этом эпизоде. В «Сказании» содержится единственное упоминание действий Засадного полка в русской средневековой книжности. Аналогия существует лишь в переводной «Александрии»: «Александр же, сие слышав, Селев-ка воеводу с тысящью тысящ воинства посла в некое место съкры-тися повеле».

Здесь дано описание того, как соответственно Александр и Дмитрий выделяют резерв перед битвой. Такой сюжет вряд ли имеет смысл относить к расхожим книжным штампам, типичным для русских воинских повестей. Помимо «Александрии» и «Сказания» попытка описать нечто похожее имеет место лишь в повестях о взятии Казани. Как известно, ни один из более древних, нежели «Сказание», источников о Куликовской битве не сообщает нам о выделении Засадного полка в русском войске.

В «Александрии» сюжет с засадой повторяется не раз.

Этому предшествует рассказ о перевоплощении / переодевании Александра и Антиоха – одного из его ближайших воевод: «...а Антиоха мниха (слово «мних» лишь в одном Ефросиновском списке) воеводу вместо себя постави, на царьском престоле посади, а сам яко един от властель Антиоху предстояще». В «Сказании» также имеет место малопонятный и всегда объясняемый с большими натяжками фрагмент о переодевании Дмитрия Ивановича перед сражением и обмене доспехами с Михаилом Брен-ком. Последний в княжеских доспехах и «царской приволоке» был оставлен под великокняжеским стягом, где впоследствии и обрел свою смерть. Здесь не приходится говорить о большой текстуальной близости соответствующих фрагментов «Александрии» и «Сказания», однако сюжетное влияние несомненно.

Сцены поединков Александра Македонского с Пором и Александра Пересвета с печенегом в «Сказании» также обнаруживают известное сходство. Однако этот сюжет может быть отнесен к числу обычных для жанра воинской повести явлений. Обращает на себя внимание отождествление ордынского богатыря в «Сказании» с печенегом, что может свидетельствовать о знакомстве автора «Сказания» с «Повестью временных лет», где подобные эпизоды встречаются дважды: Мстислав Тмутороканский борется с касожским князем, а воин Владимира Святославича – с печенежским борцом...

...Уже давно привлекают исследователей имена богов, призываемых на помощь Мамаем во время бегства: «Безбожный же царь Мамай, видев свою погыбель, нача призывати богы своа Перуна и Салавата и Раклиа и Гурса и великого своего пособника Махмета». Толкователи «Сказания» чаще всего полагают, что Перун и Гурс-Хорс – это славянские языческие божества, упомянутые в целях подчеркивания «идолопоклонства» Мамая, о котором в начале повести прямо говорится, что он «еллинъ сый верою, идоложрецъ и иконоборецъ, злый христьанскый укоритель». Махмета соотносят с мусульманским пророком Магометом, а происхождение Салавата и Раклия не находит объяснений вовсе.

Перечисление столь разнородных богов – очень редкое явление в русской литературе и находит себе аналогию разве что в тексте «Александрии», в рассказе о посещении Александром Македонским царства мертвых: «Ираклия виде, и Аполона, и Крона, и Ермина, их же боги имяху... Он же ему сказа вся, яко сии бяху еллинстии бози, за гордыню их и за превозношение, яко Богу небесному подобяхуся, на сих господь разгневася и в пещере сию воврещи их повеле...» В списке богов «Александрии» явное перечисление представителей греческого языческого пантеона – Геракл, Аполлон, Кронос-Уран, Гермес. Косвенное указание на Ираклия как Геракла видим в другом рассказе «Александрии» – о царе Ираклии и Серамиде: «Ираклий царь и Серамидою царицею царствоваша Еллинскою землю и Тратинскою, иже от вас наречиться Макидония». Согласно греческим мифам, Геракл какое-то время правил греческими и фракийскими землями. Интересно, что в том же рассказе «Александрии» встречаем именование Ираклия Раклием: «И дворы пусты Раклиевы...»

Правдоподобное объяснение происхождения имен «эллинских» богов «Сказания» возможно лишь, если исходить из предположения о знакомстве автора памятника с «Александрией». Только тогда загадочный Раклий соотносится с Ираклием «Александрии». Очевидно, автор «Сказания» не рассчитывал на достаточное знакомство своих читателей с персонажами эллинского пантеона – отсюда попытка переосмыслить Кроноса как славянского Гурса-Хорса. Аполлон превратился в Перуна по иной причине. Это имя носили сразу несколько христианских святых. Оно входило в месяцесловы русских евангелий и апостолов и было достаточно широко известно. Видимо, это обстоятельство заставило заменить Аполлона на громовержца, главу русского языческого пантеона.

В тексте повествования о Куликовской битве находим несколько прямых отсылок к роману об Александре Македонском. Литовские князья, восторгаясь русским войскам, отмечают: «Несть было преже нас, ни при насъ, ни по насъ будетъ таково въинсьство уряжено. Подобно есть Александра царя макидонь-скаго въиниству». Дмитрий Иванович, объезжая поле битвы после сражения и увидев тело Михаила Бренка, уподобляет своего «напрьстника» «древнему Авису... иже бе от плъку Дарьева Перс-каго, иже и сей тако сотвори»[212]212
  Там же. С. 101-102.


[Закрыть].

Любопытен и вопрос, когда же великий князь Дмитрий Иванович получил прозвище Донской? Этого прозвища нет ни в летописях XIV—XV веков, ни в «Задонщине», ни даже в «Сказании...». Первый раз прозвище Донской фигурирует «в Степенной книге, в сообщении о событиях 1525 года. Это известие повторялось разрядными книгами и в XVII веке. В Пространной разрядной книге 1475—1605 годов читаем: «Лета 7033-го году загорелась о себе (сама собой) свеща в Орхангиле в церкви над гробом великого князя Дмитрея Ивановича Донскаго и гореша шесть дней, а угасла о себе же»...

...Многие из случившихся в Казанском походе событий прошли по сценарию, заданному «Сказанием о Мамаевом побоище». Государь получил благословение митрополита (в то время Мака-рия); отправил свои войска перед походом в Коломну, «сам же государь царь и великий князь поиде з братом своим со князь Во-лодимером Андреевичем к живоначальной Троице и ко преподобному Сергию» (так же поступал и Дмитрий Донской в «Сказании»); под осажденной Казанью оказались сосредоточены святыни, так или иначе напоминавшие о времени или событиях Куликовской битвы; повторился и эпизод с «удержанием» государя воеводами от участи в битве, попавший в разрядные книги.

Особое значение в этом символическом воплощении памяти о Мамаевом побоище приобрела фигура игумена Серия. В честь преподобного Сергия, согласно «Сказанию» благословившего Дмитрия на победу, в Свияжске была построена церковь, в которой происходили чудеса. Из Троицкого монастыря, подобно Пе-ресвету и Ослябе, пришли к войску два инока, принесшие с собой икону, изображавшую видение Сергия, просфору и святую воду. В благодарственной молитве к Сергию Иван Грозный прямо упоминает сражение на Дону: «...ускори ныне на помощь нашу и помогай милитвами си, яко же иногда прадеду нашему на Дону на поганного Мамая». Наконец, накануне штурма Казани Сергий явил чудо, подметая улицы татарской столицы и осеняя окрестности крестным знамением. Апофеозом постановки становится известие о рождении у государя сына, названного в честь Донского победителя Дмитрием»[213]213
  Там же. С. 103.


[Закрыть].

Позже деяния Дмитрия Донского стали важнейшим элементом в мифологии российского самодержавия. В состав русского флота вошли несколько судов с именем «Дмитрий Донской». В их числе 66-пушечный корабль, заложенный в 1770 г.; 74-пу-шечный корабль, заложенный в 1807 г.; паровой фрегат, заложенный в 1860 г. и броненосный фрегат, заложенный в 1881 г. (последний в 1892 г. переклассифицирован в крейсер). Наконец, в начале XX века были построены два броненосца – «Пересвет» и «Ослябя». «Пересвет» был затоплен в Порт-Артуре в декабре 1904 г., а в 1905 г. поднят и введен в строй японцами. Крейсер

«Дмитрий Донской» и броненосец «Ослябя» были потоплены в Цусимском бою.

В годы Гражданской войны имя «Дмитрий Донской» получили несколько белых бронепоездов, а на Каспии был даже белый крейсер «Дмитрий Донской». Естественно, что красные в годы Гражданской войны таких названий своим бронепоездам и судам не давали.

В конце 30-х годов XX века отношение советского руководства к Дмитрию Донскому и его деду Ивану Калите кардинально меняется. Они становятся прогрессивными деятелями своего времени, великими патриотами.

В 1941 г. большим тиражом был издан хвалебный роман СП. Бородина «Дмитрий Донской», который через несколько месяцев после выхода получил Сталинскую премию.

Апофеозом культа Дмитрия Донского в СССР стали торжества 1980 г. в 600-ю годовщину сражения. На торжественном заседании по сему поводу в Колонном зале Дома Союзов (бывшем Дворянском собрании) академик Б.А. Рыбаков сказал: «Сражение на Куликовом поле 8 сентября 1380 г. – величайшая освободительная битва в истории русского народа...

...Историческое значение Куликовской битвы состоит в том, что после почти полутораста лет жестокого ханского ига с его хищническими наездами, систематическим обескровливанием хозяйственных ресурсов Руси, свирепыми карательными экспедициями, наконец произошел резкий перелом: разрозненные прежде русские силы объединились вокруг Москвы и смогли не только противостоять Орде, но и нанести ей на «мамаевой земле» сокрушительный удар, положив начало высвобождению от ордынского ига. Недаром современники и потомки еще в середине XV века вели иной раз счет годам не только от «сотворения мира» и «рождества Христова», но и от Куликовской победы: «От Задонщины столько-то лет...»

...Куликовская победа поразила весь окрестный мир...

...Куликовская победа – прежде всего торжество идеи единства, идеи преодоления феодального дробления. Знаменосцем новой эпохи стала Москва, возглавившая мужественный поход многих русских княжеств в «мамаеву землю» для того, чтобы защитить всю Русь от разгрома, от мести рассвирепевшего властителя Орды...

...Русские земли получили возможность начать создание своего единого государства, к которому стремились теперь не только князья-собиратели, но и народ, «черные люди» многих городов»[214]214
  ,9 Куликовская битва в истории и культуре нашей Родины. С. 5, 6, 14, 15.


[Закрыть].

В длинной речи Рыбаков даже упомянул ушкуйников: «...новгородские удальцы-ушкуйники совершают дерзкий рейд вниз по Волге, добиваются победы в самых недрах Орды, берут столицу Сарай, но гибнут где-то в низовьях... Для общерусского дела эти походы буйной вольницы ничего не дали, но показали возможность уязвить заволжскую Орду»[215]215
  Там же. С. 11.


[Закрыть].