Текст книги "Твердыня (СИ)"

Автор книги: Александр Богданов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 11 страниц)

Прошло еще шесть месяцев войны с советским правительством. Оно присылало больше и больше солдат и военной техники в непокорные ему губернии. Наступил февраль 1921 года. Количество повстанцев росло и достигло пятидесяти тысяч. Изолированные от всего мира и предоставленные самим себе, они без чье-либо помощи продолжали свою неравную борьбу.

Глава Десятая. Тамбовская оборона – Закат

Ни звука в мглистом, зимнем лесу. Только тяжелый хруст сапог под ногами двух странников, давящих ледяную корку да треск замерзших сучьев и хвороста, нарушали полное безмолвие. При каждом шорохе они оглядывались, поправляя свои белые накидки, из-под которых проглядывали стволы кавалерийских карабинов и форма офицеров Русской императорской армии. Наконец лес стал редеть и из светлеющего полумрака между деревьями проступила прямая полоса большака. Притавшись на опушке, они вынули бинокли и замерли в ожидании. Перед ними во все стороны расстилалась волнистая, белоснежная, скованная гололедицей равнина, на которой вскоре появились войска. Бесконечной колонной двигались они на юг: чеканя шаг, шли стрелковые полки, неслась рысью кавалерия, неуклюже покачиваясь, катились броневики. Невысоко поднявшееся над землей солнце разогнало туманную мглу, бросая вниз свои длинные, ослепляющие лучи. Громадное пространство вокруг заблистало, как хрустальное зеркало, заставив двух наблюдателей, зажмурить глаза. «Какая боевая мощь прёт,» промолвил широкоплечий офицер, похожий на медведя. «Здорово мы их напугали.» «Чему вы восхищаетесь, Петр Михайлович? Совнарком выделил Павлову армию, которая освободилась у них после захвата Крыма. Не забудьте еще бронепоезда и авиацию. Через месяц красных в Тамбовском крае будет больше, чем деревьев в лесу.» «И мы не лыком шиты,» упорствовал Токмаков. «У нас сотни пулеметов и десятки орудий. И ваши доблестные царские полковники обучают и ведут в бой нашу крестьянскую молодежь. Да, ведь на днях ваш воспитанник Селянский разгромил батальон красных на станции Отхожая и захватил артиллерию.» «Большевики приноравливаются и изменяют тактику. Для того – то они остановили продразверстку.» Берсенев потер свои глаза, заслоняя их от неожиданно яркого света. «Так красные в листовках сами о себе пишут. Им никто не верит.» «Похоже на это, но теперь нас не в каждую деревню на ночлег пускают. Среди повстанцев появились случаи трусости и боевой дух слабеет.» Токмаков опустил свой бинокль и повернулся спиной к шеренгам захватчиков, марширующих в глубь его страны. «Ишь какая их прорва хлещет,» сокрушенно вздохнул он. «Вы, Николай Иванович, человек сведующий. Скажите мне, если так плохо под советской властью почему народ их слушает и в армию к ним идет?» «В армию к ним идут подневольно, вы это знаете. Почему народ их слушает? А куда ему деваться? Люди разобщены. Каждый сам за себя. Они боятся и за свои семьи; они боятся обсуждать события и объединиться против правительства; они боятся защитить свои интересы. Самое главное, это то, что многие из них не способны думать. За них думает правительство, посылая их куда угодно, исполнять что угодно. Взамен oни получают от властей похвальные грамоты, красивые медали и ордена. Им нравиться чувствовать свою принадлежность к большой многомиллионной массе; им дают талоны на питание и выделяют клетушки для жилья в многоквартирных постройках. Газеты их хвалят и прославляют; у некоторых из них кружатся головы от политического восторга и они стараются еще больше.» Берсенев пожал плечами и печально взглянул на собеседника. «Через неделю в селе Шитово в Борисоглебском уезде у нас состоится совещание Главоперштаба.» В глазах Токмакова под широкими бровями засветились искорки надежды, его губы растянулись в улыбке. «Мы будем говорить о распространении восстания на соседние губернии. Если вся Русь против красных поднимется, то им не удержаться. Антонов будет спрашивать ваше мнение. А мое мнение такое – остановим вражью силу!» И он осенил себя крестным знамением. Они повернулись и пошли назад через лес к своим.

Село Шитово заволокло промозглым, тусклым туманом. С неба, с листвы и с крыш капала морось на ноздреватый, тающий снег. С полей за рекой поднялся сильный, порывистый ветер. Жалобно и тоскливо скрипели и стонали мокрые яблони господского сада, росшего на околице. Несмотря на непогоду из любого конца села были видны кирпичные развалины дворца, маячившего за деревьями. Ветер с завыванием и шумом ожесточенно трепал ветви и свистел в оголенных вершинах. На всем лежала печать безнадежности и тоски. На главной улице у дома старшины целый день исходила от беспрерывного, протяжного воя черная собака, чуя приближение страшной беды. Этот вой проникал через плотно затворенные окна и мешал говорить мужчинам, собравшимся в избе. «Да, утихомирь ты своего Полкана, Федотыч,» обратился один из них, белобрысый, щуплый и невзрачный, но с бешеными, огневыми глазами, к хозяину дома, седобородому и ветхому старику. «В момент наведем порядок, Александр Степаныч,» хозяин заторопился и, бухнув тяжелой дверью, выскочил во двор. «Собаку нужно похвалить, тогда она сразу завиляет хвостом и замолчит,» пошутил сидящий на скамье под образами Берсенев. Присутствующие рассмеялись. В комнате скудно освещенной сероватым светом проникающим через три маленьких окошка, и без того заслоненными горшками с геранью, было полутемно. Сквозь клубы махорочного дыма было нелегко разглядеть лица партизанских вожаков, прибывшими на это важное совещание прошлой ночью со всей Тамбовщины. Их было девять. Они были лучшими сыновьями своего народа. Величественные движения их душ, сострадание и любовь к соотечественникам позвали этих людей возглавить смертную борьбу. Никакой материальной корысти у них не было, наоборот, находясь в своих должностях они подвергали себя и свои семьи величайшей опасности. За исключением полковника Богуславского и капитана Губарева, все они были моложе Берсенева, все бывшие фронтовики, вернувшиеся в 1917 году в свои деревни к привычной жизни хлебопашцев, но сорванные с мест зверствами советской власти. В царской армии по молодости лет они дослужились лишь до званий вахмистров, подпрапорщиков и фельфебелей, но сейчас, в лихое время родная Тамбовщина присвоила своим защитникам звания командиров полков, дивизий и армий. Месяцами не видели они своих жен и детишек, а у некоторых было еще хуже – красные держали их близких заложниками в концентрационных лагерях. Несмотря ни на что, они, не щадя своих жизней. выполняли свой долг перед народом. «Где же Токмаков?» Антонов подойдя к окну, открыл форточку, впуская в избу свежий морозный воздух. Сизые струйки табачного дыма, наполняющие помещение, заколебались и поредели. «Ну и погодища. Гололед, да и только.» Вздернув подбородок, он повернул голову направо и налево, словно искал. «Мы не можем начать без Петра Михайловича.» «Припоминаю, что неделю назад Токмаков высказал идею развертывания восстания на соседние губернии,» Берсенев поглядел на молчаливых, усталых мужчин. Как и он, они расположились на скамьях и табуретах, все в ремнях и револьверах, руки некоторых опирались на шашки в ножнах, уставленных в пол. В комнате с низким, закопченным потолком из-за жары было трудно дышать, и капельки пота усеивали их лица. «Мы не одни,» густым басом высказался курносый, блондинистый крепыш в форме прапорщика. «С нами пензенцы и воронежцы.» «Этого мало. Так Русь не зажжешь,» Антонов нетерпеливо махнул рукой. «Когда мы приходим к ярославцам или к саратовцам, то тамошние мужики говорят, что дело это не их, а наше, тамбовское. Ихняя хата с краю и весь сказ.» Он иронически рассмеялся. «Продолжайте агитировать,» предложил капитан Губарев, черноволосый человек с мягким интеллигентным лицом. «Следует послать к ним толковых ходоков, которые объяснят крестьянам необходимость единства и солидарности в нашей борьбе.» «Хорошо единство,» прожег его своими глазами Антонов. «Крестьяне знаешь, что мне говорят? Мы победили – продразверстка отменена. Война закончена.» Он растерянно развел руками. «Тогда всем нам крышка.» «Возможно это уловка большевиков. Мужикам надо объяснить, что как только мы сложим оружие, красные оккупируют губернию,» подал голос Берсенев со своего места. Не успел он закончить, как раздался тяжелый дробный перестук каблуков и в избу на шатающихся ногах ввалился вестовой. Он был измучен гонкой, залеплен тающим снегом с головы до ног и тяжело дышал. Козырнув, он передал Антонову скрепленный сургучом, сложенный листок бумаги. Антонов поспешно распечатал донесение и углубился в чтение. Его обыкновенно оживленное лицо помертвело. «Не может быть,» еле слышно выговорил он и уронил голову. Воцарилось молчание. Глаза всех были устремлены на него. «Токмаков убит,» наконец прошептали его губы. Буря эмоций пронеслась через комнату. Все вскочили. «Как? Где? Когда? Неужели? Не может быть! Токмаков был основателем нашего движения и командиром! Как теперь без него?» Изумленные восклицания и взволнованные разговоры заполнили помещение. «Сперва следует накормить– напоить добра молодца, а потом вопросы спрашивать,» Берсенев подошел ближе к вестовому и встал напротив его. «Глядите, как запыхался.» Жилистый и поджарый молодой мужчина, недавно избежавший смерти и скакавший всю ночь, сидел на табуретке ни жив, ни мертв. Выцветшие, cерые глаза его были полузакрыты и не смотрели ни на кого в отдельности. В теплой избе он расстегнул свой бараний полушубок и распоясал ремни. Капельки воды покрывали его заострившееся, скуластое лицо, на полу вокруг него натекла лужа. Его шашка и маузер в деревянной кобуре лежали возле его ног. «Федотыч,» Антонов кликнул хозяина. «Скажи своим бабам, пусть возьмут провианта из моего припасу и накормят гонца.» «Да у вас там много, Александр Степаныч, всего сразу не принесешь,» Федотыч согнулся с угодливой улыбкой. «Что голодному мужику надо, сам не знаешь?» Антонов строго взглянул на старика и продолжал. «Шматок сала, краюху хлеба, черпак картошки, чуток квашеной капусты с соленым огурцом, жбан с квасом и стакан первача. Больше стакана не давай, а то начнет песни петь; он нам тверезый требуется.» Закутанная в клетчатую шаль, располневшая и с согнутой спиной жена Федотыча сноровисто и быстро собрала обед для новоприбывшего. В воцарившем молчании тот стал жадно есть. «Как зовут-то?» спросил его один из командиров. «Федором Петуховом кличут,» ответил он, не поднимая головы. «Верно, сходится,» подтвердил Антонов. «Так и в донесении сказано. «Посылаю тебе эту грамоту с моим лучшим воином Федором Петуховом.» Подписано Черепанов. Ну, а он то как?» Федор, дожевав последний ломоть сала и отправив в рот последнюю картофелину, приготовился отвечать. Невзначай его левая рука задела пустой стакан на столе, из которого разило сивухой. Стакан покатился, упал на пол и разбился вдребезги. «Извиняюсь,» виновато пробормотал гость. «Посуда бьется – жди удач. Не горюй! Он нам не нужен. Он трофейный. От матроса рыжего нам достался. Из его кармана выудили,» ободрил его Федотыч. «Дюже сальный был. Моя старуха еле его оттерла.» Федор равнодушно пропустил объяснение хозяина мимо ушей и непонимающе уставился на полыхающие гневом очи Антонова. «Черепанов живет и здравствует, а вот Петр Михалыч погиб,» неохотно ответил он и опять замолчал. Алкоголь оказал свое воздействие. Он вытянул ноги и локтями навалился на стол, oхваченный блаженным ощущением безопасности, тепла и сытости. «Да не тяни ты, чертяка! Говори, что там было!» Антонов стал терять терпение. Федор вздрогнул, очнулся, в глазах его появился блеск; взъерошив пальцами свои волосы и наморщив лоб, как бы припоминая, он глухо заговорил, «Пробирались мы уже третий день в Кочумай село; на реке Босолук оно, в чаще на правом берегу стоит, там где рвы да буераки подходу не дают. Надысь мужик нам на пути попался, весь оцарапанный, разорванный и побитый; Христом Богом просил и плакал спасти их; красный отряд Фриммера совсем житья не дает; крестьянам головы рубят да живьем закапывают, а с девками и бабами плохие шутки шутят. Зерно да съестное для городов ищут, а кто не сдаст, тому секир – башка. Послушали его Токмаков с Черепановым, осерчали, посовещались меж собой и взялись изловить охальников. Отряд наш – десять сотен – изменил направление и пошел крестьянское общество из беды выручать. Дорога узкая, крученая, иной раз совсем меж деревьев теряется, но проводник не заплутал и через глухомань, завалы, ручьи и болота привел нас в свое селище. Глянули мы и обомлели. Там, батюшки – светы, тишина как на кладбище и только трупы, вороньем поклеванные, зверьем обгрызенные, кругом валяются. Все амбары распахнуты и дочиста выметены, хлева пустые, вокруг колодца лужи крови, а сам он мертвяками доверху набит, чьи – то руки – ноги и три головы высовываются, на нас незрячие зеньки вылупили. Жутко мне стало, а командир говорит, «Не робей Федюха, возьми взвод и иди пошастай по избам, может кто живой уцелел. А мы, тем временем, колодец расчистим, погибших уважим и честь – честью похороним.» Мы разделились, туда – сюда сунулись, везде хоть шаром покати, одни мыши с тараканами наперегонки бегают; два часа прошло, впору поиск заканчивать, ан нет, аккурат голосок писклявый, детский с улицы долетел. Я тогда из погреба в последней избе весь в пыли и в паутине вылезал. Бросился я к окошку и разглядел – девчушку лет восьми казак на руках несет, она к нему прильнула, ручонками за шею обхватила и плачет. Много она нам не рассказала, слишком маленькая да напуганная была. Все по своему тятеньке кручинилась, а когда привели ее к Токмакову, то сразу замолчала и улыбнулась. «Вот, г-н командующий, на чердаке нашли,» доложил казак. Токмаков подумал и приказал накрыть ей обед за своим столом. «Как зовут тебя?» присел он на корточки перед ней. Долго она молчала, а когда повар сахарку ей принес, то подобрела и призналась, что имя ейное – Клава, а фамилиё – Птицехвостова. Пока она борщ с котлетками наворачивала, Петр Михайлыч рассказал нам, что она очень на его покойную дочку Настеньку смахивает. Настенька вместе с его женой в концлагере у красных от голоду – холоду померли. Вроде, как изъяснился он, что не хочет Клаву одну – одинешеньку на свете оставлять, а хочет ее к своей матери отправить, чтобы она там под присмотром росла. Пока суд да дело, стемнело и заночевали мы в том же селе, возле свежей общей могилы, да опять незадача. На рассвете снял Фриммер наши караулы и кинулся как злобный пес. На войне спят не раздеваясь, с винтовкой в обнимку, да вот коней наших красные от нас отрезали. Приняли мы неравный бой – пули свистят, сабли вострые нас рубят, убывает наша сила. Черепанов, я, Токмаков и все штабные в крайней избе спали, из нее и отстреливались. Токмаков и говорит Черепанову, «Вон косяк наших коней. Ты меня из пулемета прикрой, а я с ребятами туда добегу.» Ну, пулемет строчит, ребят тридцать нас было, добежали мы, кони нас сразу узнали, мы в седло, шашки наголо и в атаку. Петр Михалыч всегда во главе. Оклемались мы, опрокинули мы красных, уползли они в леса дремучие раны зализывать. Да, вот подосланный среди нас оказался и выстрелил в спину нашему командующему. Упал Петр Михайлыч с коня как сноп ничком, не единого слова не успел выдохнуть и в миг преставился, сердешный. Такой хороший человек был. А подосланный – то чекистом был, но не успел улизнуть. Казаки его в момент изловили и на месте изрубили. Похоронили мы Токмакова в секретном месте на дне оврага и сверху валуны натащили, чтобы никто не знал, где он. Красные же, нечисть бесовская, если прознают, от злобности его могилу разорят.» Федор закончил рассказ и опустил голову, на глазах его блестели слезы. Все долго – долго молчали. «Какая потеря,» сказал кто-то из присутствующих. «Кто позаботился о сиротке?» спросил Богуславский. «Клаву взял в свою семью Черепанов,» не поворачивая головы ответил Федор. «Петр Михайлович очень страдал, но не показывал своих чувств.» Глаза Берсенева исчезли под нахмуренными бровями. «Его жена и ребенок год умирали в концлагере.» «Я видел такой лагерь под Борисоглебском,» привстал со своей скамьи Губарев. Серо-зеленая офицерская форма облегала его короткое, коренастое тело, а сквозь блестящие черные волосы проглядывала седина. Его голос дрожал от негодования. «Поляна огромная огорожена столбами с колючей проволокой. Больше ничего там нет – ни навеса, ни укрытия от непогоды, ни отхожего места, ни питьевой воды. Люди набиты, как сельди в бочке, – старые да малые и женщины с детьми – все родственники партизан. Так целыми днями стоят они возле загородки под открытым небом и ждут, когда тюремщики им кормежку бросят. Тюремщики же эти – сплошь интернационалисты – китайцы, корейцы, и латыши – привозят полусырую картошку и овощи, и лопатой их разбрасывают в гущу людей, когда им заблагорассудится. Далеко они докинуть не могут, территория большая, потому те, у кого остались силы, проталкиваются вперед к забору, а потом дерутся как звери на потеху своим мучителям. В глубине лагеря умирают беспомощные старики и больные.» Впечатлительный Губарев сел, обхватив лицо руками. «Наш главнокомандующий погиб и мы должны найти ему достойную замену,» энергично заговорил Антонов, пытливо смотря каждому из присутствующих в глаза. «Это займет время. Смерть Петра Михайловича – удар по нашему движению. Временно исполнять его обязанности буду я. Возражений нет?» Антонов вышел на середину комнаты. «Николай Иванович,» он подошел к Берсеневу. «Сейчас же разыщите отряд Черепанова и возглавьте его. Проведите расследование смерти Токмакова. Как случилось, что чекисты там шастают и в наших офицеров стреляют? Петухов!» Антонов обернулся к похрапывающему на лавке у стены вестовому. Тот, услышав свою фамилию, вскочил, вытянулся, приосанился и неизвестно кому молодецки козырнул. «Отправляйся с г-ном полковником. Приведи его в свой отряд.» «Будет сделано!» рявкнул Петухов и вместе с Берсеневым, накинув свои одежды, они вышли из избы.

Туман начал рассеиваться и сквозь призрачно – белесую пелену облаков проступило солнце. Дождь смыл мартовский, тяжелый снег и примерзлая, оголенная земля хрустела под ногами. Она казалась затвердевшей и сплошь черной, только кое – где по низинам и вдоль заборов белели небольшие клочки льда и измороси. Поломанные стволы и ветви яблонь в помещичьем саду были еще в тени, а вот красно-кирпичный каркас дворца позади блестел в ярком свете, почти как новый. «Где его обитатели сейчас скитаются?» подумалось Берсеневу. «Наверное, их и в живых уже нет. Сегодняшняя жертва новой власти – крестьянство; за него мы сражаемся, а если проиграем, что потом? Крестьян уничтожат. Кого потом эта власть начнет грызть? Рабочих или саму себя? Или может пограничные государства? Ведь бесовская порода никогда не присмиреет; ее только сила может остановить.» Возле коновязи росла верба, ее серебряные, пушистые веточки мерцали во влажном воздухе. Приближалась Пасха. Берсенев отрезал несколько ветвей на память, понюхал, сунул их в седельную сумку и вскочил на Байсара, уставшего долго стоять в толпе других, малоинтересных ему лошадей. Они отправились в путь. Петухов на изморенной рыжей кобыле скакал медленной рысью рядом, почти бок о бок. Эта экзальтированная кляча так радовалась приходящей весне, что поминутно скалила зубы и вскидывала голову вверх. Фыркая, она так размахивала своим жестким хвостом перед мордой Байсара, что ему приходилось щуриться. Однако Байсар был немного философ и ценил свою сегодняшнюю компанию, хотя на недавней стоянке это существо велo себя просто отвратительно – раскачивалo забор, приставалo к другим лошадям и грызлo свои запущенные, неопрятные копыта. Конечно, эта костлявая лошаденка была не чета благовоспитанной красавице Мурочке, но все же это было лучше, чем ничего; теперь он не месил дорожную грязь в одиночестве. Временами они переговаривались низким, мягким ржаньем о своих сокровенных секретах, любезничали друг с другом и не скучали. Светило солнышко, всем было тепло, сытно и весело. По сторонам мелькали обыкновенные лесные пейзажи: звонкие и чистые сосновые рощи, таинственные овраги еще полные снега, невысокие, пологие холмы в отдалении и густые заросли кустарников на плоском речном берегу. Байсар был рад опять вернуться к хозяину. Знал ли он его имя? Вряд ли. Однако, Байсар мог узнать его голос из тысячи, различить его лицо в толпе чужаков и повинуясь знаку его руки, броситься ему на помощь. Это был настоящий хозяин, которого он помнил с момента появления на свет. Хозяин всегда заботился о его копытах, обильно и вкусно кормил, расчесывал его гриву, поил и обтирал его после долгой скачки. Он был не чета другим кратковременным хозяевам, никогда не дающим ему вволюшку порезвиться на лужайке сo своими четвероногими, хвостатыми приятелями и только грубо требующими работу. В негодовании он так сильно мотнул головой, что клацнуло железо. Вдруг Байсар услышал голос хозяина и встрепенулся. Xозяин что-то сказал другому двуногому, следующему на кобыле позади и ноги его слегка сдавили бока Байсара, повелевая ускорить аллюр. Байсар вздохнул и неохотно перешел на галоп, как ему было приказано. «Успеем ли до темноты?» прокричал сзади Федор. «Если поторопимся, то найдем твою хибарку засветло!» Берсенев, не поворачивая головы, гнал вперед. «Солнце сядет через три часа. Морозную ночь в лесу полном волков трудно пережить. Поспевай, Федюха!» Они помчались наметом. Через час – другой скачки по широкой, промерзшей песчаной тропе путешественники разглядели в версте перед собой обветшавшее деревянное строение, примостившееся между елей на склоне холма. Розовое вечернее небо еще было полно света, но солнце уже садилось за лесом, посылая миру свои прощальные лучи. Сумрак разливался по притихшей земле. Видя, что цель близка, они перешли на рысь, а потом на шаг, чтобы остудить лошадей. Вблизи строение оказалось маленьким, замшелым срубом с глухой, неповрежденной дверью, кирпичной трубой над крутой двускатной крышей и окном, собранным из пустых бутылок. Бутылки были разной формы, размеров и цвета – зеленые, белые и коричневые – и замазаны в промежутках потрескавшейся серой глиной. «Откуда их так много?» Берсенев начал считать стеклянные емкости. «Вино это было выпито погибшими путешественниками?» Федор не успел ответить. Леденящий душу волчий вой, от которого лошади запряли ушами, а путешественники схватились за оружие, разнесся в воздухе. «Оставлять их здесь нельзя. Они будут ночевать с нами,» глаза Берсенева скользнули по плотной стене леса, со всех сторон окружавшего их ночлег. Серые тени с горящими глазами мелькали между стволов, поджидая зазевавшихся путников. «Напои лошадей и отведи их в избу,» приказал Берсенев. «Я наберу дров.» После часа приготовлений они все вчетвером – в тесноте, да не в обиде – втиснулись в помещение. Здесь было совсем неплохо. В печке трещали березовые поленья, от горячего чая и свежесваренной пшенной каши у мужчин выступил пот на лбаx и даже лошади разомлели от жара и разлеглись на полу. Правда, вели они себя не очень хорошо – портили воздух и чихали – но животные есть животные, они в академиях не учились. Люди же, надежно подперев изнутри дверь, завалились на полатях, где крепко спали до утра. Едва стало светать они продолжили свой путь. Ночью выпал снег и дорогу угадывали под сугробами наощупь, тыкая длинными шестами. Тишина была оглушающая. Заповедный вековой лес обступал их, на обнаженных ветвях берез, осин и дубов переливались сосульки, иней сверкал на пушистых, нарядных елках, но мороз крепчал и щипал их лица, не позволяя снимать рукавицы. В упорных поисках прошел день, далеко они не ушли, но солнце стало клониться к закату. По расчетам Федора давно должны они были придти в Ольховку, но что – то не так складывалось. Берсенев подумал, что ночь под звездным небом, приютившись между стволами обмерзших деревьев, посередине этой однообразной, холодной и поблескивающей пелены могла бы стать для них фатальной, но укрытия нигде не было видно. Oни все глаза просмотрели в поисках пропавшей деревни, но кругом растилалась нетронутая, безупречная чистота снега, пересекаемая иногда цепочкой заячьих следов. Похоже, что Федор стал падать духом. Он ковылял впереди с поникшей головой и согнутой спиной, весь обмякший и удрученный, до боли в глазах всматриваясь в окружающее и ища приметы, и казалось, конца этому не будет. В правой руке его был кол, на который он опирался, левой рукой он вел за уздцы свою кобылу. Порыв холодного ветра, пронесшегося по верхам, осыпал их снежной пылью. Федор резко обернулся к Берсеневу. «Следы,» возбужденно прошептал он, указывая рукой в рваной варежке на отпечатки множества лошадиных копыт, пересекающих их путь. «Следы! В какую сторону пойдем, г-н полковник?» «Следуем за ними,» Берсенев снял винтовку с плеча и приготовил ее к бою; Федор повторил его движения. Ободренные, но предельно настороженные, они последовали за отрядом, вслушиваясь, всматриваясь, озираясь, и пытаясь предугадать еще не случившееся, пока скрытое от них минутами или часами. В белоснежном царстве деда мороза затасканная, засаленная и давно не стиранная одежда путешественников была заметна издалека. «Стой, кто идет!» услышали они злой мальчишеский голос, но никого не увидели. «Свои!» крикнул Федор не растерявшись. «Все мы тут свои,» пререкался часовой. «Говори пароль!» Федор и Берсенев переглянулись. «Отвечай, коли спрашивают!» За этим последовало угрожающее клацанье затвора. «Белая Россия!» ляпнул наобум Федор. «Врешь! Не наш ты! Ты красный или белый?! Говори контра! Ты у меня на мушке!» «Пароль – товарищ Карла Марла!» наугад крикнул Федор и нырнул под широкий дубовый ствол. Грянул выстрел, но никого не задел. «Тикать надо, это красные!» Федор бросился было к своей кобыле, но был окружен группой заросших до бровей воинственных и негодующих мужчин в овчинных полушубках и лохматых бараньих шапках. Их берданки и самопалы были нацелены на него. Находившийся неподалеку Берсенев был задержан подобным же образом. Пальцы мужиков были на спусковых крючках, их дремучие, неразвитые лица серьезны и угрожающи, они подступали ближе и ближе, готовые разорвать своих пленников на части. «Стой! Не замай! Здесь порешим или к енералу отведем?!» пробасил самый бородатый. За кучерявыми волосами трудно было разглядеть его лицо, однако сквозь густоту бровей, усищ и бороды лопатой проглядывали черные, полные гнева глаза. «Да, ведь это же Федюнька Петухов!» воскликнул один из повстанцев. «Чего же ты не признаешься? Мы тебя чуть не кокнули.» «А это ты, дядя Митяй?» оживился и заулыбался Федор. «Тебя не узнать. Вы тут в чащобе все в медведей обросли.» «Ничего, нам так теплее,» уверил его Митяй, такой же заросший как и все здоровенный мужик, отличимый от других только большой свежей заплатой на спине своего истертого полушубка. «А это кто будет?» Митяй кивнул в сторону Берсенева. «Это полковник ваш. Антонов прислал его вашим отрядом командовать,» объяснил с чувством облегчения Федор. «Про какого такого Карлу Марлу ты вспоминал?» обратился к нему тот самый до предела заросший повстанец, который недавно грозился казнить пленников на месте. Федор знал ответ. «Это самый главный большевик. Его картинки в городе на вокзале возле сортира висят. Волосатей его на свете никого нет. Oн там на углу таращится и рожей своей народ пугает. Ты, Панкрат, за него бы сошел, только по– басурмански не лопочешь.» Мужики переглянулись и засмеялись. «Леший с ним, с Марксом, а где Черепанов?» вмешался Берсенев. «Черепанов известно где – в Ольховке,» ответил словоохотливый Митяй. «Мы с ног сбились ее искать,» пожаловался Федор. «А вот она, Ольховка, недалече.» Митяй поманил их за собой в непролазную чащу. Следуя за ним и сойдя с дороги, по колено увязая в снегу, они поднырнули под мохнатые еловые лапы и через тридцать – сорок шагов оказались на опушке. Перед ними расстилалось обширное, версты две длиной прямоугольное поле. Межевые знаки и протаины, через которые проглядывал лоснящийся чернозем, покрывали его. На дальней стороне, вдоль кромки поля вытянулся ряд избушек. Из их печных труб дружно валил дым, столбами поднимаясь к низкому пасмурному небу. Большой табун лошадей сгрудился в леваде. Лужи и грязь блестели на насыщенной талой водой дороге, ведущей к жилью. Уменьшенные расстоянием множество человеческих фигур сновало между постройками. Они гоняли коней по кругу, строем маршировали по полю, крутились между домами. Со всех сторон, вековечная дубрава окружала деревню, как бы храня ее от недобрых глаз чужаков.

«Прощевайте теперича; Черепанов вон в той избе ночует,» любезно объяснил Митяй и собрался уходить. «Спасибо, друг,» помахали ему вслед, взобравшиеся на своих лошадей Берсенев и Федор. Они пересекли поле наискосок и приблизились к деревне. Навстречу им бросилась кучка всадников. Берсенев показал документы, ответил на их вопросы и попросил отвести к Черепанову. Черепанов, среднего роста, неторопливый и пожилой мужчина со степенными манерами, веснушчатым лицом и глубоко посаженными глазами, был на улице возле своей избы, занятый конем. Повидимости ему стало от работы жарко и его шинель валялась на завалинке. Одет он был в сермяжный кафтан и кавалерийские шаровары с лампасами, заправленными в сапоги. Армейская фуражка с эмблемой авиационных войск сидела на его крупной голове, поросшей коротко подстриженными, соломенными волосами. Перед ним стоял высокий, гнедой жеребец. Черепанов держал его переднюю ногу в руках и сокрушенно качал головой. «Ковать его нельзя было. Молодой еще. Копыта ему испортили,» поделился он с Берсеневым, когда тот представился. «Снимите подковы и лечите,» посоветовал полковник. «Нет на это времени. На чемоданах, так сказать, живем. Не знаем, что завтра будет.» На его невыразительном, плоском лице не проявлялось никаких чувств. «Деревня месяц назад была атакована Фриммером. Искали оружие и зерно. Старшин закопали живьем на две сажени в землю и оставили подыхать. Отряд самообороны, в силу малочисленности и плохого вооружения, не смог защитить жителей и был рассеян. Сейчас готовим пополнение.» Он повернул голову назад. «Посмотрите на этих орлов – это наши тамбовцы.» Черепанов указал на три десятка крестьян разнообразного возраста, тренирующихся невдалеке. Повстанцы в брезентовых ичигах и в сермяжных онучах с лаптями, в суконных шапках и ушанках, в полушубках и в зипунах и армяках, заросшие и небритые, со всевозможным оружием на плечах – трехлинейками, карабинами, охотничьими ружьями, револьверами всех систем, с гранатами и тесаками за поясами, с гордо поднятыми головами крепко отбивали на плацу свой чеканный шаг. «Мы пришли в Ольховку неделю после того, как советские покинули деревню. Сейчас мужики довольны; пока мы здесь – никакой продразверстки. Однако Фриммер попрежнему рыщет по Тамбовщине и убивает и грабит. Наша задача найти его и уничтожить.»