Текст книги "XVII. Грязь, кровь и вино! (СИ)"

Автор книги: Александр Башибузук

Соавторы: Игорь Шенгальц
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

В пытошную.

Да, настоящую камеру пыток, со всеми ее атрибутами. Мрачную, со сводчатыми низкими потолками, напрочь провонявшую сыростью, кровью и страданием. В углу расположилась сложное приспособление, опознанное как творчески модифицированная дыба, рядом с ней стоял стол с множеством пытошных приспособлений: плетьми, клещами и прочим зловещим инструментарием. Я поискал глазами «испанский сапог*», но не нашел, что неожиданно позабавило. Видимо от испуга я слегка охренел.

испанский сапог – орудие пытки посредством сжатия коленного и голеностопного суставов, мышц и голени.

Правда веселье сразу исчезло, когда вежливый и аккуратный мужичок в фартуке, больше похожий на аптекаря, начал прилаживать к моей ноге две доски с винтами – тот самый слегка видоизмененный «сапог», черт бы его побрал.

– Прошу, – он кивнул подмастерьям, которые мигом стащили с меня обувь. – Так, что тут у нас, ваша милость... – кат начал примерять приспособу к ступне, со скрипом вращая винты. – Ага, так-так, ну что же... одну минутку, ваша милость...

Сказать, что я ошалел – это ничего не сказать. Не задав ни одного вопроса и сразу пытать? Так никто не делает, даже в глубоком Средневековье такое не практиковалось. Сначала клиента расспрашивают, потом пугают инструментарием, а дальше, по ситуации, уже приступают к воздействию, но опять же, никто сразу ноги не ломает. Что за хрень? Ладно, это может быть просто попытка взять на испуг, настроить клиента на покладистый лад, а если нет? А если я перешел дорогу столь влиятельным людям, что формальности уже лишние? Изуродуют, выбьют признание, урежут язык и на казнь или на галеры, что даже хуже. Был человек и нету, причем все формальности соблюдены. Твою же мать!

Уж не знаю, каким усилием воли я сохранил на морде невозмутимость, но при этом решил принять все обвинения, чтобы сохранить здоровье. С переломанными руками и ногами не сбежишь.

Палач определил устройство мне на ногу, после чего принялся ласково и убедительно рассказывать, что будет с моими костями и мясом при каждом повороте винтов.

Тут в комнату стремительно вошел еще один судейский, молодой мужик, в черном костюме из отличного материала, украшенного дорогими кружевами, явно немалый чин в судебной иерархии. Скорее всего, даже дворянин мантии*.

С усами и бородкой, ухоженный и лощеный, с величественным выражением на морде, правда нос картошкой и пухлые, детские губы эту величественность сводили почти на нет.

дворянство мантии (фр. la noblesse de robe) – в дореволюционной Франции название дворянства, образовавшегося из лиц судебной профессии, получивших от короля дворянский патент за гражданскую службу, в отличие от потомственной знати рыцарского происхождения – дворянства шпаги (noblesse d’épée)

– Шевалье де Бриенн? – поинтересовался он надменным тоном, усевшись за стол и недовольно зыркнув на подмастерьев палача, уронивших на каменный пол какую-то железяку.

– Я шевалье Антуан де Бриенн, – спокойно ответил я. – С кем имею честь?

– Я старший помощник прево Парижа Этьен Фаве! – гордо ответил лощеный. – Вы знаете в чем обвиняетесь?

– Нет.

– Вы обвиняетесь в шпионаже в пользу Испании, де Бриенн... – бросил Фаве, состроив серьезную рожу. – Рекомендую чистосердечно признаться во всем, в противном случае к вам будет применена пытка. Итак, я вам зачту, чтобы вы не утруждались воспоминаниями. Вы прибыли в Париж по приказанию герцога Лерма, для того, чтобы втереться в доверие ко двору и злокозненно вредить французскому престолу и государству. Если вы сознаетесь в этом, пытка не будет применена.

– Позвольте напомнить, – невозмутимо напомнил я. – герцог Лерма уже давно удален от власти. Сейчас его место занимает герцог Оливарес.

У меня создалось впечатление, что все уже решено, мое признание просто банальная формальность и исполнители особо не утруждались даже подбором фактов.

– Да? – искренне удивился судейский и хохотнул. – Пускай Оливарес. Не вижу особой разницы. Итак, вы признаетесь? Мэтр Гашон, думаю, надо слегка подкрутить ваше устройство, шевалье пока не понимает, насколько серьезно его положение...

Мэтр Гашон не успел.

Я тоже не успел ответить, потому что в кабинет вбежал еще один персонаж в черном и что-то горячо зашептал на ухо помощнику прево. У того, по мере доклада лицо начало поочередно принимать все цвета радуги, став по итогу мертвенно-бледным.

Уже через мгновение, меня очень вежливо освободили, при этом Фаве не переставал униженно извиняться. А дальше тюремщики чуть ли не на руках отнесли в карету, которая отвезла меня к отцу Жозефу.

Так моя тюремная эпопея пока закончилась.

Правда... правда, когда садился в экипаж, я успел увидеть, как в Бастилию привезли...

Все правильно, того самого кавалера, в один день с которым я въехал в город.

Глава 7

Наваррец

Камера, в которую меня определили, оказалась не самой ужасной из тех, где я бывал в прежней жизни. Это я мог сказать с уверенностью, ведь какие-то отрывочные воспоминания нет-нет, да и прорывались сквозь блокаду памяти.

До меня только сейчас дошло, что и допрос, и камера располагались в той самой знаменитой Бастилии, о которой только ленивый не слышал даже в мое время. Просто завели меня в нее через какой-то боковой двор, и я не сумел оценить весь масштаб этого замка. А теперь уже, находясь непосредственно внутри, я мог разглядывать лишь свою камеру, но это занятие мне быстро наскучило.

Кровати в камере не предусматривалось, но тюфяк с сеном вполне ее заменял. В камере было сыро и промозгло, несмотря на середину лета за окном, и, как только я прилег на тюфяк, меня тут же атаковали блохи – крупные, как собаки, и наглые, а еще в углу камеры жила жирная крыса. Я заметил ее усатую морду и глазки-бусинки, когда она высунулась из неприметной дыры, видно, проверить, что за новый постоялец прибыл в сей почтенный дом.

И это я еще умалчиваю о запахе. Вообще, запах нечистот и мочи преследовал меня с того самого момента, как я оказался в Париже. Они настолько въелись в атмосферу города, что местные жители их попросту не замечали, и только лишь чужестранцы, такие как я, въезжая через многочисленные городские ворота, сразу прикрывали лица краем плаща, безуспешно пытаясь избавиться от местных ароматов.

Воняло в городе ужасно! Запахи мочи, сменяли ароматы тухлой рыбы, которым в свою очередь вторили настолько помоечные ароматы самого разного толка, что хотелось блевать беспрестанно, во все стороны, потому что спасения от них не было.

Горожане без особого зазрения совести опорожняли ночные горшки, а некоторые и целые ведра, прямо из окон на головы прохожих и мощенную мостовую. Мерзкая жижа стекалась на центр узких и кривых улиц, которые специально были устроены чуть под углом, а уж потом по этим каналам нечистоты уходили в Сену, из которой, к слову говоря, добывали питьевую воду для всего Парижа. Такой вот круговорот говна в природе.

В камере, помимо тюфяка, меня обеспечили лишь ведром для испражнений. Никаких иных развлечений здесь не предполагалось. Спи да сри! Разве что короткие диалоги со стражником, приносившим еду. Даже прогулки во дворе мне временно не полагались.

Кормили меня просто, но сытно. Два раза в день в нижней части двери открывалась заслонка, затем я должен был рядом поставить свое поганое ведро, которое забирал стражник, дабы опорожнить его где-то и вернуть обратно. Вместе с ведром я получал кусок хлеба и миску с густой кашей, обычно на сале, плюс кружку пива или сидра – вполне достаточно, чтобы не умереть с голода. Так же ежедневно я получал кувшин с водой.

К тому же, мой стражник, Гийом, к слову сказать, славный малый, уже несколько раз намекнул, что при определенной мзде с моей стороны стол мог бы оказаться гораздо обширнее и содержать разнообразные блюда из ближайшей харчевни. Однако кошелек мой остался в комнате с остальными вещами, так что у меня попросту не имелось возможности улучшить свое положение, иначе я непременно воспользовался бы щедрым предложением Гийома.

Перпонше ко мне не приходил, а может, его просто не допускали. Я допускал и то, что он давно оставил службу в одностороннем порядке, прихватив мои скудные сбережения в качестве компенсации за оплату труда.

Прочих посетителей у меня быть не могло, да и не ждал я никого, кроме обещанного Мартелем адвоката. Но тот все не являлся, хотя я торчал в камере уже вторую неделю, и я уже начал сомневаться, что следователь сдержит свое слово.

Правосудие во Франции, как оказалось, было весьма неспешной штукой. А может, просто никто не хотел браться за мое дело. Парижские адвокаты вправе сами определять, законны ли требования доверителя, и отказывать в случае, если считали, что дело несопоставимо с их понятиями чести и достоинства. Полная свобода принятия поручений по ведению дел. Недаром, они именовали себя «рыцарями закона, правосудия и науки», а в Кутюмах Бовези*, в одной из первых записей от 1282 года, даже было указано: «Если кто-либо хочет стать адвокатом… он должен присягнуть, что, исполняя свои обязанности адвоката, он будет вести себя хорошо и честно, что он, насколько ему будет известно, будет вести только добрые и законные дела, что если он начнет дело, которое в начале покажется ему правильным, а потом узнает, что оно нечестно, он сразу, как только узнает об этом, бросит его».

*Кутюмы Бовези или бовезские кутюмы (старофр. Coustumes de Beauvoisis, фр. Coutumes de Beauvaisis) – сборник обычаев средневекового французского права, применявшихся преимущественно в северо-восточной части Франции в провинции Бовези. Создан французским юристом Филиппом де Бомануаром в 1282 году.

Конечно, я помнил эти уложения лишь приблизительно, но Юрий Абрамович хорошо натаскал меня в свое время, в перерывах между водкой и портвейном, так что в общей ситуации я ориентировался.

Вообще, адвокатура в эти годы была прекрасным трамплином для дальнейшей государственной карьеры. Король, не мудрствуя лукаво, назначал канцлеров, членов парламента и судей именно из числа действующих адвокатов.

От неимоверной скуки и отсутствия возможности вести активный образ жизни, я стал довольствоваться малым и начал дрессировать Крыса (я решил, что мой сокамерник и товарищ по несчастью – это особь мужского пола, столько в нем было отваги и жизненного любопытства, и дал ему имя).

Он приходил не только в мою камеру, думаю, у него была своя система ходов, и Крыс посещал многих томившихся в застенках бедолаг. Иногда я слышал их голоса, а по ночам – мучительные стоны. Звуки хорошо разносились, отражаясь от стен коридоров, и проникая в камеры, этим только усиливая страхи и отчаяние заключенных, но вот перемолвиться с кем-либо словечком было невозможно – слишком глухой звук, не разобрать ни слова.

Но Крыс не знал преград и шастал по тюрьме, как у себя дома. Собственно, это и был его дом, и уже на третий день я начал его прикармливать.

От каждого ломтя хлеба, два раза в день подаваемого к моему столу, я оставлял для Крыса небольшой кусок, и когда в очередной раз видел его хитрую морду, то клал кусочек хлеба на каменный пол, сначала совсем рядом с дырой, из которой он появлялся, потом все ближе и ближе к центру камеры.

И Крыс проявил интерес. На третий день нашего знакомства он осмелел настолько, что начал выходить на середину комнаты, а к концу первой недели я уже учил его прыгать через соломинку, вытащенную из тюфяка. Крыс проявил к цирковому искусству истинный талант. Думаю, будь у меня в запасе месяц-другой, и я смог бы выступать с номерами перед стражниками, дабы обеспечить себя и Крыса хлебом насущным.

На десятый день моего заточения, когда я уже отчаялся дождаться, явился адвокат.

– К вам посетитель, ваша милость, – обрадовал меня Гийом, явившийся в неурочный для кормежки час. – Прошу вас просуньте руки в проем.

Сопротивляться было бессмысленно, и через минуту, облаченный в ручные кандалы, запирающиеся на ключ, я покинул камеру.

Гийом, лицо которого я увидел впервые, оказался добродушным на вид толстяком. В сопровождении еще двух вооруженных стражников он конвоировал меня сквозь всю тюрьму, полностью игнорируя стоны, крики и проклятья других заключенных, мимо камер которых мы проходили. Неприятная у него работенка, надо признать. Вертухай, хоть и имел свой верный кусок хлеба, но я бы ни за какие коврижки не согласился бы поменяться с ним местами, даже несмотря на мое нынешнее бедственное положение. Впрочем, со мной он был вежлив и предупредителен. Видно, мой статус был еще не до конца определен, как и моя дальнейшая судьба, а иметь врагов или недоброжелателей из аристократического сословья на свободе Гийом не желал.

Через некоторое время мы остановились перед очередной дверью.

– Ваша милость, я сниму кандалы здесь в коридоре. Только прошу, не надо баловать.

– Я буду спокоен, аки статуя горгульи в соборе Парижской Богоматери, – уверил я его, слегка переживая за первую встречу с лицом, от которого, возможно, будет зависеть моя жизнь. За свой гардероб, не менянный почти две недели, я не переживал, как и за запах, который источало мое тело, несмотря на то, что половину ежедневного кувшина с водой я тратил на омовения. Адвокат – не барышня, потерпит.

Комната, в которой я оказался, была совершенной копией той комнаты, где полторы недели назад меня допрашивал Мартель. Только теперь мне навстречу из-за стола поднялся взволнованный юноша, длинный, как палка, и столь же худой, с еще прыщавым лицом, взлохмаченной кудрявой рыжеватой шевелюрой, порывистый в движениях, как молодой щенок, и, видно, пока столь же неумелый. От него несло запахом жареной рыбы и сидром, видно, позавтракал недавно.

Одет он был в длинный черный халат с белым накрахмаленным воротником от которого вниз по груди шел двойной лоскут*.

*Лоскут или Створка представляет собой двойной кусок ткани, как правило, крахмальные и белого цвета, помещаемый под воротником, который идет вниз к передней части одежды. Его до сих пор используют юристы и магистраты в некоторых странах.

– Шевалье де Брас, какая честь для меня! Меня зовут мэтр Жоли. Я буду защищать ваши интересы в королевском суде!

Голос у него был не то, чтобы писклявый, но весьма тонкий и пронзительный, лишь время от времени срывающийся на хрипотцу. Видно, еще недавно он пел в церковном хоре дискантом, а потом его голос стал ломаться. Обычно у мальчиков это происходит до пятнадцати лет, но в некоторых случаях процесс ломки может затянуться до двадцати и даже дольше. Не знаю, сколько конкретно весен стукнуло моему защитнику, но я мысленно поаплодировал Мартелю – он выбрал для меня самого смешного и никчемного адвоката Парижа.

– Рад нашему знакомству, мэтр Жоли. С чего начнем?

– Для начала определим наше соглашение и обговорим мой гонорар, – засуетился юноша, лихорадочно перебирая бумаги.

Конечно, никто не будет работать бесплатно, на это я и не надеялся, но, испытывая некую нужду в наличных средствах, я должен был убедить его поработать на общественных началах или же за будущий куш. Глядя на пылкого юношу, я пытался прикинуть его слабые места. Он явно был беден, ну а как же иначе в его-то возрасте, но при этом не лишен амбиций. Деньги важны для него, но возможность обрести известность – куда важнее. Попробуем сыграть на этом!

– Разумеется, мэтр, – начал я издалека. – Мы непременно все определим и обговорим. Но скажите-ка мне честно, как на исповеди, это ведь будет ваше первое публичное дело?

Жоли покраснел. Даже не так – он реально полиловел, как перезрелый томат, я даже начал опасаться, не хватит ли его удар, столь много крови прилило к его лицу.

– Если вы, ваша милость, считаете, что моих знаний и умений недостаточно для ведения сего дела, – заговорил он прерывающимся от волнения голосом, – то, разумеется, вы вправе не прибегать к моим услугам и воспользоваться знаниями моих более старших и опытных коллег.

Он гордо вздернул вверх подбородок, готовый держать удар.

Я, чуть прищурив глаза, оглядел его, подчеркивая взглядом свои сомнения. Потом сел на один из двух стульев, мэтр же остался стоять напротив навытяжку, как школяр перед учителем.

– Ваша квалификация?

– Я был экзаменован комиссией, получил диплом лицензиата прав, мою просьбу о допущении к профессии удовлетворили три месяца назад, после чего я принес присягу и был внесен в список действующих адвокатов города Парижа.

Да уж, этот молодой петушок вполне способен отправить меня прямиком на виселицу или эшафот, это уж как решит почтенный суд. Сомневаюсь, что за жалкие три месяца практики, да без единого реального дела, он успел обзавестись необходимыми связями и знакомствами в тех кругах, которые могли повлиять на решение суда. С другой стороны, иного защитника у меня не было. Придется рисковать.

– Что же, месье, – медленно начал я, растягивая слова, и в то же время чуть искоса поглядывая на мэтра, – к сожалению, я вынужден…

– Я могу обусловить вознаграждение после процесса! Мы укажем это в контракте! – внезапно перебил меня юноша и вновь покраснел, словно застеснявшись своего порыва. И все же он пересилил себя и продолжил: – Я понимаю, вы не доверяете моим знаниям, поэтому требовать аванса я не вправе. И я с радостью пойду на подобные условия, если вы, со своей стороны почтите меня своим доверием.

– Мэтр Жоли, – торжественно произнес я. – Это дело отныне ваше!

Глава 8

Наваррец

Мэтр Кристиан Жоли, уроженец Парижа, двадцати лет от роду, жил очень скромно, если не сказать – бедно. Родители его давно умерли, не оставив после себя никакого наследства, кроме долгов, которые Кристиан с огромным трудом погасил.

Он ютился в крошечной комнатушке на улице Турнон, неподалеку от Люксембургского дворца. Вот только относительная близость к дворцу никак не сказалась на качестве жилища мэтра Жоли. В его комнате не хватало света и пространства, и даже работать ему приходилось на узком топчане, на котором он и спал. О собственной же конторе ему приходилось лишь мечтать.

С десяти лет он беспрестанно работал и учился, не зная отдыха, на всем экономя. И теперь, к своим годам добился многого. Как-никак действующий адвокат, пока, правда, без активной практики, но это поправимо.

И вот, наконец, его первое дело, да еще какое! Это вам не разбирать спор стряпчих или же оспаривать претензии на имущество покойного торговца, это настоящее дело о дуэли, в ходе которой один дворянин заколол другого насмерть. Учитывая действующий эдикт о запрете любых дуэлей между людьми благородного сословья, дело обещало стать знаковым.

Участвуя в таком деле можно прославиться, заработать имя, а, если повезет, и деньги, и, может быть, наконец, открыть собственную контору. Мечты…

Итак, дуэль, тем более со смертельным исходом, что крайне все осложняло.

До сих пор, хотя прошло уже три года, у всех на слуху была знаменитая дуэль Франсуа де Монморанси-Бутвиля с графом д’Аркуром Бевреном, в которой участвовали и их секунданты. Та дуэль кончилась казнью де Бутвиля, и весь Париж еще долго не мог успокоиться, обвиняя во всем кардинала Ришелье.

Де Бутвиль был знатным бретером. К своим двадцати восьми годам он дрался на дуэлях более двадцати раз, имея на своем счету несколько убитых и тяжело раненных. После одного случая ему даже пришлось бежать в Брюссель, и оттуда, благодаря покровительству инфанты Изабеллы, правительницы Нидерландов, вымаливать прощения Людовика XIII. Тот разрешил Бутвилю вернуться во Францию, но запретил появляться в Париже и при дворе, но этим запретом де Бутвиль пренебрег без всяческого зазрения совести. Поэтому, хотя особо восторженные поклонники и называли Франсуа «образом беспокойной юности», был он весьма опасен и своенравен, и вовсю пользовался своим именем и принадлежностью к знатнейшему роду Монморанси.

Та же роковая дуэль стала просто верхом наглости и неуважения к королевской воле. 12 мая 1627 года, посреди дня, в канун «Вознесения», на Королевской площади сошлись в схватке четыре человека, один из которых был убит на месте, а остальные вынужденно бежали из Франции.

Граф д’Аркур бежал в Испанию, где был убит испанцами год спустя. Де Бутвиль же и его секундант де Шапель отправились в Лотаргинию, но не слишком спешили, заночевали в пути и были арестованы.

Парламент проголосовал за казнь, и заключенные могли рассчитывать лишь на королевское помилование. За Бутвиля просили многие, включая первого принца крови Конде. А Ришелье выступал в этом деле консультантом.

Король сомневался, как поступить и посоветовался с кардиналом. Тот ответил просто: «Речь идет либо о прекращении дуэлей, либо об отмене эдиктов Его Величества». И Его Величество сделал свой выбор.

Отказ в помиловании потряс тогда и двор, и армию. Де Бутвиль и де Шапель были обезглавлены на площади Грев в Париже 22 июня 1627 года.

Мэтр Жоли, помнивший и эту историю и другие истории подобного рода, прекрасно понимал, что шансов на победу у него ничтожно мало, и они, скорее, стремятся к нулю, но сдаваться не собирался. Его клиент, этот весьма странный г-н де Брас, показался ему чрезвычайно занимательной личностью. Было в нем нечто особое, хотя мэтр и сам до конца не понимал, что именно привлекло и заинтересовало его в наваррце.

Они проговорили в тот день несколько часов, но больших результатов это не дало. Де Брас сослался на частичную потерю памяти, возникшую из-за удара по голове во время поединка, и не смог рассказать даже о причинах дуэли. Все это еще более осложняло дело. По сути, выходила полная глупость. Два молодых дворянина, прежде незнакомые, потому как де Брас, по его словам, прибыл в Париж лишь за пару дней до этого события, вероятно, повздорили, и тут же, не теряя ни минуты, отправились выяснять отношения, причем вдвоем, не захватив с собой ни слуг, ни секундантов, могущих подтвердить, что все происходило по правилам – это даже если забыть об эдикте.

В обычной ситуации даже легкая рана стала бы причиной остановки дуэли, но и тут не повезло, первый же выпад де Браса оказался смертельным. Жозеф Мари Габриэль де Латр, лишь год назад получивший плащ мушкетера Его Величества, был убит на месте. А король Людовик мгновенно приходил в ярость, когда дело касалось его мушкетеров, так что на королевскую милость в данном случае рассчитывать не приходилось. Скорее стоило опасаться, что Людовик, королевской волей, потребует немедленной казни преступника, и даже не станет вникать в подробности инцидента. В конце концов, де Браса при дворе не знали, он был здесь никем, и не имел покровителей, к тому же протестант по вероисповеданию, что добавляло особой пикантности.

В общем, с точки зрения мэтра Жоли, все было ужасно. И все же он не опускал руки. С утра до ночи он проводил время в пыльных архивах, прерываясь лишь на скудный обед, а часто и вовсе обходясь без него.

Еще два раза он побывал в тюрьме, где держали де Браса, но обе встречи не принесли ни малейшей пользы. Шевалье так и не вспомнил о причинах дуэли или же не хотел о них говорить в силу каких-то своих причин, и никаких иных сведений, могущих помочь стороне защиты, не дал.

Тогда мэтр Жоли затребовал судебного доктора, дабы тот сделал подробное заключение о здоровье заключенного, но доктор не обнаружил в подопечном ни малейших патологий, и вынес простой вердикт – здоров. По поводу же временной амнезии доктор выразился общими фразами, заявив, что такое бывает, особенно после крепкого удара по голове. Однако обследовав голову пациента, никаких следов нанесенных увечий он не обнаружил. В связи с чем сделал очередной вывод: скорее всего, пациент симулирует потерю памяти, о чем дал письменное заключение.

Но мэтр не считал, что наваррец симулирует. Он чувствовал, де Брас говорит правду и ничего из событий, предшествующих началу дуэли, не помнит.

Мэтр Жоли верил в свою интуицию.

Он надеялся, что все же существует законный способ спасти де Браса, и он обязан сделать все возможное и невозможное, а там уж как угодно будет судьбе и провидению.

И вот, на исходе срока, мэтр Жоли, как ему показалось, нашел искомое. И как раз вовремя, королевский суд был назначен на послезавтра.

*****

После визита адвоката дни опять тянулись невыносимо долго. От скуки, я часами отжимался от пола, боксировал с тенью, приседал по несколько сотен раз кряду, шокируя этими упражнениями моего бессменного стража Гийома, открывавшего время от времени верхнее окошко в двери камеры, дабы полюбоваться моими занятиями.

– В здоровом теле – здоровый дух! – Сообщил я ему в самый первый раз, когда он поинтересовался целью моих упражнений.

– Главное, чтобы сие здоровое тело было единым целым с головой, – философски ответил стражник, и этой простой и доходчивой логикой заслужил мое безмерное уважение.

Тренировки не только помогали мне коротать время, но и приводили мысли в порядок. Я вполне окончательно принял для себя переселение в тело шевалье де Браса и свыкся с его телом. Если бы я попал в тело какого-то старика, было бы гораздо хуже. А молодой и крепкий организм Франсуа оказался превосходным вариантом. Не все группы мышц у него были развиты одинаково хорошо, но я надеялся устранить в скором времени эти недостатки, если, конечно, останусь в живых.

Пару раз приходил мэтр Жоли, но, при всем желании, я ничем не мог ему помочь. Подать прошение королю – не вариант, это мы выяснили в первую же встречу. Король откажет и только еще больше разозлится. Дать взятку членам суда и парламента? У меня не было таких денег. Бежать? Но мэтр Жоли вовсе не годился на роль человека, способного устроить успешный побег, а других знакомых в столице я не имел. Возможно, у самого де Браса и были какие-то связи в Париже, но я о них ничего не помнил, как до сих пор не вспомнил и о причине дуэли, и о цели, приведшей де Браса в столицу из далекой провинции. Хотел ли он, и правда, поступить на службу или имел иные планы, я не знал.

Я даже старался медитировать, чтобы воскресить воспоминания, но ничего не добился, разве что банально уснул в процессе.

В перерывах между физкульт подготовкой, визитами Жоли и медитацией я продолжал дрессировать Крыса. Он оказался умнее, чем я думал, и уже исполнял более сложные трюки. Я даже собрался было провести первое публичное представление, пригласив полюбоваться на него Гийома и других стражников, как вдруг Крыс пропал и перестал приходить ко мне в камеру. Я прождал его два вечера, а потом поинтересовался у Гийома причинами отсутствия моего питомца.

– Крысоловы приходили. Отловили, думаю.

Так я потерял единственного своего здесь друга и товарища. Было так грустно, что я выпросил у Гийома вместо сидра вина, пообещав заплатить когда-нибудь потом в пять раз больше.

Стражник почмокал губами, обдумывая ситуацию, но все же просьбу выполнил и притащил бутыль отвратительно дешевого пойла, которое я с благодарностью принял. Думаю, старина Гийом просто сделал таким образом мне предсмертный подарок, заодно сообщив, что суд назначен на следующий день, и, по его информации, мне там мало что светит.

Я вполне разделял его опасения относительно моей участи, но впадать в уныние не собирался. Как говорят французы: «Chaque chose en son temps*».

*(фр.) Всему свое время.

По тюремным правилам стражник не должен был со мной общаться более необходимого минимума, но Гийом этим вечером уселся напротив двери в коридоре, открыл верхнее оконце и, с удовольствием наблюдая, как я поглощаю его пойло, завел разговор:

– Ваша милость, хотите, расскажу вам историю, случившуюся буквально вчера? Вам будет любопытно!

– Сделайте милость, любезный, развейте мою скуку, – мне, и правда, было интересно, я устал жить в заточении без малейших новостей снаружи.

– А случилась у нас пренеприятнейшая ситуация. Ваш сосед, Морти, тот, что сидел в соседнем коридоре, умер, храни господь его душу.

– Вот как? И что же, это случилось внезапно или имелись предпосылки? Он болел, плохо себя чувствовал, жаловался вам прежде на свое здоровье?

– Да нет же, не жаловался вовсе и был здоров, как бык. Высок, крепок, широк в плечах. Он промышлял разбоем и грабежом, но был схвачен. Сюда-то он попал скорее по ошибке, в этом крыле сидят люди знатные, а он кто? Голытьба! Ну попал и попал, все равно вскоре отправили бы на каторгу. В порт или на рудники, работы там полно для таких грешников. Но он все кричал, что у него есть покровители, и что вскоре его обязательно выпустят на свободу. Брехал, конечно. Ну какие у него могут быть покровители в самом-то деле? Обычный разбойник.

– Любопытный рассказ, – поощрил я Гийома, – что же было дальше?

– А дальше: я принес ему обед, смотрю в оконце, а он лежит на полу и не шевелится. Кликнул своих, мы зашли в камеру, а он мертв. Губы синие, аж пена выступила, глаза красные, чуть не выкатились. Позвали доктора, тот осмотрел и говорит, мол, сердце не выдержало испытаний и волнений. Так и умер, бедолага, без покаяния.

– В этой истории все понятно. Вашего Морти убили, а именно отравили, и я даже знаю, кто и как это сделал.

Гийом крякнул от удивления и замолчал, а я отхлебнул еще гнусного винища. Право слово, если выберусь отсюда, закажу себе ужин в самом шикарном заведении города, чего бы мне это ни стоило.

– Отравили, ваша милость, да как же это возможно? – наконец, решился на вопрос Гийом. Я чувствовал, что ему одновременно было и любопытно, и страшно. Ведь если я окажусь прав, то получается, что он, стражник, не доглядел, и по его вине погиб заключенный. Тут и самому можно получить по шапке.

– Да очень просто, мой друг. Вот вы говорили, что он отличался большим здоровьем.

– Могуч был, – подтвердил стражник, – его посадили в камеру с самой надежной дверью, боялись, прочие выбьет плечом.

– Итак, ваш Морти был здоров и помирать не собирался, более того, он грозился, что вскоре его выпустят. А два дня назад приходили крысоловы. Вы их вызывали?

– Должно быть, начальник тюрьмы… – заколебался Гийом. – Но крыс вокруг полным-полно, честное слово, расплодилось их в последнее время тьма-тьмущая, это все знают. Да какие злые, чуть что – кидаются! Очень вовремя крысоловы пришли, сейчас полегче стало.

– А каким именно способом они занимались ловлей сих животных?

– Ну, я особо не смотрел, – Гийом начал впадать в сомнение. – У них свои методы, люди опытные.

– Наверняка, в том числе, и яд?

– Наверняка, – подтвердил стражник, все больше погружаясь в панику. Кажется, он уже понял, к чему я веду.

– А случались моменты, когда вы не видели, чем конкретно они заняты?

– Мы наблюдали за ними по очереди, смотрели, чтобы не лезли, куда нельзя. Но, может быть, пару раз кто-то из них и оставался один в коридорах, – засомневался Гийом. – Тут разве уследишь, да и не подозревали мы их ни в чем…