Текст книги "Твердыня (СИ)"

Автор книги: Александр Богданов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 11 страниц)

Вагон был доотказа набит непутевыми мужиками, всевозможными дезертирами из армии и флота, бабами с детьми, но в основном городской чернью. Их попутчики стояли, сидели, ели, пили и спали не только на скамьях и багажных полках, но и на полу, в проходах, на буферах между вагонов и на крышах. Почтительное мнение о простых людях, привитое Берсеневу в его аристократической семье с раннего детства, стало меняться сразу после Февральской революции. Вот и сейчас мат в вагоне висел густой пеленой, застилая свет. Это разнузданное стадо плевалось, орало, размахивало руками, спорило и ругалось омерзительной руганью. Ругались мужчины, но не уступали им в этом и женщины; дурно пахнующие, нечесанные, с пожухшими лицами, похожие на адских мегер, они были им достойными компаньонами. Берсенев, который и раньше наслышался этих перлов бытового красноречия, смрадных словечек и кощунственных проклятий, стал задумываться, а христиане ли эти люди вокруг него? «Ведь когда-то они посещали церковь и слышали Слово Божие. Возможно, что злые сорняки забот и пороков, заглушили те крупицы доброго, что оставались в их душах. Могут ли они возродиться к нравственности и благочинию? Конечно среди них есть очень хорошие, сердечные люди, но их не видно, а тон задают вот эти,» рассуждал Берсенев. Сидя на полу на своих мешках, стиснутые и заслоненные телами окружающих, полуоглохшие от перебранок над их головами, и выискивая своими ноздрями каждую молекулу чистого воздуха, Шебаршин и Берсенев потеряли счет времени и пространства. Они не видели ни местности, по которой катился поезд, ни изменений погоды и регистрировали смену дня и ночи только появлением и исчезновением сумеречных бликов света, достигающих их зрачков. Иногда поезд останавливался, его оборванных и завшивевших обитателей выгоняли из вагонов, выстраивали шеренгами на платформе и власти производили проверку документов. С онемевшими от давки телами, пошатываясь на отвыкших от движения ногах, пассажиров долго и безжалостно держали в оцеплении – в мороз, дождь и в солнце – пока каждый из них не был осмотрен, прощупан и выпотрошен. Вот и сегодня день выдался ясный, солнечный и слегка морозный. Началась вторая неделя их путешествия. В голубом небе плыли мелкие и редкие облака, а тонкий слой снега покрывал платформу, составы, водокачку и крышу белорозового, с двухэтажными башенками здания вокзала, где на фасаде висела длинная жестяная доска с надписью «Воронеж». Льдинки на рельсах искрились миллионами ярких брызг, уходящих в манящую даль, а из лошадиных ноздрей валил пар. Застоявшиеся лошади слегка похрапывали и перебирали, заставляя красноармейцев держать их крепко за уздцы. Конный патруль был загодя вызван к прибывшему с севера поезду; притихшему и оробевшему многолюдью былo приказано покинуть вагоны и сейчас чекисты тщательно прочесывали и изымали контрреволюционный элемент. «Вам не следует ехать в общем вагоне, товарищи. Мы вам предоставим места в первом классе,» обратился к Берсеневу и Шебаршину чернявый и крючконосый комиссар, возвращая друзьям их мандаты. Он указал на темнозеленый спальный вагон с еще не стертым золотым двуглавым орлом с короной, который маневровый локомотив, только что прицепил к их составу. Друзья нарочито грубыми голосами скупо поблагодарили. «Надеюсь успешного завершения вашей командировки. Привет от меня товарищам в Тамбовской губчека.» Комиссар козырнул им. «Служим трудовому народу!» рявкнули в одну глотку Берсенев и Шебаршин и направились к поезду. Внезапно из дальнего конца шеренги донеслись восклицания нескольких голосов, шум борьбы и звучные шлепки ударов. Они обернулись. Последовало еще несколько выкриков «Беги», короткая потасовка, мощный и короткий рывок двух чьих-то тел через оцепление, винтовочный залп и мгновенно упавшая тишина. Всем, стоявшим на платформе, было приказано лечь. Берсенев и Шебаршин поспешили к месту несчастья. Двое юношей в полушубках и сапогах лежали уткнувшись лицами в снег, замерев неподвижно в последнем броске к свободе. Их шапки слетели во время борьбы, а руки и ноги были широко раскинуты. Горячая, алая, молодая кровь, сильно пульсирая, толчками вытекала из их пробитых затылков. Третий нарушитель был невредим. Охваченный страхом, он был поставлен на колени с поднятыми вверх руками и терпеливо ожидал своей участи. Усатый и суровый красноармеец, стоящий сзади, упер штык ему в спину. Овчинная шапка бедолаги валялась в слякоти неподалеку, зимний ветерок разметал его лихие русые кудри, нос и щеки побелели от холода, а в серых глазах его застыло отчаяние. На вид ему было лет восемнадцать и выглядел он как самый обычный дворянский отпрыск с интеллигентным и прекраснодушным лицом мечтателя и фантазера. Другой комиссар тоже в кожанке и такой же чернявый, как и первый, но слегка пошустрее и пожиже, шарил по карманам жертв. Найдя их удостоверения и пробежав глазами, он поделился с коллегами, «Вот, аристократия из Советской России бежит. Наша власть им невтерпеж. В морг их,» он приказал подъехавшему одноконному извозчику-старичку в санках. Солдаты навалили оба трупа один на другой, извозчик гикнул, крякнул, свистнул и покорная лошадка скрылась со своим страшным грузом между бревенчатых привокзальных построек. «Ну с теми покончено, а ты кто будешь?» комиссар повернулся к уцелевшему. «В твоем документе сказано, что ты Евтюхов, Григорий Фомич, сын коллежского асессора. Евтюхов, ты что на тот свет захотел? Ты здесь долго не задержишься. Мы тебя живо в расход пустим.» Из громоздкой деревянной кобуры, притороченной ремнями к его поясу, комиссар достал маузер, щелкнул курком и приставил ствол ко лбу Евтюхова. Бедный мальчик закрыл глаза и губы его что-то зашептали. «Говори, буржуйская твоя гидра, где другие заговорщики попрятались?!» «А ведь мы его и ищем!» неожиданно выступил вперед Шебаршин. «Он обвиняется в аварии на районной электростанции в нашем городе. У нас есть приказ о его задержании. Сейчас мы его допросим, а потом отправим в Тамбов.» «Забирайте его, забирайте,» комиссар упрятал свое оружие назад в кобуру. «Пулю на него жалко.» Он залихвастки и грязно выругался, и пошел по платформе, отдавая распоряжения, и торопя погрузку. «Поторапливайся, прихлебатель,» Берсенев ткнул задержанному в шею наганом. «Шевели ногами, враг трудового народа.» Ошеломленный Евтюхов, согнувшись и спотыкаясь, конвоируемый двумя «чекистами», побрел к спальному вагону. Его непокрытая голова понурилась, руки, скрученные веревкой за спиной, делали его походку неуклюжей, в глазах его застыл ужас. В левой руке Шебаршин нес, прихваченные с земли, шапку и сидор страдальца. «Вещественные доказательства,» объяснил он, наблюдавшему за ними издалека, первому комиссару. «В Верхнем Мамоне мы его на тамбовский поезд пересадим. Там ему не поздоровиться!» «Построже с ним! Не давать пощады белым прихвостням,» одобрил комиссар и в напутствии помахал им рукой. Потребовав у проводника отдельное купе для заточения классового врага, они получили отсек рядом с отхожим местом, отгороженный от коридора дверью, скользящей на роликах. В нем было две спальных и две багажных полки одна над другой. Они вошли, заставив арестованного войти первым. Берсенев, вошедший последним, тщательно закрыл дверь. Юноша продолжал стоять спиной к ним, взгляд его был устремлен в окно, на открывающуюся панораму привокзальной жизни. Там заканчивалась посадка на их поезд. Хвост растрепанной толпы пассажиров втягивался внутрь. На затоптанном снегу после них оставался сор: веревочки, лоскутки бумаг и ветоши, плевки, жгуты каких-то волос и множество окурков. Рота красноармейцев, построившись в колонну, с песней уходила в казарму, солнце играло на штыках их винтовок. Свора невесть откуда набежавших дворняг жадно слизывала лужи крови, пролитой на месте трагедии. Ярко-красные пятна, густо пропитавшие снег, были заметны издалека. Собак становилось все больше и больше. Стремясь пробиться ближе, они толкали друг друга, дрались и пронзительно взвизгивали от укусов. Лающие и проворные, с окровавленными мордами, они напоминали тварей из ада. Все трое молчали, пока поезд не пришел в движение. Вокзал исчез и потянулись закопченные и подслеповатые избы, ряды сараев, обгорелые и заржавевшие остовы механизмов, заброшенные заводы и кучки обнищавших жителей, ищущие в развалинах себе на пропитание. «Куда вы направлялись, юнкер?» строго спросил его Берсенев. «На Дон, чтобы бить вас, проклятых!» Арестованный, дошедший до предела, истерически вскрикнул. «Ненавижу, ненавижу,» и со скрученными за спиной руками он бросился на находившегося ближе к нему Шебаршина. Вдвоем, в тесноте купе им было нелегко совладать с атлетическим юношем, которого они не хотели поранить. Лицо пленника покраснело от натуги, тело дрожало от напряжения, а глаза его повернутые к Берсеневу, источали отвращение. Наконец, зажав его голову в мощные тиски, Берсенев прошептал ему в ухо, «Мы ваши друзья и не причиним вам вреда. Мы боевые офицеры, верные присяге данной императору. Мы пробираемся на Дон, чтобы сражаться с большевиками. Мы хотим вам помочь. Ни слова больше. Нас могут услышать.» Берсенев приложил палец к губам в знак молчания. «Если у вас есть что-то нам сказать, то говорите очень тихо.» Чудеснейшая метаморфоза случилась с Евтюховым. Он тут же обмяк и перестал бороться. «Это правда?» в его простодушных глазах заискрились слезы. «Истинная правда,» еле слышно проговорил Берсенев. «Мы не чекисты. Мы такие же православные, как и вы.» Он расстегнул ворот своего френча и из – под нижней рубашки достал золотой с голубой эмалью нательный крестик, висящий на шнурке вокруг его шеи. Берсенев поцеловал его и бережно вернул на прежнее место. Шебаршин развязал пленнику руки и усадил на скамью возле окна. Юношу по-прежнему била нервная дрожь. «Вам надо успокоиться и отдохнуть,» Берсенев налил ему полстакана водки из своих запасов, отрезал колбасы и толстый ломоть ржаного хлеба. Евтюхов, сильно поморщившись, залпом выпил и жадно набросился на бутерброд. Просыпавшиеся на столик крошки он подобрал рукой все до единой и улучив момент, когда на него никто не смотрел, отправил их себе в рот. Веки его отяжелели и стали слипаться, разморенный теплом хорошо отапливаемого вагона, он уснул, привалившись щекой к своему сидору. «Намаялся, бедняга,» заметил Шебаршин, по-отечески укладывая его ноги вдоль скамьи. Дыхание его было ритмичным и глубоким, но иногда, он резко вскрикивал, как-будто ему снились кошмары. «И нам пора подкрепиться,» Берсенев открыл банку мясных консервов. Шебаршин поднялся с сиденья. «Пойду к проводнику. Чайку поищу.»

Пробудился их новый попутчик уже к вечеру, когда они проезжали Богучар. Друзья, напившись чаю, тоже дремали, вытянувшись каждый на своей месте. Шебаршин прикорнул под потолком на багажной полке, а его приятель похрапывал на нижней. Пылающее солнце опускалось над снежной холмистой равниной и его прощальные лучи окрашивали внутренность купе в розоватый цвет. Пытаясь быть незаметным, Евтюхов опустил ноги на пол, но рука его непроизвольно задела ложечку в пустом стакане. Этот деликатный звук прервал чуткий сон его новых друзей. Они разом встрепенулись, схватившись за оружие, но тут же успокоились, выяснив пустяшную причину тревоги. Спать больше никому не хотелось и некоторое время все сидели в молчаливом оцепенении, пока Берсенев не спросил, «Как вы решились на свой поступок?» «Это видите ли не совсем просто,» похоже было, что Евтюхов замялся. «Мой папа был генералом и со дня на день ожидал назначения главным начальником нашей губернии; он был прогрессивных взглядов и часто говорил о необходимости революции,» начал он свой рассказ. Его едва было слышно и Шебаршин соскочил с верхней полки, чтобы быть ближе к говорившему. Стук колес навязчиво лез в уши, заглушая слова юноши и, вынуждая друзей наклониться к нему. «Вся наша семья страстно и нетерпеливо ждала это великое событие, веря что онo принесет свободу всем слоям населения и сделает русский народ богатым и счастливым. Тот день настал. По улицам люди ходили с красными бантами, поздравляли друг друга с праздником, радовались и смеялись, и мы вместе с ними. У моего младшего брата в училище школьная жизнь развалилась. Были постоянные митинги, старших больше не признавали и все друг друга называли «товарищ». Недолго сердца наши наполнялись радостью и надеждой. Вскоре газеты стали писать о бегстве солдат с фронта, о неповиновении начальству и буйствах, о разграблениях крестьянами помещичьих усадеб. Потом мы узнали, что сам государь, а за ним и великий князь Михаил Александрович, оба отреклись от престола. Это было для нас всех огромным ударом. Мы осиротели. Мама плакала и жаловалась, что жизнь с каждым днем дорожает, что прислуга обнаглела, ни с того ни с сего грубит ей и делать ничего не хочет, но свое жалованье по-прежнему требует. Когда в городе появились советы рабочих и солдатских депутатов папа совсем расстроился, все свободное время проводил у себя в кабинете, много курил, читал газеты и, по целым часам шагал из угла в угол. «Боюсь, как бы народ не взбеcился окончательно,» говорил он нам. Раньше я считал, что как только в газетах объявят «свободу, равенство, братство», тo сразу все станут добрыми и благожелательными, начнут петь и танцевать, а тут вышло наоборот. И первое время я ждал этого превращения, но оно не наступало и чем дальше, тем было хуже. Тем временем по улицам стало ходить небезопасно. Группы оборванцев нападали среди бела дня, грабили и избивали их, а с женщинами поступали еще хуже, особенно если она была хороша собой. Чернь нас ругала неприличными словами, угрожала убить и забрать все наше имущество. Наконец – то, папа изменил свой взгляд и стал считать февральскую революцию подлым и воровским бунтом. «Теперь вся надежда на Корнилова,» говорил он. «Только он один еще может вернуть порядок.» Новости с фронта были плохими: солдаты отступали без единого выстрела. Мы верили, что Корнилов знал как спасти империю; он требовал от Временного правительства полноту власти для себя. В нашем юнкерском училище никаких партий не образовалось. Часть из нас, из предыдущего курса еще прошлым летом ушла на германский фронт, а мы после захвата власти большевиками не смирились. Они ведь ненавидят всех зажиточных. Ни у кого из нас нет будущего, пока они у руля. Mы решили пробираться на Дон к атаману Каледину. Он не признает советскую власть. Я сговорился с еще двумя единомышленниками, Борей и Федей, и мы отправились в путь. Но прежде, чем бежать, мы решили спасти от большевиков наше ротное знамя. Они прятали его в запертом складе. Мы сумели изготовить ключ, отвлекли часовых и подменили наше знамя простыней, обернутой вокруг древка. Все это мы засунули обратно в чехол и снаружи все казалось по-прежнему. А знамя здесь.» Он нежно коснулся своего сидора, который только что служил ему подушкой и, развязав узел, распахнул тяжелый мешок. Богатое золотое шитье на коричневом бархатном полотнище с красной окантовкой и серебряными кистями открылось взору. Знамя было плотно упаковано и, не развернув, невозможно было определить его размер. Овеянное славой хранивших его поколений, оно звало к борьбе и стойкости перед любым неприятелем. «Спасение знамени это символ воинского долга. Вы его выполнили,» Шебаршин с уважением посмотрел на юнкера. «Двое ваших товарищей положили свои жизни за это знамя.» «Мы сделаем все, чтобы оно было доставлено на Дон,» уверил его Берсенев. Гордость содеянным лучилась в светлых глазах Евтюхова, но не надолго. «Бедные Борис и Федор… Их родители не переживут. Документов у нас не было – вот что нас погубило.» Он опять закручинился и опустил голову. Становилось темнее и проводник, пожилой человек среднего роста с непримечательным и отсутствующим лицом, принес в купе стеклянный фонарь с зажженной свечой, от зыбкого света которого побежало по углам множество теней. «Осторожнее с ним,» предостерег он, ставя фонарь на полку. «Ни одеял, ни подушек больше нет. Не рассчитывайте,» сообщил он, прежде чем удалиться. Находящиеся в купе молчали, оцепеневшие от усталости, переживаний и долгой поездки в неизвестность. Глаза их были прикованы к пламени свечи, колеблющемуся в такт постукиванию колес. Неизъяснимая грусть и тоскливые предчувствия медленно охватили мужчин. В завораживающих подрагиваниях и колыханиях огонька на конце фитиля воспоминания обступили их. Берсенев со слезами на глазах думал о своей погибшей семье, Шебаршин о молодой жене, которую оставил в Тамбове, ну, а Евтюхов, конечно, о маме и гимназистке Оле, обещавшей ждать его «хоть всю жизнь». Но всех их накрепко объединяла непоколебимая решимость вернуть величие своей родине, за которую каждый из них готов был пойти на любые жертвы и не колеблясь принять смерть. Только ради этого стоило жить. За окном была черная беззвездная ночь. Поднялась пурга. Хлопья снега прилипали к заиндевевшему стеклу. Завывания ветра и равномерное покачивание вагона усыпили наших героев и к полуночи купе наполнилось звуками дыхания, бормотания и приглушенного покашливания спящих людей. К утру пурга утихла и солнце ярко сияло через ставшее непрозрачным, обледеневшее окно. Скука обуревала друзей. Они много раз обсудили и пересказали друг другу свои жизни, гадали о том, что ждет их по прибытии, и строили планы, чем они займутся в первый день. Прошла еще неделя их путешествия. Бескрайние российские степи казались бесконечными. Весть о самоубийстве атамана Каледина дошла до них на остановке в Усть-Медведицкой. «Такого человека до смерти довели!» Евтюхов в сердцах положил газету на столик. «Что же делать? Казаки становятся большевиками?» Берсенев развернул влажноватый бумажный лист и стал читать. «Добровольческая армия уже сформирована. Мы запишемся, как только доберемся до Новочеркасска. Мы верны нашему слову.»

Еще подъезжая к Новочеркасску, они заметили высившиеся над снежными широкими полями золотые купола величественного собора. Белокаменный, с нежно-розовым отливом он стоял, освещенный лучами заходящего солнца, как символ непобедимой веры. Новочеркасск оказался маленьким, уютным городком, растянувшимся по крутым буграм, с домами‑особняками, весь в садах, аллеях и парках. Покрытые льдом пруды были превращены в нарядно разукрашенные катки, где от души веселились стар и млад. Здесь все было по-прежнему: лавки и рынок завалены товарами, а жители, полные достоинства и уважения друг к другу, по воскресеньям посещали церкви. Друзья поселились в первых попавшихся, недорогих меблированных комнатах возле вокзала. Вскоре они узнали как им повезло. Город быстро наполнялся беженцами c севера и комнат перестало хватать. Красная Россия свирепо и жестоко изгоняла свой средний класс, своих инженеров и врачей, адвокатов и предпринимателей, ученых и изобретателей. Они приезжали с выпученными глазами, измученными, обалдевшими и ограбленными. Незамужние и замужние молодые женщины рассказывали о невероятном правительственном постановлении от 1-го января 1918 года, легализирующим изнасилования, и о талонах, выдающимся членам РКП(б) в Бабраспреде, на использование тел любой приглянувшейся партийцу женщины в возрасте от 17 до 30 лет. Бегство из коммунистического ада было для женщин счастьем.

К сожалению, иллюзия благополучной жизни в Новочеркасске оказалась обманчивой. В городе появились большевики и стали мутить неустойчивых, глуповатых и легковерных. Разногласия и ссоры раздирали горожан. Донской ревком против Донского Войскового правительства, Съезд фронтового казачества против Донского Гражданского совета, белые против красных; люди, которые в прошлом были друзьями и с улыбкой приветствовали друг друга при встречах на улице, стали врагами и конца этому не предвиделось. Казаки, вернувшиеся с фронта, не подчинялись атаману и громко и заносчиво спорили со старшим поколением, которое не верило посулам Ленина и говорило, что все это враки. К городу подступали полчища красных. В таких условиях 9 февраля малочисленная Добровольческая Армия, лишенная поддержки населения, была вынуждена оставить Новочеркасск и выступить на Кубань. Берсенев и Шебаршин разминулись с генералом Корниловым всего на два дня. Это было разочарованием, но не все было потеряно. Трое друзей присоединились к уходившему 12 февраля в Сальские степи отряду Войска Донского. Немного было этих героев, меньше двух тысяч, но они положили начало сопротивления большевикам. Евтюхов был зачислен в юнкерский конный отряд есаула Слюсарева, передав спасенное им знамя командиру, а Берсенев и Шебаршин в отряд полковника K. K. Мамантова.

«Много орденов заслужили?» спросил Берсенева сумрачный, большеносый Мамантов, поглаживая свои пушистые горизонтальные усы. «Да, удостоился георгиевского креста и знака за отличную стрельбу первой степени,» ответил Берсенев, направляя своего рыже-золотого дончака через неширокий ручей. Мамантов гарцевал рядом и лошадиные копыта звучно продавливали корку льда. «Я вашего приятеля еще с германской войны помню,» Мамантов указал на Шебаршина, едущего впереди них на серой в яблоках кобыле. «Он у меня тогда хорунжим служил. Очень бравый офицер. Не убоялся картечи, повел сотню в атаку и выбил неприятеля из окопов. Был отмечен в августейшем приказе,» полковник даже крякнул от воспоминаний о тех славных днях, когда царь сидел во дворце на престоле, раздавая своим верным слугам ордена и золотые монеты, и все было просто, легко и ясно. Подскочивший есаул прервал его. Откозыряв и указывая на опрокинувшеся на бок орудие и тягловую лошадь, запутавшуюся в постромках, он скороговоркой докладывал полковнику. «Ничего вы без меня не можете,» беззлобно махнул рукой Мамантов и поскакал им на помощь. Организационный талант полковника был применен и в этот раз: лошадь была быстро освобождена, пушка поставлена на колеса и марш продолжен. Тусклый свет солнца пробивался сквозь прорехи в густых свинцовых облаках. Третий день казачье войско генерал-майора П. Х. Попова пересекало унылую, огромную равнину, раскинувшуюся вокруг них. Войско искало свои зимовники, где их ждало продовольствие и фураж, рассчитывая получив подкрепления и отдохнув, вернуться весной в Новочеркасск, чтобы выбить большевиков с родной земли. Растянувшаяся в белоснежье колонна оставляла за собой широкий след: отпечатки подкованных копыт кавалерийских лошадей, вмятины от ног пехотинцев, рытвины, оставленные колесами орудий и полозьями саней, тяжело нагруженных пулеметами с боеприпасами. К концу дня завиделись соломенные крыши трех изб и десятка строений, сложенных из жердей, обмазанных глиной. Из кирпичных труб маняще тянуло дымком, в котором самые проголодавшиеся учуяли запах варившейся куриной похлебки. Все оживились и заторопились, предвкушая скорый отдых. Два сидня, так называли казаков постоянно живущих на хуторе, уже поджидали войско, отворив ворота в загон. Наряженные в овчинные шубы и шапки, короткие и коренастые, с широкими лицами, заросшими рыжей щетиной, и сплющенными, вздернутыми носами, они улыбались и приветливо махали руками. Берсеневу удалось поставить своего дончака в теплую конюшню. «Как там мой Байсар?» закручинился он. «Я оставил его на попечение Сашеньки. Она любит лошадей. Байсар всегда рад ей. Увижу ли я их когда-нибудь?» Он слегка потер пальцами свой лоб. Просторное надворье было предусмотрительно расчищено от снега, однако толстый слой его по-прежнему лежал на крышах строений. Гирлянды сосулек свисали с карнизов, со стен и балок над головой. С хрустом печатая свои шаги на замерзшем грунте, Берсенев пересек двор и толкнул дверь в избу. Здесь стояли хохот и веселье. Вокруг стола, в облаках теплого пара, поднимающегося от двух стоящих посередине чугунков, сидела дружелюбная компания его однополчан с ложками в руках. С аппетитом они жевали и проглатывали, лопали и хряпали, помогая себе пальцами и ладонями, и нахваливая хозяйку. Их папахи, шапки и валенки были свалены в угол, и три немолодых, суровых бабы с замкнутыми лицам и головами, туго затянутыми в белые платки, суетились возле печи, где что-то варилось, шипело и булькало. Завидев подполковника, казаки разом подвинулись, освобождая ему место. Берсенев, сняв с себя верхнюю одежду, сел и зачерпнул кулеш. Вкус был восхитительный.

В апреле Донская армия, отдохнувшая и выросшая до трех тысяч штыков, начала свой обратный путь к столице области и 3-го мая 1918 года победно вошла туда. Большевики, показавшие свою кровавую сущность, позорно бежали, оставив после себя тысячи вдов, груды расстрелянных и искалеченных пытками мужчин и ограбленные банки. Возмущение было беспредельным. День и ночь на улицах и площадях теснились люди во военных формах. Шли формирования добровольческих и партизанских частей. На улице, около того дома, в котором остановились Берсенев и Шебаршин почти постоянно толпились конные и пешие казаки, справно одетые, вооруженные, на добрых лошадях. Желающих отметить документы в канцелярии было много и приходилось ждать несколько часов. Гул сотен возбужденных, радостных голосов висел в воздухе. «Вот погоди, Царицын возьмем, а там и за Москву примемся. Она недалече!» Кто-то весело рассмеялся. 16-го мая в Новочеркасске атаманом Всевеликого Войска Донского был избран генерал П. Н. Краснов. Набралась силы и Добровольческая армия. Она выросла и окрепла. Вскоре cвоими победами добровольцы расчистили себе тылы и, хитроумным маневром сбив с толку противника, начали движение на Царицын. Наступило лето 1919 года. Неистовые пожары Гражданской войны полыхали по всей стране. Ожесточение и ненависть воюющих сторон достигли предела. Кровь людская лилась рекой, и cтон и плач вздымались к небу. Революция разъединила людей, научив их ненавидеть друг друга, и казалось нет конца их мукам и слезам. Белые, окрыленные успехами в боях, с надеждой на скорую окончательную победу двигались на Орел. 3-го июля 1919 главком Вооруженных Сил Юга генерал А. И. Деникин обнародовал в Царицыне свою знаменитую Московскую директиву. До Москвы оставалось меньше четырехсот верст. Наконец-то настал тот день, которого ждала вся Россия. «Сегодня я отдал приказ идти на Москву!» объявил выстроившимся на городской площади войскам Деникин. «На Москву! На Москву! Спасайте Россию!» кричали сгрудившиеся на тротуарах горожане. В восторге дамы в кружевных платьицах, окаймленных рюшечками, подбрасывали в воздух свои элегантные зонтики и шелковые платочки, а мужчины, с нафабренными усами – свои котелки. Батальоны маршировали четко и слаженно. Их выправка была безупречна, а винтовки на плечах готовыми к бою. Первая рота… Вторая…Третья… Выше головы!..Шире шаг!..Знамя вперед!.. Первый вагон… Третий… Четвертый… уже на перроне кричали ротные и взводные командиры. Запевай:

  Марш вперед, Москва нас ждет,

  Деникинцы лихие!

  Славный полк не победит

  Советская Россия…

Все шло без сучка и задоринки. Уже планировались мероприятия: парад на Красной площади, богослужение в Успенском соборе, торжественный обед в Грановитой палате и публичная порка вождей мировой революции и пролетариата. К сожалению, реальность редко складывается согласно нашим мечтам и ожиданиям. Исключительный по своей силе порыв десятков тысяч патриотов спасти свою страну от рабства и грабежа оказался безрезультатным. Несогласованность действий и разрозненность сил, перебои со снабжением, малочисленность состава и нехватка кадровых офицеров послужили причиной того, что наступление стало замедляться и буксовать. В попытке изменить ситуацию в свою пользу в августе 1919 командование ВСЮР решило провести рейд по тылам красных. Генералу Мамантову было доверено это почетное задание.

Глава шестая. По тылам красной совдепии

Прощальная пирушка была в самом разгаре. Они собрались в ресторане Медведь, что на Княгининской улице недалеко от Волги. Шебаршин во время своих странствий по городу давно приметил красную вывеску этого заведения первого разряда, где никто не откажет в «казенке» и где можно пообедать «сытно, сладко и приятно и на русский манер». Все уже стало как встарь, улицы подметены, дома законопачены, трамвайное сообщение восстановлено и ничто не напоминало недавних боев за исключением виселиц, стоящих на окраине, где раскачивались высохшие тела казненных со свернутыми шеями и скрученными сзади руками, и множества свеженьких могил на городском кладбище. Перед походом Берсеневу было присвоено звание полковника и это событие также заслуживало внимания. Его старые погоны, те самые, которые он спорол в Плещеевском бору, сейчас лежали перед ним на столе между блюдом с расстегаем и тарелкой с заливной уткой. Больше года красовались они на его плечах после его прихода на Дон; с ними он прошел и Степной поход, и стычки с нарождающимися отрядами Буденного и штурм Царицына. Он заметно постарел, пожух и осунулся. Пять лет войны, опасностей, лишений и одиночества отразились на нем. Под глазами залегли тени и морщинки, а в висках замелькала ранняя седина. Недавно заживший глубокий осколочный шрам, пробороздивший правую сторону его шеи, не мог быть скрыт наглухо застегнутым воротом его щегольского мундира. Однако, сил в нем не поубавилось: поступь его была быстра и уверенна, голова гордо поднята вверх, режуший взгляд пытлив и колюч, рука тверда и выбивал он из своего нагана, как и прежде, трефового валета с пятидесяти шагов. Рядом с ним во главе стола сидел генерал Мамантов, который употребив свое влияние, заказал сегодня для своих однополчан отдельный кабинет. Медведь, один из немногих уцелевших ресторанов в Царицыне, несмотря на дневное время был переполнен. В главной зале oфицеры в разнообразнейших формах и эполетах под ручки со своими дамами, прекрасными и нарядными как цветочные клумбы, занимали все свободное пространство. На высокой деревянной сцене румынский оркестр играл военный вальс На Сопках Маньчжурии, а из примыкающей биллиардной доносился резкий стук костяных шаров. Мириад голосов жужжал не переставая, все мужчины курили, посуда позвякивала и люстры покачивались от топота каблуков танцующих пар и, чтобы услышать своего собеседника, надо было близко наклоняться к нему. Официанты в белых фартуках, ловко лавируя с подносами на плечах, разносили заказы. Просторный кабинет, где находился Берсенев со своими соратниками, был украшен высокими пальмами в кадках, дубовым резным буфетом в углу и «механическим оркестроном», выписанным из Германии еще до войны, которым никто не умел пользоваться и который никогда не работал. Этот музыкальный аппарат напоминал платяной шкап со стеклом в передней части, через которое было видно саженное латунное колесо с дырочками по окружности. Сохранилoсь предание, что когда-то шкап мог играть Полет Валькирий, но подтвердить этого никто не мог по причине давности лет и состояния душевного здоровья пострадавших. За прямоугольным обеденным столом, накрытом белой скатертью разместилось тридцать пять офицеров, отобранных Мамантовым для предстоящей военной операции. В своей кочевой жизни офицеры давно не встречали такого изобилия роскошной фарфоровой посуды, наполненной до краев изысканными явствами и редкостными закусками. Сервировка была также безупречна – не были пропущены ни пирожковые тарелочки, ни бокалы для шипучих и игристых вин, ни вилочки для омаров, ни букеты цветов в китайских расписных вазах. Твердые, как жесть, полотняные салфетки уже покрывали колена захмелевших обедающих, которые закончив с супом-пюре, ожидали жаркого. На вместительной буфетной стойке теснилась батарея разноколиберных бутылок. В фужеры и рюмки лакеи разливали господам офицерам затребованные вина, коньяки и водки, и подавали гаванские сигары. Дамы приглашены не были, все были свои и можно было не стесняться в выборе разговорных тем. Дым стоял коромыслом и часы летели как минуты. Генерал, с бокалом пенившегося шампанского в руке, поднялся, чтобы произнести тост. «Прежде всего помянем тех, кого с нами нет; за тех кто своими жизнями заплатил, чтобы сделать наш сегодняшний праздник возможным.» Мамантов опорожнил свой длинный узкий бокал и все последовали его примеру. Не присаживаясь, он поманил лакея и тот наполнил бокал генерала вновь. Мамантов высоко поднял свой кубок. «За моего железного друга и соратника, за смелого боевого офицера, который не единожды выручал меня и своих товарищей, готового на любую жертву во имя победы и всегда защищавшего честь полка, за полковника Берсенева! Ура!» Дружное Ура! раскатилось под сводчатым потолком, все присутствующие, поднявшись, долго чокались c друг с другом и новоиспеченным полковником, а потом, когда звон хрусталя утих, разом выпили. «А тех кто зазевался свои же в сторону отбрасывают,» давясь от смеха Мамонтов обратился к своему соседу, когда все вернулись на свои места. Тем временем в кабинете появились официанты с подносами, на которых стояли тарелки с горячим. Берсенев сделал непонимающее лицо. «Ты моего ротмистра Хвостищева знаешь?» Берсенев кивнул головой, припомнив чубатого и мордастого, вечно смеющегося гуляку, который бесшабашно лез в любую авантюру. «Так вот его патруль вчера задержал на Набережной улице одного мещанина. Документы на имя Скоробoгатова были в порядке, но слишком он елозил и нервничал. Решили обыскать. Ничего не нашли, но когда Хвостищев возвращал ему шапку, за подкладкой что-то зашуршало. Распороли, а там шифровки на папиросной бумаге. Где взял? К кому нес? Кто таков? С кем связан? У ротмистра кулаки как арбузы. Он быстро вымолотил ответ. Оказывается Скоробогатов был связным, должен был пересечь линию фронта и к утру доставить шифровки к красным. «Показывай, где живешь!» приказал ему Хвостищев. Тут уже подоспела наша контразведка и Скоробогатов, всех их вчетвером, повел к себе. По дороге его спрашивали: «Kак ты можешь успеть, ведь до фронта пятьдесят верст?» А он говорит: «Я к ним на коне…» «Каком коне?» говорит контразведчик. «Bсе они реквизированы для нужд фронта. Не врешь ли, ты паря?» Тут он подводит их к недурному такому двухэтажному домику за штакетным забором, стоящим на обрыве. Сараи там какие-то, но никаких лошадей нет. «Соврал, подлец», Хвостищев ему свой кулак в нос тычет, а тот говорит: «Никак нет» c. В опочивальне оно» с».» Мамонтов еле сдерживался, чтобы не рассмеяться. Казалось он помолодел, морщины на лице его разгладились, а ладони от восторга хлопали по столу. «Вдруг казак, который спроворился раньше всех сбегать в дом, выскакивает на крыльцо, как очумевший; зеньки вытаращены и весь в поту, «Извольте взглянуть, ваше благородие, на второй этаж.» Хвостищев туда, как буря влетает, и лбом своим хряскает в лошадиный зад!» У генерала больше не было мочи сдерживаться и он стал хохотать. Ему стали вторить Берсенев, Шебаршин и все сидящие недалеко от Мамантова, а потом гомерический хохот охватил всех присутствующих. Им здесь было хорошо и весело. На короткое время забыли они свои невзгоды и свое тревожное, сумрачное завтра. «А что же было дальше?» кричали с другого конца стола. «Потом, когда они успокоились,» продолжал Мамантов, «рассмотрели гнедого жеребца, тихо стоявшего в спальне и спокойно жующего сено. Под хвостом его был привязан мешок для, сами понимаете, навоза, а окошко всегда держали распахнутым, чтобы дурной воздух не задерживался. Скоробогатов его три месяца там и прятал и все три месяца к какому-то начдиву Чапаеву на ту сторону фронта записки возил. Задумались контразведчики, что делать? Подменить шифровку и послать Скоробогатова опять за линию фронта? Но ведь не вернется, подлец. Поэтому решено было его расстрелять, а жеребца вернуть в строй. Вот и весь сказ.» Они опять выпили по стопочке смирновской и закусили балыком. «Не хватает нам кадровых офицеров, таких как вы,» посетовал Мамантов. «Трудно им добраться до Дона, чтобы пополнить наши ряды, а теперь и совсем невозможно: все пути – дороги с севера к нам фронтом перерезаны.» Он насадил на кончик вилки оливку и отправил ее себе в рот. «Действительно, как меняются времена,» Шебаршин отложив десертную ложку, промакнул губы салфеткой, «ведь полтора года назад мы в Новочеркасск в вагоне первого класса прикатили.» «Не пробуждай воспоминанья…» замурлыкал генерал, вертя в пальцах пузатый коньячный бокал, который был почти пуст. «Не трое ли вас там было?» Он наставил на собеседника свои осоловевшие глаза. Обед длился уже третий час и строй бутылок на буфетных полках заметно поредел. «Так точно. Юнкер Евтюхов был с нами в купе.» «Евтюхов…» лоб генерала нахмурился. «Тот молодец, который спас ротное знамя. Хотел я его в свой отряд включить, но не орел он еще, а пока что орленок. Придет время и станет таким, как вы. В поход со мной идут лучшие. Дело смелое и отчаянное. Перед этим я с каждым бойцом встретился и по душам поговорил. Многих забраковал. Слабые духом и телом тягот не выдержат; себя погубят и товарищей подведут.» Неожиданно он расправил плечи, выпрямился в кресле и строгим взглядом охватил всех своих офицеров. Глаза его обрели прежнюю проницательность. «А в дело мы идем скоро. Ждите приказа.»