Текст книги "XVII. Грязь, кровь и вино! (СИ)"

Автор книги: Александр Башибузук

Соавторы: Игорь Шенгальц
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Глава 3

Шевалье де Бриенн

Проснулся от лизнувшего глаза лучика солнца. Привычно замер, ожидая приступа головной боли и довольно улыбнулся, осознав, что сегодня обошлось.

Открыл глаза и посмотрел на слегка порыжевший, крашенный известью потолок.

По чистой случайности мы неплохо устроились. Мамаша Мадлен сдала нам целый флигель, правда крошечный, но для Парижа это настоящие хоромы. Город просто переполнен всяким людом, а простое жилье на вес золота. Так себе, комната на втором этаже и коморка под лестницей. Из обстановки кровать с тюфяком набитым шерстью, стол, пара стульев, большой сундук и даже потемневшее от времени зеркало с занавесками на окнах. Не бог весть что, зато чисто, без клопов и со всем пансионом, то есть, с завтраком, обедом, ужином, стиркой со сменой постельного белья и уходом за лошадьми. За такую «роскошь» мамаша Мадлен, ободрала бы нас как липку, если бы не ее дочка.

Я рывком сел на кровати и посмотрел на Констанцию.

Девушка сладко посапывала рядом, поджав ногу и выпятив задок. Подсвеченная солнышком ее кожа отливала золотом, между ног кучерявилась густая рыжеватая шерстка, а волосы живописно раскинулись по спине и простыне из грубого холста.

Невольно улыбнувшись, я немного помедлил и слегка прихлопнул ладонью по ягодице.

– Милый... – Констанция мурлыкнула, потянулась как большая кошка, перевернулась на спину, провела рукой по моему бедру, но спохватилась и испуганно ойкнула. – Ох, я все проспала! Матушка с меня всю шкуру спустит...

Девчонка мигом слетела с кровати, накинула на себя рубашку с платьем и убежала, часто стуча деревянными подошвами сабо* по скобленным половицам. Но успев послать мне воздушный поцелуй и пообещать разобраться с завтраком.

деревянные башмаки – деревянная обувь, элемент традиционной одежды во многих странах мира, в частности у рыбаков и простолюдинов в Европе.

Хорошая девчонка, чистоплотная и в постели неплоха. Да и с умом у нее все в порядке. Констанс прекрасно понимает, что со мной у нее ничего не выгорит, просто ей неимоверно льстит, что ее имеет дворянин. Опять же, подарки никто не отменял.

Тоже ничего необычного для Парижа семнадцатого века. Время отнюдь не пуританское.

Я встал, натянул бре* и быстро проделал несколько упражнений, при этом в который раз удовлетворенно отметив, что доставшееся мне тело в отменной физической форме. Правда все в заплатках, как старая простыня. Шрамы на ключице, груди и предплечье, нога насквозь пробита – несмотря на юный возраст, Антуан де Бриенн успел отметиться не в одной заварухе. К счастью былые раны не мешают.

бре – средневековые труселя. Очень похожи на современные семейники, но чуть длинней и с завязками под коленями.

– Ну что же, могло быть и хуже... – отчего-то недовольно буркнул я сел обратно на кровать.

Недовольство сменилось апатией. Я прекрасно понимал, что надо что-то предпринимать, чтобы найти себя в жизни, возможности для этого присутствовали, но ничего делать не хотелось, словно мне надоело искать себя. Хотелось просто плыть по течению и апатично ждать, куда вынесет судьба. Почему так? Ведь Антуан пожил всего ничего. Скорее всего, дело в прежней моей ипостаси – видимо успел устать.

– Твою же мать... – вздохнул я и неожиданно слегка повеселел. Прошлое полностью стерлось, но русский язык и возможность материться на нем при мне остался.

«Хрен с ним, – подумал я. – Хочется, не хочется, а надо. Заработаю на деревеньку и на покой. Буду выращивать виноград, задирать юбки селянкам, вкусно есть, сладко спасть и слушать соловьев по вечерам. Или куплю себе приорат, стану священником, а дальше то же самое, виноград, девки и прочее. Чем не жизнь?».

Усилием воли заставил себя встать, поплескал в лицо водичкой из мятого медного тазика, омыл наскоро причинные места и начал одеваться.

Сначала накинул камизу, нижнюю свободную рубаху, потом на ноги чулки, подвязал их под коленом, натянул штаны и пока этим ограничился. Сапоги успеют сегодня надоесть, а домашней обуви у меня нет.

– Ваша милость! – в комнату торжественно вплыл Саншо. – Пора завтракать.

Баск притащил огромную глиняную сковородку, на которой еще скворчала яичница со шпинатом, посыпанная тертым сыром и зеленью, пару ломтей хлеба и кувшин с сидром.

Судя по довольной роже и масляным глазам у баска ночью тоже выгорело. Саншо похотлив как сатир, дерет без разбора всех представительниц женского пола, но особенно предпочитает дам монументального строения, точь-в-точь как наша хозяйка мамаша Мадлен. Видимо ее и уговорил.

– Прошу, ваша милость! – баск поставил поднос и подал мне оловянную ложку, предварительно протерев ее полотенцем.

Сам, не чинясь, тоже пристроился за столом. Слуги не едят с хозяевами, но право вкушать пищу за одним столом с господином даровал роду Саншо еще мой прапрадед за особые заслуги.

– Лошадок я посмотрел, тот хромой козел, конюх, умеет обиходить. Дал ему медяка, чтобы старался... – болтал баск, с аппетитом уминая завтрак. – По городу говорят, что объявился какой-то живорез, у реки опять нашли трупы. А вчера, задралась толпа господ, городские стражники похватали всех и в тюрьму без разбора...

Я его слушал вполуха, а сам тщательно перебирал все сведения о европейской политике, которые могли мне пригодится.

Итак, на дворе тысяча шестьсот тридцатый год. Король Франции Людовик под номером тринадцать, жена у него испанка, хотя носит прозвище Австрийская, по происхождению Габсбургов. Между Людовиком и Анной сильно не ладится, это знают все, а при дворе фактически правит кардинал Ришелье. Мамаша Людовика Мария Медичи и ее младший сын Гастон Орлеанский строят козни королю и кардиналу, за что король удалил мамашу со двора. Но она не угомонилась, заговор сменяет заговор. Мало того, опять начинают поднимать голову гугеноты, хотя их оплот Ла-Рошель два года назад Ришелье взял.

В Европе творится сплошной бардак, полным ходом идет Тридцатилетняя война, где все схватились со всеми. Я и сам успел поучаствовать во многих эпизодах, в частности за Испанию против Нидерландов. Франция пока напрямую не участвует, что несомненно хорошо, впрочем, с Испанией у нее, несмотря на королеву испанку, отношения неважные. Чем это грозит мне, ведь я прибыл из Мадрида? Да ничем. Сейчас все воюют против всех, причем зачастую руками наемников. А наемники люди аполитичные, кто платит, за того и воюем. Но надо быть осторожней, чтобы не приняли за испанского шпиона.

Что я могу сделать? Верней, как я могу использовать вышеупомянутые события в свою пользу? Ну, вариантов много: от воинской службы, до попытки втереться в доверии к одной из сторон политического противостояния в Париже. Но начну с того, что отвезу рекомендательное письмо одному из самых влиятельных священников Франции – отцу Жозефу. Письмо написал его визави только с испанской стороны – отец Доминик. Мой прежний наниматель. Неплохой дядька, умный и хитрый как змей и ко мне относился неплохо. Именно он прикрыл меня на пару дней от альгвазилов* во исполнение прежних обязательств. В общем, сначала посмотрим, что даст письмо, а там видно будет.

альгвасил (альгвазил, алгвазил) (исп. alguacil) – в Испании младшее должностное лицо, ответственное за выполнение приказов суда и трибуналов, в соответствии с законодательством.

Где искать отца Жозефа? В соборе Парижской Богоматери, в портале Святой Анны. Но когда он там появится неизвестно, так что поиски могут занять несколько дней. Значит решено, прямо сейчас и отправлюсь.

Я отложил ложку.

– Я отправляюсь по делам.

Пока ополаскивал руки, Саншо мгновенно уничтожил остатки еды, сытно рыгнул и бросился помогать мне одеваться.

Закончив, я снова посмотрелся в зеркало и остался доволен, хотя решил в самое ближайшее время обновить гардероб – сваливали мы из Мадрида в чем были. Одежду успели привести в порядок после дороги, она была пошита из дорогого, качественного материала, но по меркам Парижа выглядел я бедновато, точнее – серовато. Опять же, Антуан де Бриенн одет по испанской моде, что подчеркивает мое иностранное происхождение, а это негоже.

Шпагу бережно вложил в перевязь – она, пожалуй, самая дорогая вещь в моем имуществе, хотя внешне неброская – никакой позолоты и драгоценных камешков. Ковал ее самый известный оружейник в Толедо Томас да Айала и Антоха отвалил за нее целое состояние. Клинок из стали с узором красноватого цвета, длиной чуть больше восьмидесяти сантиметров, с двумя долами на три четверти клинка, заточка обоюдоострая – можно колоть и рубить. Гарда испанского типа, чашка почти полностью закрытая, сложена из двух получашек, покрыта сплошной гравировкой, дуги и крестовина эфеса четырехгранные, ручка витая и вдобавок обтянута тончайшей кольчужной сеткой замысловатого плетения так, что рука совершенно не скользит. Оголовье восточного вида, в виде чалмы. Ножны твердые, обтянуты очень качественной кордовской кожей. со стальными вставками. Развесовка идеально сбалансирована. Словом – замечательное боевое оружие.

Есть у меня еще и парная к шпаге дага, но она пока останется дома, носят ее сзади за поясом, прикрыв плащом, а я сегодня без плаща, да и нет смысла таскать лишнюю тяжесть. Вместо даги сунул за пояс наваху в специальный карманчик.

На голову широкополую шляпу с пером страуса, на руки тонкие замшевые перчатки, на безымянный палец перстень от маркизы Гуэрра. Конверт с письмом для отца Жозефа под колет.

Пожалуй – все.

– Ты со мной.

Саншо кивнул и вылетел из комнаты – готовить лошадей.

Через полчаса мы уже выехали из гостиницы. В нос сразу ударил смрад, а в уши бурный гомон.

Я поморщился и оглядел улицу. Справа возле мясной лавки галдела толпа студиозусов, задирая монахов доминиканцев, назревала добрая потасовка, слева судачили торговки зеленью, чуть дальше, орал как резанный, облитый помоями персонаж в черном. Прямо по середине улицы уныло тащились запряженные ослами тележки с углем и хворостом, по краям дороги, осторожно, чтобы не заляпать обувь грязью, пробирались прохожие. Фоном доносились истеричные неразборчивые вопли – видимо кого-то лупили смертным боем.

Париж, мать его, город контрастов...

Что-то мне подсказывает, что я здесь бывал и раньше, но формально, в обличье Антуана де Бриенна – в первый раз. Но ничего, городок как городок, а публика, так вообще схожа с мадридской, хотя с другим темпераментом. Поехали, однако...

И почти сразу же, я поймал взглядом того самого кавалера, которого встретил на въезде в город. Судя по взгляду, он тоже меня узнал. Снимать шляпы мы не стали, ограничились легкими кивками. Интересно, кто он такой? По первым впечатлениям птица моего полета, я взгляд таких сразу узнаю. Ну что-то часто мы стали встречаться – это настораживает. Но рано бить тревогу, время покажет.

Путешествовать верхом по улочкам Парижа куда предпочтительней, чем тащиться по дерьму пешком, но задачка еще та. Надо быть постоянно начеку, чтобы не вывалили на голову ночной горшок или не попасть под ломовую телегу. К тому же, простые парижане народ бурный и своенравный, дворянство его вконец достало, толкнешь лошадью, могут и слегой огреть или какашками закидать.

Впрочем, очень скоро мы благополучно выбрались в квартал побогаче. Тут точно так же смердело, а центр улицы покрывала грязь, но публики было поменьше.

– Гей, гей... – под ор кучера из-за поворота прямо навстречу вылетела запряженная четверкой роскошная карета.

Я успел свернуть перед самыми мордами лошадей. Кучер заорал, натянул поводья, лошади встали на дыбы, карета рыскнула, пошла юзом, снесла выносную витрину магазина посуды, но все-таки остановилась.

– Да я тебя! – кучер занес кнут, но увидев пистоль в руке Саншо, тут же заткнулся.

Хлопнула украшенная резными виньетками и позолотой дверца, из кареты выскочил расфуфыренный дворянин, одетый в небесно-голубые цвета и увитый ленточками со шнурами словно баран.

– Какого черта, ублюдок?!! – заорал он на кучера, но тот с перепуганной рожей показал кнутом на меня.

Кавалер обернулся и ехидно процедил:

– С каких это пор простолюдины носят шпагу? Слезь с лошади дуралей, когда разговариваешь с благородным господином...

Это было прямое оскорбление. Не ответить – значит потерять честь навсегда. Из Парижа можно стразу уезжать – здесь все заплюют, даже чернь.

«Как же все достало...» – уныло подумал я, отпустил себе настоящего де Бриенна и пошевелил поводьями.

Вышколенный жеребец легонько толкнул дворянина грудью, тот попятился, поскользнулся и сел задницей в размазанную по брусчатке грязь.

Я неспешно спрыгнул, шагнул к кавалеру и спокойно процедил:

– Я шевалье де Бриенн. Мои предки были коннетаблями Франции, когда ваши еще пасли свиней. И я вас сейчас убью. Выпотрошу словно свинью на бойне. Вы не успеете даже попросить о заступничестве Деву Марию.

Если бы я хотел, он бы уже булькал кровью. Но убивать мне не хотелось.

В глазах дворянина плеснулись злость и страх, активно работая ногами, он отполз задом от меня, вскочил и выхватил шпагу – коротенькую, придворную, а не боевую. Его лицо сильно исказилось, голос начал заикаться.

– Вы... вы... как вы смеете...

– Еще как смею... – я тоже достал бретту, все еще очень надеясь, что убивать не придется.

Неожиданно раздался резкий окрик.

– Гастон, мы спешим. Все потом...

Из окошка кареты выглядывало слегка прикрытое вуалеткой хорошенькое женское личико с кокетливой мушкой на подбородке. Из-под изящной шляпки спадал каштановый завитый локон. Выглядела она просто шикарно и соблазнительно, но в глазах этого милого создания пылала совершенно неженская холодная ярость.

Меня словно ядовитая змея ужалила. Сердце кольнуло тревожное предчувствие.

– Как прикажете... – кавалер мгновенно сник и скрылся в карете, бросив напоследок:

– Мы с вами еще встретимся, будь я проклят.

Я вежливо обмахнулся шляпой и невозмутимо ответил:

– В любое удобное для вас время, мессир...

Саншо глянул вслед уезжавшей карете и тихо сказал:

– Боюсь, ваша милость, это только начало. Мы с вами опять вляпались в дерьмо. Хорошо, что вы его не убили. У этой благородной сучки из глаз сочится яд. Даже просто смотря на нее можно отравиться.

Я пожал плечами и запрыгнул в седло.

– Все как всегда, мой друг. Все, как, всегда.

Дальше мы без приключений перебрались через мост «Двойного денье» на остров Сите, откуда уже было видно величественную громаду Собора Парижской Богоматери.

Но тут пришлось притормозить, масса народа шла с утренней мессы. Так что к собору мы добрались уже ближе к полдню.

Я сориентировался, расспросил прохожего монашка, оставил Саншо с лошадьми и пешком перешел к порталу «Святой Анны».

После душного и смрадного Парижа, гулять здесь было просто наслаждением. От древних стен несло прохладой, щебетали птички, пахло розами, ладаном и почему-то свежим хлебом.

Думал, что ничего не получится, но мне сегодня, наконец, повезло.

– Вы к кому, ваша милость? – вежливо задал вопрос дюжий привратник в сутане, стоявший возле боковой дверцы в портал.

Я сдержанно поклонился в ответ:

– Я ищу отца Жозефа. У меня к нему письмо от отца Доминика Боканегро из Мадрида.

– Подождите здесь, мессир, – монах мазнул по мне внимательны взглядом и скрылся за дверью.

Я отошел от двери и присел на каменную скамейку у аккуратной постриженной живой изгороди.

Неожиданно, сквозь заросли донесся торопливый женский шепот:

– Я не могу, вы не понимаете, это очень опасно. Вся корреспонденция королевы тщательно просматривается. Если меня поймают с письмом – сразу посадят в Бастилию и будут пытать, а госпожу снова ждет немилость.

– Но в письме нет ничего предрассудительного, только весточка с родины, – уговаривал ее густой мужской голос. – И я вас очень хорошо отблагодарю. Смотрите, вот оно, совсем маленькое, Вы его можете спрятать в корсаж. А это золото. Половину я отдам сразу. Поверьте, вы станете богаты...

– Нет, королеве настрого запрещено общаться с родными, отстаньте от меня, я вас прошу. Я уже жалею, что согласилась на встречу...

Из-за поворота выбежала молоденькая девушка, одетая как состоятельная горожанка и убежала по аллее.

– Черт, трусливая сучка, но ничего... – пробормотал голос, а потом появился и его хозяин – кавалер в темно-бордовом колете, отороченном розовыми кружевами. Длинный, голенастый, сутулый и худой. Из-под его шляпы на воротник спадали плохо завитые черные, сальные волосы.

Он сразу наткнулся на меня взглядом, узкие, бледные губы исказились в злой гримасе.

– Вы меня слышали? – прошипел он, а потом, неожиданно, очень быстро выхватил шпагу и распластался в резком выпаде.

Этот, в отличие от несчастного де Ганделю, оказался настоящим мастером клинка. Если бы я хотел кого-то быстро и бесшумно убить – ударил бы точно так же. Все было сделано мастерски – стремительно и точно, если бы он попал – я бы умер в течении нескольких секунд. Вокруг никого, свидетелей нет, ищи убийцу до посинения.

Но спасла скользкая брусчатка – кавалер слегка проскользнулся и промазал – клинок лишь царапнул мне воротник.

Второго шанса я ему уже не дал – придержал в захвате, выхватил наваху и, в движении раскрывая ее, несколько раз быстро ударил его в печень.

Неизвестный рухнул, несколько раз дернул ногой и затих, по мостовой быстро расплывалась лужа крови.

– Да уж, денек определенно не задался... – я быстро оглянулся, затем вытер заляпанный кровью клинок и перчатку об одежду дворянина. Потом вытащил из его колета маленькое, запечатанное восковой печатью письмо, забрал из кошеля тяжелый мешочек с монетой, а труп оттащил в кусты.

Зачем я это сделал? Сам не знаю, словно кто-то под руку толкнул. Интуиция, мать ее.

А потом сразу поспешил к двери.

Только подошел, как появился привратник.

– Прошу за мной, мессир...

Мы прошли по узкому сводчатому коридору к тяжелой, потемневшей от времени дубовой двери.

Привратник стукнул по двери два раза костяшками пальцев и отошел в сторону.

В маленькой, скудно обставленной, освещенной только одной свечой келье сидел за столом невысокий щуплый мужчина и что-то писал на листе бумаги. Его грубая ряса серого цвета была подпоясана простой веревкой, а ноги босы.

Увидев меня, он встал; тихо брякнули вериги* под рясой, на изможденном аскетичном лице мимолетно скользнула боль.

вериги (ст.‑слав. верига – «цепь») – изделие, разного вида железные цепи, полосы, кольца, носившиеся христианскими аскетами на голом теле для смирения плоти

В келье прошелестел тихий безжизненный голос:

– Что тебя привело ко мне, сын мой?

Глава 4

Наваррец

– Франсуа, ну, проснись же! Франсуа, милый!..

Что за дьявол? Ласковый женский голос прорвался сквозь завесу сновидений, заставляя меня вынырнуть в суровую реальность. Сон все никак не хотел уходить, я еще витал где-то там, в небесных сферах, но между тем непреклонно просыпался.

Я почувствовал, как чьи-то тонкие и нежные пальчики легко пробежались по моей груди и спустились ниже, потом еще ниже… Так, может, все же пора окончательно пробудиться? Тем более, я не чувствовал на себе одежды, только легкую простыню поверх тела. Кажется, все заходит слишком уж далеко…

Только я собрался открыть глаза и взглянуть на мир вокруг, как случилось самое интересное – все во мне возбудилось и напряглось, и мне внезапно стало уже не до того, чтобы решать, сон это или явь. Если даже сон, пусть он закончится самым благоприятным образом…

– Ах, Франсуа…

Я несколько раз глубоко выдохнул, стараясь успокоить дыхание, и только после этого все же открыл глаза.

Надо мной нависало весьма премилое юное создание. Овальное личико, обрамленное легкими кудряшками, чувственные губы, которым только что нашлось весьма достойное занятие, большие карие глаза, ну а ниже… ниже все было очень даже неплохо.

Девица навалилась на меня тяжелой грудью, так и просящейся в ладони, и с любопытством вглядывалась в мое лицо.

– Кати? – всплыло в памяти имя.

– Я – Лали! – слегка обиделась красавица.

– Допустим.

Мои руки действовали собственной волей, обхватив красавицу за тонкую талию и легко повернув ее в иную, более подходящую для дальнейших действий позицию. Она лишь тихонько вскрикнула и закатила глаза, всем своим податливым телом показывая смирение и покорность.

Следующие полчаса прошли самым, что ни на есть приятнейшим образом, и, клянусь, за все это время в моей голове не мелькнуло ни одной сторонней мысли, я просто ловил хрен знает как образовавшийся момент. Но кто я такой, чтобы игнорировать подарки судьбы?..

Жаль, что все плохое и хорошее (и это самое обидное) рано или поздно кончается. Вот и моя таинственная нимфа, насытившись, наконец, происходящим, ловко выскользнула из-под меня, одним движением натянула валявшееся подле кровати платье, игриво улыбнулась мне на прощание, и скрылась с глаз.

Весело день начинается!

Я встал с постели, полностью обнаженный, и тут же уткнулся взглядом в высокое зеркало, стоявшее прямо напротив кровати. Оно было совсем не похоже на привычные мне зеркала и скорее напоминало отполированный до блеска лист металла, и отражение в нем было весьма смутным, ты скорее угадывал черты, чем видел их… И все же кое-что разглядеть я сумел, вот только зеркало показало мне вовсе не того человека, которого я привык видеть последние… хм… тридцать или сорок лет.

Только теперь я окончательно и бесповоротно осознал, что я попал в чужое тело, пусть и весьма достойное, но чужое.

Из отражения на меня смотрел совсем еще молодой, по моему разумению, парень, наверное, двадцати – двадцати трех лет на вид, среднего роста – ниже, чем я привык, черноволосый и остроглазый, чуть более жилистый, чем я себя ощущал прежде. Грудь пересекал косой шрам, на шее так же белел небольшой шрам, а более дефектов я не приметил. На лице усы и легкая щетина, руки-ноги на месте, пальцы тоже, мужское, хм, достоинство, пусть и не вызывало удивления, но и перед женским полом краснеть бы не пришлось, что несколько минут назад доказала Кати-Лали. Парень в отражении был вполне себе видный и в меру симпатичный, разве что мрачноватое выражение лица чуть портило общую картину.

И тут меня вновь накрыло, как и тогда, когда мы с Перпонше въехали в город после моей дуэли. Только в тот момент я все же, судя по всему, вырубился, либо же пребывал в полнейшей прострации, потому как саму поездку сквозь город я помнил короткими отрывками. Я почти вываливался из седла, лишь чудом держась на грани сознания, но Перпонше справился и транспортировал мое бренное тело к точке временной дислокации, в арендованную мною комнату, прежде чем сознание полностью оставило меня, и я погрузился в глубокий и крепкий сон.

Я говорю «меня», хотя, разумеется, то был не я, я бывший владелец этого тела, надо сказать, державший его в превосходной физической форме. Ну а как иначе, при тех изнуряющих ежедневных тренировках, воспоминания о которых теперь жгли мой мозг, как и все остальное…

Черт! Я не помнил себя прежнего, но я помнил если не все от и до об этом человеке, в теле которого очутился, то весьма многое. И человек этот был весьма интересен.

Самый настоящий французский дворянин, шевалье де Брас, прибывший в столицу третьего или уже четвертого дня с некоей миссией, в подробности о которой я пока особо не вникал – столько всего навалилось. Род его был древний, но бедный. Прибыв в Париж, и не будучи обременен денежными избытками (или же просто стараясь не бросаться в глаза и не выделяться из огромной массы шатающихся по городу в поисках приключений, обеда и любой случайной монеты безденежных дворян), он снял лишь скромную комнату при постоялом дворе, и местная «белошвейка», Кати – она же Лали, сразу приметившая заезжего дворянина, тут же начала оказывать ему всевозможные знаки внимания, с первого же дня навещая де Браса в его скромных апартаментах. Это утро так же не стало исключением в сложившейся традиции, девица явилась вновь, дабы одарить молодого человека своей симпатией, чем уже я бесцеремонно воспользовался. О чем, впрочем, нисколько не жалел.

Да, но самое главное, вчера шевалье успел поссориться с неким юношей и, что самое скверное, заколол его на дуэли.

К сожалению, от меня пока что ускользали нюансы этой истории. Я не помнил ни имени скоропостижно скончавшегося юноши, ни причин, побудивших нас драться.

Но сейчас это меня волновало в последнюю очередь. Самое скверное, что до сих пор я не вспомнил себя. Память словно отшибло или заблокировало, я ясно видел многочисленные картины из детства и юности де Браса, впрочем, тоже выборочные, но не мог вспомнить, как зовут моих настоящих родителей.

Не сдержавшись, я зарядил себе пару крепких пощечин. Не помогло, хотя в голове слегка прояснилось.

Комнатка, арендованная де Брасом, выглядела весьма скромно. Рядом с узкой деревянной кроватью стоял сундук для вещей, на котором грудой была свалена моя одежда, сбоку к нему прислонилась рапира в ножнах, на полу лежала шкура неизвестного животного, многочисленными черно-белыми пятнами похожая на обычную корову, да косоногий табурет торчал в углу – вот и вся обстановка. Разве что еще то самое большое зеркало, да соломенный тюфяк, сдвинутый в сторону, на котором обычно у двери спал Перпонше.

– Ваша милость, вы проснулись? Завтрак готов! – дверь слегка приоткрылась и в проеме двери показалась голова вышеупомянутого Перпонше.

Про него я тоже кое-что вспомнил.

Де Брас нанял Перпонше в первый же день своего прибытия в Париж. Неспешно двигаясь на лошади по улицам города и прикидывая в голове, где бы ему снять комнату на первое время, он приметил человека, который в отличие от прочих горожан, никуда не торопился, стоял у парапета подле Сены и с любопытством следил за ссорой двух котов. Разумно рассудив, что ему в любом случае потребуется толковый и расторопный малый, знающий город, а такой любопытствующий тип, склонный к созерцательству, был явно в курсе всех свежих сплетен и новостей, де Брас знаком подозвал его к себе и принял на службу в одностороннем порядке. К слову сказать, Перпонше не слишком то и сопротивлялся. Может быть, он решил, что это принц в изгнании инкогнито возвращается в родные края, а может, ему просто лень было спорить, но де Брас таким образом обзавелся слугой, а Перпонше – господином. Собственно, Перпонше и посоветовал снять меблированную комнату на постоялом дворе «Осел и виселица» у мэтра Крюшо, где мы в данный момент и находились.

Но вспомнил я и еще кое-что.

– Признайся-ка мне, мерзавец, ведь это ты выпил последнюю из тех пяти бутылок превосходного бургундского, которые я велел купить у мэтра Крюшо? А после мне сказал, что разбил ее ненароком…

Сапог, что я кинул в его сторону, попал бы точно в цель, если бы за мгновение до этого голова Перпонше исчезла из проема. Хлопнула закрывшаяся дверь. Шустрый малый!

Моя память работала правильно.

Разумеется, я паниковал, но всеми силами старался держать себя в руках. Я читал сотни книг и видел десятки фильмов, и мог себе представить перемещение из тела в тело, да и перемещение во времени тоже.

Если это не коматозный глюк, и я не лежу сейчас на операционном столе под наркозом, или не валяюсь в притоне, обдолбавшись чем-то запрещенным, или же не впал в кому после автомобильной аварии, или не случилось со мной еще чего-то столь же неприятное и смертельно опасное, то надо смириться и осознать случившееся.

Я переместился во времени и попал в чужое тело.

Хреново и точка.

И в этом теле мне придется прожить некоторое время, прежде чем, а я очень на это надеюсь, я смогу разобраться в происходящем и вернуться обратно.

Очень повезло, что воспоминания Франсуа де Браса достались мне по наследству, пусть пока не в полном объеме, но они вливались в мое сознание приличными порциями, и, что тоже важно, моторика его тела, все его навыки и умения, так же пришли мне бонусом, как и знание языка и местных реалий – это, пожалуй, оказалось самым главным и важным приобретением на данный момент.

– Благородный господин, уже можно войти? Завтрак стынет.

Дверь вновь приоткрылась и Перпонше, с повинной головой, внес поднос, заставленный тарелками.

Решив, что хитрый пьяница полностью осознал свою ошибку, я накинул на себя рубаху, влез в штаны и только после этого отдал должное завтраку.

Завтрак был обилен и заставлял верить в светлое будущее. Перпонше подал жареного каплуна, здоровенный кусок сыра и краюху свежего хлеба. Запивать все это изобилие предполагалось целым кувшином легкого вина.

Любого врача-диетолога инфаркт бы хватил от такого количества калорий, но мое молодое тело издало лишь жадный рык, руки уже сами рвали жирного каплуна на части, а зубы вгрызались в сочное мясо.

Сожрав, по-другому и не скажешь, примерно две трети от принесенного, я сыто рыгнул и кивнул Перпонше на остатки трапезы. Интересно, откуда у меня эти дворянские замашки? Передались вместе с воспоминаниями де Браса? Я ведь и не подумал предложить слуге разделить со мной завтрак, а он, разумеется, и не ждал этого. Но вот доесть за господином было для него подобающим вариантом. Перпонше не заставил себя просить дважды, и с не меньшей жадностью, чем я несколько минут назад, схватил остатки каплуна в одну руку и кружку с вином в другую.

Интересно, где он раздобыл деньги на еду? Я ничего ему не давал, те гроши, что остались у де Браса стоило поберечь. Неужели хозяин двора открыл мне кредитную линию или это моя утренняя гостья позаботилась о моем желудке? Если так, то надо будет ее хорошенько отблагодарить этим же вечером…

Но тут я вспомнил о кошельке погибшего от моей руки юноши, который ушлый Перпонше вытащил из вещей покойника, и все стало на свои места.

О чем я думаю? О жратве, выпивке, да бабах? Лучше бы соображал, как вернуться обратно, в свое время. Пусть я не помню, кем я был, но год-то, в котором жил, должен помнить? Должен. Но не помню.

Первая половина двадцать первого века – вот такой диапазон. Крупный город. Огни городских автострад. Красивые женщины. Рестораны. Громадная тачка. Пистолет!

Хм, пистолет… точно, у меня было оружие. Что это значит? Я или бандит, или мент? Пока остановимся на этом, а то голова опять разболелась от попыток вспомнить себя. Первым делом надо приспособиться к местным реалиям, обеспечить себе тут постоянную крышу над головой, да кусок хлеба, а воспоминания вернутся. Кажется, я всегда был реалистом, и ставил перед собой конкретные цели. Как случилось, так случилось, поздно пить боржоми. Метаться душевными терзаниями я точно не собирался.

В дверь требовательно застучали.

Перпонше с сожалением отложил обгрызенное крылышко, вытер рот рукавом и пошел открывать.

На пороге стояли четверо гвардейцев в красных плащах с белыми крестами. Возглавлял их лейтенант.

– Шевалье де Брас? – Лейтенант шагнул в комнату. Я мрачно кивнул. Дурные предчувствия охватили меня. – Вы арестованы за убийство Жозефа Мари Габриэля де Латра, мушкетера его величества. Прошу отдать вашу шпагу!