Текст книги "Путь Черной молнии (СИ)"

Автор книги: Александр Теущаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 45 страниц) [доступный отрывок для чтения: 19 страниц]

Дронов осел в нашей колонии, я даже чую, что здесь что-то готовится. Я уже сколько рапортов писал, и начальнику колонии, и начальнику РиОР, чтобы решался вопрос о срочном этапировании Дронова. Но решает это управление, а там почему-то медлят, не захочешь, а подумаешь, специально они, что ли резину тянут, нам здесь на местах виднее, но наши молитвы видимо не в уши управленцам".

Еще одна идея, возникшая у главного опера зоны, не давала ему покоя – это замена всех блатных авторитетов своими людьми. Ему необходимо иметь двадцать Романовых, которые будут работать на него и выполнять сложные поручения. Смысл сходился к тому, чтобы все сборы, производимые блатными по отрядам, контролировались оперчастью и внушительный процент оседал в кармане Ефремова. Если ему удастся выстроить в зоне именно такую цепочку, то скоро он будет контролировать весь общак колонии.

"Так, дальше идет еще разбор одной информации, тоже от Романа,– рассматривал Ефремов еще одно донесение,– столкнулись лбами блатные шестнадцатого и десятого отрядов. Это ж надо! Чуть до драки не дошло. По слухам, кто-то решил припомоить блотяков с десятого и испоганили им робу, а те в свою очередь, пронюхав что-то, решили разобраться с Рыжковым, хотя он во время инцендента сидел в ШИЗО. Опер улыбнулся.– Это мы с Романом разработали план акции и решили столкнуть лбами две блатные семьи, тем более все замешивалось на недовольстве Дронова в адрес Сибирского. Пусть грызутся между собой. Видимо им недоразвитым делать больше нечего, как друг друга опускать, ведут себя, как звери и замашки у них все – волчьи. Попробуй в этом гадюшнике, вылови золотого ужа, враз руку откусят. Заразы,– ругал про себя Ефремов Дрона и всех блатных. – Но разбираться нужно, все отрицательно настроенные осужденные ждут выхода Дронова в зону, чтобы созвать сходку авторитетных зэков. Ни в коем случае не стоит этого допускать. Дронов непредсказуем, что он предпримет в следующий момент? Его слово в воровской среде – закон, а вдруг он решит наказать Сибирских, начнется буза и не дай Бог перерастет в поножовщину. А если грянет бунт? Мне руководство не простит этого, вылечу как пробка из бутылки со своего места, да что там места, с учреждения попрут, и куда я потом? Токарем на завод! В органах трудно будет осесть. Ох, и жизнь собачья у нас – зоновских оперов, скользим, как по тонкому льду, чуть что, и в полынью, выберешься – хорошо, а -то и гляди, под грамотную воровскую разработку попадешь. Сколько оперативников в исправительных колониях погибает, ведь они же – воры эти, своих невольных исполнителей – торпед посылают для убийства. Проиграется какой-нибудь урка, а чтобы его петухом не сделали, ждет своего часа. Скажут ему: "режь" и убьет не задумываясь.

Конечно, если на протяжении многих лет все спокойно, работники администрации теряют бдительность, расхолаживаются так сказать. А вот у нас у оперативников, кроме интуиции еще и информаторы имеются и, чтобы все это сопоставить, нужно поломать голову, откуда ноги растут у этой заварушки. Завтра на планерке у начальника РиОР я обязательно составлю план с режимниками колонии. Я – начальник оперчасти имею оперативную информацию, режимники должны отреагировать, блокировать сходки авторитетов колонии, всех направить в ШИЗО, но без Дрона сборищ не намечается. Тогда что? У Дронова на днях заканчиваются пятнадцать суток, выпускать его категорически нельзя, Кузнецов должен понять, чего может стоить выход вора из изолятора.

Ефремов закурил, он распечатал уже вторую пачку папирос, не замечая, как один за другим вдавливал окурки в провонявшую никотином пепельницу.

Мать честная, за кого приходится переживать! Да будь моя воля, Дронов бы давно уже улетел в крытую тюрьму, а тут приходится с ним цацкаться, – Ефремов почувствовал, как голова начинает побаливать, – нужно принять таблетку, а то к вечеру будет совсем плохо, завтра решу окончательно, как обыграть ситуацию с осужденным Матвеевым и на планерке поставить вопрос о Дронове, и обо всей оперативной обстановке в колонии".

Глава 23

Стычка блатных

Воробей, выйдя на улицу вместе с Сибирским, уже не опасался, что кто-то из братвы шестнадцатого отряда увидит его вместе с Сибирскими. Расклад получился полный и предъявления со стороны блатных своего отряда в том, что он якшается с Сибирским, он не страшился.

То, что Пархатый и Равиль и им подобные считали, якобы пацанов Сибирского приопущенными, так в блатном и воровском мире не дают пощечины тайно, там открыто предъявляют за какие-то действия.

На улице стояло лето, день выдался солнечным, жарким. Они сели на лавочку.

– Санек, хорошо, что ты вовремя пришел, ведь сегодня выходит Пархатый,– начал Леха,– мы с братвой обязательно навестим его и этого долбанного Равиля. Я не верю, что Дрон не разобравшись, дал им добро. Пацаны со всей зоны даже не слышали о том, что мы неправильно ведем себя в отряде. Дрону наговорили о нашей семье не по делу.

– Я слышал, что Дронов коронованный,– сказал Сашка.

– Да, это действительно так, нам маляву заранее подогнали со свободы со строгача (колония строгого режима), правильный он и в хорошем авторитете. Вот только не сходится как-то, чтобы Дрон поощрял беспредел.

– Так выходит, что поставив Пархатого главшпаном, он способствует разгулу.

– Может и так, но чтобы конкретно услышать вора, Дрон должен выйти в зону. Пацаны говорят, что у него на днях заканчивается третья пятнашка (пятнадцать суток). До него здесь правил хороший, авторитетный пацан. Колдун зону держал в справедливости, всегда за беспредел спрашивал со всех, были случаи, когда блатные держали серьезную ответку за свои промахи. На крытке, куда его направили, запросили маляву, чтобы мы обрисовали Колдуна, его по ходу примут там, как настоящего босяка, сюда он уже навряд ли вернется, после отсидки в крытой. Вот бы кого короновать, он по понятиям любому арестанту "стоп в гору выпишет". Отсидел в ШИЗО больше половины своего срока и молва о нем хорошая идет.

– Лех, а что в твоем понимании мужик?

– Мужик? Мужик – мужику рознь. Вся зона на них держится. Мужика уважать надо – это работяга, мы в своем отряде их в обиду не даем, у нас знаешь, как все поставлено, сходил в магазин, посчитал нужным, принес в общак, кто сколько может. Мой отец сидит на строгаче, он всегда по делу обучал и натаскивал меня еще на воле, хотя сам уже третий раз окунулся. Я хочу Санек, чтобы было, как на строгом режиме, все по справедливости. Чтобы босота жила в кайфовых условиях, нужно рогом шевелить, но только не за счет мужиков, они ведь видят, кто в отряде всем заправляет, и к кому за помощью обратиться, если что случись. Ваше счастье, что ночью никто не проснулся, а то лежать бы вам сейчас в санчасти с бирками на ногах, прибили бы вас, одним махом. У меня, как-то бугры прибурели, норму давай устанавливать, мужики к кому пришли? Ко мне. Я буграм сказал, хотите хлеб с маслом есть, и спать спокойно – не борзейте. Поднимутся мужики, я вас защищать не стану, а когда они скопом пойдут, да в руки арматуры возьмут, да еще на грудь грамм по двести примут, что им эта ментовская застава, по кирпичику разберут. А вот у Пархатого в отряде, случись что серьезное, сначала ему и Равилю череп раскроят, а потом сами над собой беспредел учинят, нет там хороших пацанов у руля. Ты знаешь, а ведь с Дрона за косяки, которые отморозки ляпают, могут спросить, не для того он в нашу зону направлен, чтобы бодягу с магерамами разводить. Я все же надеюсь, что он, узнав правду, закатает в пыль Пархатого и Равиля. А если нет, то я наверно совсем не лакшу (не разбираюсь) в воровских понятиях. Но мы будем справедливость отстаивать на свои берегах, этих тварей мы к своей земле не пустим, так что Санек, пацан ты хороший, но не туда попал, тебе одному трудно будет пробиваться в своем отряде. Я тебе совет дам, пока ты там человек новый, собирай вокруг себя костяк правильных пацанов. Пока режимники и кумовья (оперативники) тебе на хвост не сели, присмотрись, мужиков защищай, не давай в обиду. Одного двух отмажешь от нападков этих мразей, тебя зауважают, о тебе и сейчас говорят, как о правильном пацане, но один в поле не воин. Короче, я с вашими буграми перетру (переговорить), чтобы тебя месяц другой к работе не пристегивали, а там сам рули, с деньгами помогу и если что. Санек не жди, когда эта пехота на тебя надавит, иди ко мне, мы с пацанами тебя всегда выручим.

– Леха, на производстве работать, для пацана считается стремным?

– Конечно. Мне отец рассказывал, что раньше в зонах авторитеты не работали. Для них это был вопрос внутренней политики: воры в законе не признавали власть советов, и потому по их понятиям работать на государство – означало предать свою идею. Ты думаешь за что Дрону уже третий раз пятнашку выписывают? За отказ от работы! Его по – другому не чем зацепить, ведь кум Ефрем боится его в зону выпускать, а здесь он на полном основании маринует его в трюме.

– Но это же не справедливо! – возмутился Сашка.

– А ты думаешь, что менты здесь все по справедливости решают? Санек, законы и наши права – это все на бумаге, а на самом деле Совдепия любого недовольного ею сгноит на кичмане.

– Ты тоже недоволен властью? Я имею в виду твои убеждения,– осторожно спросил Сашка.

– Мой дед, Санек, никогда не сидел по уголовной статье, но зато Советы его гнобили по политическим статьям – он на Тамбовщине принимал участие в крестьянском восстании. Наш род оттуда идет, отец мой по – определению считается ссыльным, хоть и был еще пацаном. Если, как ты думаешь, все было бы по закону, то простых мужиков не уничтожили бы Советы в той крестьянской войне.

– И много расстреляли?

– Я тебе так скажу, конечно, это не факт, но отец говорил, что всех восставших потравили на смерть газами.

– Ни фига себе! Разве такое возможно... И тут Сашка вспомнил рассказы своего деда, как в предвоенные годы с их родной деревни десятками увозили арестованных крестьян. Вспомнилась сразу же история об организации "Черная молния", как она боролась с Советами на родной земле. Как в НКВД занимались фальсификацией и незаконно тысячами отправляли невинных людей в лагеря и подводили под расстрельную статью.

– Леха, я понимаю, что ты и Дрон можете по своим убеждениям не работать на Советскую власть, а как быть остальным блатным в зоне? Они – то точно не идейные, а не работают только потому – что не хотят. Мужики ведь ходят на производство, им что-то жрать нужно.

– А ты знаешь, я пожалуй соглашусь с тобой. Нынешняя блоть не способна мозгами принять идейную сторону воров. Они в большей степени нахватались верхушек и, извращая понятия, подминают под себя всю обстановку в зонах. Если Дрон – тот за кого себя выдает, то нас Санек ждут большие перемены.

– Что ты имеешь в виду?

– Мы нашу зону начнем очищать от таких козлов, как: Пархатый, Ворон, Равиль и разумеется от поганых активистов. И если ты примешь сторону истинных пацанов, то твои бицепсы пригодятся в будущем для наведения порядка. Ты где так мастерски махаться научился?

– На воле классической борьбой года три занимался, потом на бокс ходил, а в основном: улица научила, частенько приходилось справедливость кулаками восстанавливать.

– А разве так бывает?

– Бывает, когда толпа на толпу, там времени нет, разъяснениями заниматься.

– Уходи от этих понятий, здесь политика – семеро одного не боятся, не канает.

– Еще как канает,– улыбнулся Сашка.

– А-а! Ты это о Пархатом и его пристебаях, против них тоже надо скопом, одному без толку.

– Да я на свободе старался выходить один на один, но не всегда удавалось.

– Значит ты Санек – баклан (в данном случае – хулиган), по хулиганке больше предпочитаешь.

– Не совсем так. Там, где свои, я еще могу разнять, объяснить, а с соседскими не со всеми получалось. Леха, не называй меня бакланом, мне в свое время люди объясняли, что пацанов так называть не принято.

– Да, есть такое дело, на воле ты баклан, а здесь нет такой масти, есть просто "боец", но ничего, зона из тебя сделает такого дипломата, потом словом бить будешь, а задатки у тебя есть. Больше спрашивай – это не стремно, тебе же в пользу, а уж когда пехота не понимает слов, тогда бей, но не по репе (голова), а по корпусу, как тебя в боксе учили и не при свидетелях, а то из трюма (изолятор, карцер) не будешь вылезать. Ладно,Санек, сегодня жди в гости, мы вечером с братвой этих упырей проведать придем. Да, все хотел у тебя спросить, у тебя братья есть?

– Нет, я один в семье. А что спросил?

– Да есть в тебе, что-то такое,– загадочно улыбнулся Леха,– знаешь, когда полгода в тюрьме просидит человек – это еще не показатель, а ты выходит не по годам смышленый.

– Меня тоже было кому учить, батя мой сидел не раз, порой под хмельком начнет про лагеря рассказывать, а я все на ус мотал.

– А характером ты тоже в него?

– По части драк, видимо в него, но больше я в мать и в деда своего пошел. Мама у меня очень справедливая, а терпения у нее на десятерых таких, как отец хватит, она у меня хорошая.

– Ой, Санек, а у кого из нас матери плохие, мы только здесь начинаем понимать, что роднее и ближе матери, нет человека. На свиданки они, передачки, тоже они. У меня мамка болеет, а все равно возле зоны иногда бывает, не знаю, дождется ли,– грустно сказал Леха, она ведь еще и к отцу на свиданки ездит. Жалко мне ее.

– Тебе сколько еще до конца срока осталось?– спросил Сашка.

– Да фигня – двушка, на одной ноге на толчке просижу,– повеселел Сибирский,– а тебе сколько?

– Четыре с хвостиком еще, здесь на двух ногах придется стоять, на одной долго,– пошутил Санька,– Леха, а как быть с моими, так сказать подельниками с Зелей и Глазуном? Не смогу я их бросить.

– А вот с них и начни. Они пацаны еще не испорченные, разжуй им, что к чему, объясни, кто такие Равиль с Пархатым, и создавай свою семью. Не бойся, ты же Жеке шнопак (нос) развернул, если что и Равилю поправишь, а пацаны тебе будут хорошим прикрытием, тем более вы одной делюгой (дело) повязаны,– засмеялся Сибирский.

Они попращались до вечера, крепким и дружеским рукопожатием. Воробей, не откладывая в долгий ящик решил поговорить с Зелей и Глазуном. Если вечером заварится каша, то ему придется брать сторону Сибирского, а его пацаны из Равилевской семьи окажутся по другую сторону.

"Во! На ловца и зверь бежит",– подумал Сашка, увидев выходящего из отряда Зелю.

– А где Глазун?

– Там в отряде, подушку ухом давит.

– Зеля, зови его, разговор есть серьезный.

– На сколько тысяч?– пошутил он.

– Бери больше, говорю тебе – серьезный.

Через пять минут пацаны собрались на улице и, направляясь к центральному плацу, не спеша, пошли к бане. Там располагался более спокойный закуток, где можно посидеть и поговорить, не боясь быть услышанными.

– Короче, пацаны, рассусоливать не буду, говорю прямо: положение наше незавидное, мы сейчас находимся между молотом и наковальней. Сибирским все известно, темнить не буду, нас троих "круто" подставил Равиль, – пацаны напряглись, слушая, не совсем понятное начало Воробья,– мы за него сделали грязную работу,– серьезно заметил Сашка.

– Но подожди, ведь Равиль все это делал с подачи Дрона,– запротестовал Зеля.

– То-то и оно, что никто не знает всю правду. Братва в зоне осуждает этот наезд, тем более он был не по понятиям: одним словом, стремно все прошло.

Чтобы сразу не ошарашить пацанов своей новостью, Санек решил сначала обрисовать картину в общем, а затем признаться им во всем.

– Равиль по натуре своей – трус и перестраховщик, а Пархатый – беспредельщик и бык без мозгов, но обложив себя такими, как мы, они диктуют условия всем в отряде и кое-кому в зоне. Сегодня вечером выходит из ШИЗО Пархатый, а Леха Сибирский со своей братвой придет спросить с него за ночной инцидент.

Зеля и Глазун еще не совсем поняли, куда клонит Сашка, но с тревогой в глазах продолжали молча слушать.

– Вы понимаете, в какую историю мы влипли? Если Дрон выйдет с кичи и соберет зоновский сходняк, то братва будет разбираться. Сибирские – уважаемые пацаны и как сход решит, так и будет. Пархатый отойдет в сторону и будет продолжать изгаляться в отряде над всеми, а Равиль вывернется. Пострадаем только мы трое, нас обязательно пустят крайними, потому как, никто не захочет взвалить на себя этот груз. Дрон и братва шутить с нами не будут, либо на ножи нас посадят, либо... Ну, сами понимаете,– мрачно закончил Сашка.

– Слушай, а чё теперь делать? Мы же не попрем против Равиля, – тревожно заметил Глазун.

– Я вижу пока два выхода,– продолжал Воробей,– либо мне в изолятор сесть и просить, чтобы Дрон выслушал меня, а там будь, что будет или уйти от Равиля и создать свою семью.

– Как ты себе это представляешь, ты что, к мужикам пойдешь?– изумленно спросил Зеля.

– А мужики, что по-вашему – быдло, или дубины неотесанные? Это вы со слов Равиля и Пархатого судите о них так, как -будто они лучшего не заслуживают. Где вообще уважение! Вы-то сами пришли сюда мужиками, это уже потом определились, кем быть и за кого. Сибирские к своим мужикам относятся по-человечески, у них нет беспредела, а у нас в отряде мужики бесправные, бугры и эти двое им духоту создали. Пацаны, нам надо решить и уйти из семьи Равиля.

– Сань, ты думаешь, чё говоришь, кто ж нас отпустит, нам же блатные весь кислород перекроют!– еще больше запротестовал Зеля.

– Я, наверно в отличие от вас, думаю. Вами сейчас руководит страх и отчаяние, а вы стряхните с себя эту дремоту. Зеля, кого ты называешь блатными? Горелого! Да у него броня во лбу четыре пальца, он только руководимый или все остальные из их семей по-твоему тоже блатные.

– Что ты предлагаешь?– спросил Глазун.

– Сегодня после разбора, мы втроем объявим Равилю о выходе из семьи.

– Сань, да это мужикам хорошо, погрызлись между собой и оттолкнулись друг от друга. Я говорю тебе, нам не дадут.

– Слышь Зеля, хорош труса праздновать, я предлагаю нам создать свою семью. Ну, кто нам запретит? Равиль или Пархатый? – Сашка обвел пацанов взглядом,– я за вас! Сашка протянул руку ладонью вверх,– а вы?

Настал переломный момент. Сашке хотелось верить в этих двух, еще не тронутых зоновской гнильцой пацанов. Первым его ударил по ладошке Зеля:

– А, будь что будет, я с тобой.

Глазун посмотрел на свою ладонь, повертел ею, как бы раздумывая, и тоже хлопнул Саньку по руке.

– Пацаны, я вас никогда не предам, и не брошу в беде, за вас буду стоять горой до конца, главное: вы не думайте, что Равиль и Пархатый – это все. Просто мы будем жить сами по себе, пусть только попробуют натравить на нас своих псов, а нормальных пацанов мы переманим на свою сторону.

– Ладно Воробей, семь бед – один ответ,– сказал Зеля.

– Я хочу вам одну вещь сказать,– обратился снова Санька к пацанам,– я стараюсь вывести нас из-под удара, а потому принял такое решение: навести мосты с Сибирскими пацанами. Я был у них, и они все знают, за нас не переживайте, здесь они нас простили и в случае чего, Лехины пацаны окажут нам поддержку. Это я все говорю к тому, чтобы в дальнейшем между нами не было тайн и недомолвок.

– Сань, как ты решился? Тебя ж могли затоптать,– замотал головой Зеля.

– А потому и не затоптали. Это и есть настоящие пацаны, которые сначала выслушают, а потом уже решают, а не то что наши быки, в начале жути нагонят, прессанут как следует, а потом и деваться некуда, как этим тварям руки лизать. Все братва, вечером все будет ясно, одно скажу, что сегодня мы станем самостоятельными, если что, будем биться, но под этих мразей не ляжем, хороших пацанов в зоне не мало, нас поддержат, нам главное не упасть в их глазах.

Подошел срок выхода с ШИЗО Пархатого, все ждали его вечером. У администрации были правила: забрали нарушителя в шесть вечера – значит через пятнадцать суток он выйдет в тоже время, это также верно, если его посадили первого числа и выйдет он на свободу через пять лет в такой же день.

Воробьев получил козырное спальное место в проходе, где располагалась семья Равиля. Присматривался к окружающим, больше задавал вопросов и внимательно слушал. Он никогда не брезговал посидеть с мужиками – работягами, ему было безразлично, что об этом подумают блатные. Знакомился Сашка быстро, у него был особый нюх на хороших людей: короткий обмен личными данными, где жил на воле, кто друзья и в принципе знакомство набирало ход. Матвей – его земляк, проинформировал своих мужиков, что Сашка парень мировой и с ним можно общаться по-простецки.

Только настороженно Воробьев относился к блатным, хотя его статус и позволял держаться с ними на равных. Пока его считали, просто бойцом: крепким, нетрусливым, отчаянным пацаном, который еще ничего такого серьезного не насобирал в свой жизненный рюкзак, ведь за плечами отсижено всего-то ничего.

Но была в Сашке какая-то своеобразная изюминка, стержень, заложенный в его характере. Может быть, его манера независимого поведения. С работниками администрации он вел себя уверенно, никогда не пасовал и не прогибался, отвечал четко и грамотно. С осужденными шел в контакт легко, в его манере общения просматривались лидерские наклонности. Имел трезвый, справедливый взгляд на вещи. Иногда он казался странным для окружающих, слишком задумчивым, но это не от тоски по воле, а от обдумывания разных ситуаций. Он мог часами проворачивать в голове те или иные комбинации, в этом отношении Воробьев был дотошным, раскладывал все по полочкам, что-то просчитывал и смотрелся он со стороны не по годам смышленым.

Одно обстоятельство не выходило у него из головы, увидев в первый раз Пархатого, он, почему-то решил, что где-то его лицо уже мелькало. Но где? Не мог припомнить. Единственное, что можно было сопоставить, это представить длинные волосы на голове Пархатого. Нужно присмотреться к нему внимательнее, в тюрьме он не мог его встретить, Жека уже четыре года сидит. Нет, почему-то Воробей ассоциировал его встречу именно на свободе и с длинными волосами на голове. Определенно, ему нужно присмотреться к Пархатому.

Сказать, что волновался Сашка по поводу встречи с ним, наверно нет. Но чувство неприязни сохранилось, да и отзывы о нем были не самые лестные. Действительно, когда вечером, помывшись в бане, Пархатый пришел в отряд в сопровождении своих "торпедоносцев", тоже вышедших из ШИЗО, Воробей невольно заволновался и, не подав виду, поздоровался со всеми за руку. Горелый слегка оскалился и отошел в сторону, двое других "крестников" тоже, поздоровавшись с Воробьем, отодвинулись. Пархатый задержал руку Сашки дольше, чем следовало, как бы прощупывая его, но затем резко осклабился и громко произнес:

– Кто старое помянет, тому глаз вон.

Сашка про себя подумал: "А кто забудет – тому два".

– Тем более Сандро, мы с тобой земляки.– и потрепав локоть Воробья, Пархатый пригласил всех в проход. Мужики приветствовали Жеку: кто с натянутой улыбкой, кто равнодушным кивком головы. Не думается, что кто-то из работяг и прочих, был в восторге от освобождения Жеки, тем более слух уже прошел по всей зоне и по отряду, что Пархатый теперь назначен главшпаном отряда. У кого-то мурашки пробежали по телу, а те, кто были в шестерках, вздохнули свободнее, им теперь открывалась зеленая дорога.

Между Равилем и Пархатым вышел краткий диалог:

– Ты обыграл меня с Сибирским, наказав его, а я тебя с местом главного. Пожалуй, мы квиты, – прошептал Жека, нагнувшись к уху Равиля.

Вдруг, сквозь гвалт разговоров, на входе в спальную секцию послышались множественные шаги, и по мере того, как они приближались, шум в помещении затихал. По главному проходу шли заключенные – человек семь. Четко слышался стук каблуков, идущих прямо к проходу Пархатого. Это приближались пацаны из десятого отряда, во главе со своим паханом. Остановившись в проходе, Леха Сибирский кивком поприветствовал собравшихся, он не был намерен раскрывать тайну пацанов, испортивших робу. Вынув из подмышки пакет, он бросил его к ногам Жеки.

– Что это за хрень?– привстав со шконки, процедил Пархатый,– Вы, что себе позволяете, быки приопущенные!

Сибирский, после его слов, сунул руку под куртку, и по всей вероятности взялся за рукоятку ножа.

– А это не только тебе предъява,– дерзко заявил Леха, -а всей твоей пехоте.

На полу лежали пять комплектов робы, сожженных кислотой.

– Я еще не знаю точно, с чьей подачи ваши чемергесы накатили на мою семью, но по понятиям вы должны были собрать сходняк и не вам шакалам решать, кого из пацанов опускать. Я объявляю, что вы затеяли беспредел. – Леха внимательно следил за действиями Пархатого и его быков, но удостоверившись, что те опешили от его решительности, продолжил,– вся братва в зоне вправе выслушать нас, а потом решать по "чесноку" (по – честному).

– Подожди Сибирский, он же в изоляторе чалился, когда на вас наехали,– заступился за Жеку Равиль.

– Да что ты мне мозги полощешь, с вашего отряда замутили беспредел. Пархатый за порядком смотрит, ему и отвечать. Он ткнул пальцем в грудь Рыжкова и продолжил,– мы нормальные пацаны, и требуем к себе уважения, нас поддержат все босяки в зоне, как только мы узнаем, какой псарь натравил на нас свою свору, будет крутой разбор.

Пархатый немного опешил, то ли оттого что Сибирский со своей братвой взял быка за рога, то ли он не понимает на кого замахнулся. Но вот, опережая Пархатого, выступил вперед Равиль и встал буфером между Рыжковым и Сибирским.

– Братва, давайте успокоимся и по разумному разложим все по полкам.

– А с нами, поступили разумно? – не унимался Сибирский, решительно отстаивая свою правоту, – ты в отряде главный! – Он снова ткнул пальцем в грудь Пархатого, – а ведь на тебя братва зоновская может и бочку накатить (обвинить в чем – либо). Сколько ты опустил мужиков в отряде? Ты должен по понятиям разруливать ситуации, прислушиваться к мнению мужиков, а они в свою очередь тебя должны уважать и защищать от беспредела ментовского. Кто за тебя встанет? Пиковину ты в бок скоро заработаешь. Вот выйдет Дрон, мы тебя еще раскачаем,– решительно заявил Сибирский.

– Ну, подождите пацаны,– как можно мягче успокаивал Равиль, – без пахана мы не можем созвать сходняк. На днях в зону должен выйти Дрон, и мы все разберем и улаптюем.

Равиль понимал, что одно брошенное с любой стороны обидное слово взорвет обстановку, и в ход пойдут не только кулаки, но и ножи.

– Вот рассудите сами, зачем Дрон из правильной зоны сюда подкатил? Чтобы у нас было все в пучком и ништяк,– продолжил Сибирский,– но какие бесы воспользовались его временным пребыванием на киче и решили нас раскачать? Мы пацаны правильные и себя в обиду не дадим, соберется сходняк и как братва решит, так и будет, и Дрону придется считаться с нами, мы косяки не пороли и обращаться с нами, как с быдлом не дадим. Я лучше сдохну на сходке, но себя и своих пацанов в обиду не дам и ты мне не указ, – Сибирский слегка отстранил рукой Равиля.

– Вот и добро, вот и ладушки,– уже примирительно произнес Пархатый, чувствуя, что накал проходит,– на сходняке все и порешаем.

"А поджилки-то у Пархатого задрожали,– подумал Сашка,– еще бы, у таких тварей душонка заячья, трусоваты они по жизни, только шестерками, да быками себя обкладывают, за счет их и живут".