Текст книги "Планета призраков"

Автор книги: Александр Бушков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Так вот, Шепсель Гохман и его родной брат в этом увлекательном и доходном бизнесе по праву занимали самую верхнюю ступеньку. Поскольку, в отличие от многих своих коллег по ремеслу, подходили к делу серьезно и вдумчиво. Если другие мастерили невеликие обломочки с отдельными древнегреческими буквами и парой-другой слов, то Гохманы втихомолку нанимали настоящих специалистов по античности из тех, что и денег жаждали, и моральными принципами были не особенно обременены. А потом предлагали клиенту здоровенные плиты с обширнейшими надписями, составленными так мастерски, что ни один ученый не заподозрит дурного. Знаете, что самое смешное? Согласно теории вероятности, некоторые из этих подделок и сегодня как ни в чем не бывало красуются в музеях – судя по скандалам, временами возникающим в серьезных музеях уже в нашем столетии, когда оказываются подделками самые безупречные экспонаты, так оно и обстоит…

Однако к 1894 году и Гохманы вынуждены были свернуть дела: на рынке наступила затоварка. Столько подделок было явлено миру, что спрос и на настоящие древности резко упал. Шустрые брательнички, недолго думая, переключились на ювелирку, благо в близлежащей Одессе было немало отличных ювелиров, опять-таки не обремененных моралью. И на рынок бурным потоком хлынули «античные» украшения…

За год до появления тиары к некоему коллекционеру Фришену из города Николаева пришли опять-таки темные деревенские мужички и, озираясь, рассказали, что нашли клад. Выложили на стол кинжал и корону – то и другое из литого золота, украшенное чеканкой и надписями.

Как уже кто-то проницательный догадался, работали эти мужички на брательников Гохманов, а золотые предметы были трудолюбиво изготовлены в Одессе (быть может, и на Малой Арнаутской). Прибыль получилась смачная: золота на эти штуки пошло рублей на девятьсот, а Фришен выложил пролетариям от сохи десять тысяч.

Вот только директор археологического музея Одессы фон Штерн в два счета доказал счастливому приобретателю, что впарили ему откровенное фуфло…

Ничего удивительного, что вслед за Фуртвенглером о том, что «тиара Сайтаферна» – очередная одесская липа, заявил профессор Петербургского университета А. Н. Веселовский. А пару месяцев спустя фон Штерн на очередном археологическом конгрессе прочитал обстоятельный доклад, который можно было бы озаглавить следующим образом: «Брательники Гохманы и их роль в распространении полного и законченного фуфла».

Так что где-где, а в России с самого начала все прекрасно понимали: если что-то предлагает Гохман – дело нечисто. Но французов и эти новости нисколечко не убедили, и тиара Сайтаферна еще несколько лет красовалась в Лувре на самом что ни на есть почетном месте.

Только в 1903 году разразился настоящий скандал. Некий парижский художник с Монмартра Мажанс печатно заявил, что это именно он семь лет назад смастерил тиару Сайтаферна. За сенсацию ухватились чуть ли не все французские газеты, шум поднялся страшный…

Но буквально через несколько дней в газетах появилось открытое письмо парижского ювелира Лифшица, который уверял, что Мажанс – жалкий уличный мазилка, который просто-напросто хочет сделать себе рекламу, а настоящего создателя тиары он, Лифшиц, видел своими глазами. И никакой это не Мажанс, а натуральный одессит, ювелир и чеканщик Израиль Рухумовский, который корпел над тиарой восемь месяцев, за что и получил две тысячи рублей (по сравнению с прибылью Гохмана – сущие кошачьи слезки).

Это звучало довольно убедительно, и тиару от греха подальше быстренько убрали в запасники, а французское правительство назначило комиссию по расследованию. Ушлые французские журналисты быстренько нашли в Одессе Рухумовского, благо он и не скрывался, а наоборот, подтвердил, что именно он сделал тиару и готов приехать в Париж, чтобы это доказать, если только ему дадут денег на дорогу.

Деньги ему отвалили мгновенно – и скромный одессит, работавший без вывески и патента, объявился в Париже перед суровыми очами правительственной комиссии. Сначала он назвал тот самый старинный рецепт золотого сплава, который, как оказалось, вовсе и не был утрачен. Потом, когда ему предложили показать свое мастерство, тут же, перед членами комиссии, за пару часов отчеканил на золотой пластине одну из сцен, красовавшуюся на тиаре. Принесли тиару, сравнили. Совпадало до мелочей. Учитывая, что тиару Рухумовскому не показывали, это могло означать только одно: фуфло …

Впрочем, Рухумовский с типично одесским благородством и не подумал закладывать Гохманов. Он упорно твердил, что некий «незнакомый господин из Керчи» заказал ему тиару, чтобы, как он объяснил, преподнести в подарок какому-то видному русскому археологу. Рухумовский к тому же перечислил книги, которыми пользовался в качестве источника: «Русские древности» Толстого и Кондакова, атлас древней истории Вейссера, репродукции с того самого щита Сципиона и гравюры с фресок Рафаэля.

Потом Рухумовский рассказал немало интересного парижским репортерам: что именно он сделал золотые «античные» фигурки кентавров, которые Гохманы толкнули одному видному русскому коллекционеру; что именно он смастерил «античный» золотой скелетик, который Гохманы за приличные деньги загнали самому барону Ротшильду, тоже мужичку не промах.

Отдельные горячие головы настаивали, что всю компанию, от Рухумовского до Гохманов, следует немедленно отдать под суд. Но плохо они знали одесситов. Рухумовский упорно твердил, что все вещи делал либо по заказу «неизвестных господ», либо для собственного удовольствия, а что с ними было потом, он не знает и отвечать ни за что не может. Никаких имен он не называл, Гохманов форменным образом вычисляли. Кто продал Ротшильду скелетик? Ах, Гохманы… Кто продавал кентавриков? Они же… Кто продал в Америку «античные» украшения, статуэтки и оружие, которые перечислил Рухумовский? Ах, снова Гохманы…

Но вот дальше-то что? Никто не сомневался, что у Гохманов моментально сыщется своя, самая убедительная легенда. И, в конце-то концов, не стоит забывать, что несметное количество ученых мужей из самых разных стран Европы признало все эти фальшивки подлинными. Получится не судебный процесс, а форменная комедия, куча профессоров и музейщиков будет выставлена на посмешище – а посадить все равно никого не удастся, вывернутся…

И дело потихонечку замяли. «Тиару Сайтаферна» передали из Лувра в музей современного декоративного искусства – чего она вполне заслуживала, поскольку мастером Рухумовский был, что ни говори, классным. Сам он вернулся в Одессу, не приобретя на своих сенсационных разоблачениях никаких капиталов, разве что малость покрасовавшись в лучах славы – и продолжал трудиться без вывески и без патента. Цинично вам признаюсь: эта история наполняет мою душу законной гордостью за наших отечественных умельцев, которые способны и блоху подковать, и выставить дураками кучу европейских ученых профессоров, полагавших себя высшими авторитетами в античных древностях. Как выражался герой одного литературного произведения, простяга-хохол: «А ще кажуть: Евро-опа…»

Вставили фитиль этой Европе наши хваткие одесситы, чего уж там…

А если серьезно – я вам только что подробно обрисовал, как именно Шлиман мог смастрячить золотой клад Приама и прочие свои редкости из драгметаллов. Между прочим, с Одессой связи у него были старые и серьезные – именно через этот город он в свое время переправил массу контрабанды, должен был там знать все ходы-выходы. Многозначительный пример, не правда ли?

Да, вот еще что. Среди «редкостей», обнаруженных Шлиманом в том городишке, который он неведомо с какого перепугу считал Троей, нашлись и топоры из нефрита. Из стопроцентного китайского нефрита. А это опять-таки заставляет отнестись к «открытиям» Шлимана со всеми возможными подозрениями: даже официальная историческая наука, давным-давно примирившаяся со Шлиманом и посмертно допустившая его в свои ряды, настаивает на том, что обитатели древнегреческих городов времен Троянской войны не могли поддерживать никаких связей с Китаем. Если при раскопках обнаруживается китайский нефрит, объяснений может отыскаться только два: либо найденное Шлиманом городище лет на тысячу моложе гомеровского времени, либо Шлиман просто-напросто отыскал эти топоры в какой-то антикварной лавке и простодушно подсунул в раскоп, представления не имея, что они насквозь неправильные …

Вообще-то есть простейший способ разобраться с «кладом Приама», по крайней мере с золотой его составляющей. Дело в том, что золото из разных месторождений имеет каждое свой, уникальный состав примесей, что безошибочно и довольно быстро устанавливается методом изотопного анализа, отработанным и не допускающим ошибок. Достаточно будет, таким образом, подвергнуть изотопному анализу предметы из «клада Приама». Тем более что далеко ходить не нужно – «клад Приама» черт-те сколько лет пребывает в России. Советские войска захватили его в сорок пятом, ценности были вывезены в СССР, правда, это держали в секрете до 1990-го – но вот уже шестнадцать лет как признали открыто, что клад у нас.

Так за чем же дело стало? Результаты анализа могут оказаться весьма интересными, вдруг да выяснится, что золото происходит из тех местностей, с которыми у гомеровских греков опять-таки заведомо не могло быть никаких контактов… Кстати, изотопный анализ – не такое уж и дорогое удовольствие. Зато внесена будет полная ясность.

Ну вот и все о Шлимане. А мы в следующей главе поговорим об очередном призраке, пустышке, мираже, афере века, оказавшейся на удивление живучей вплоть до нашего времени – о так называемой эволюционной теории происхождения человека, которую вот уже полторы сотни лет принято связывать с именем очередного «великого исследователя», мистера Чарльза Дарвина. Это именно что призрак, пустышка, мираж, чисто умозрительные измышления, не подтвержденные никакими реальными доказательствами, что бы там ни твердили иные ловкачи…

Но давайте по порядку.

Глава третья

Обезьяний пиарщик и прочие

Люди, называющие себя атеистами, сплошь и рядом пускают в ход (иногда по невежеству в данном вопросе) довольно дешевую демагогию: любят уточнять, что верующие располагают лишь «слепой верой», а у них, у атеистов, якобы имеются некие твердые «доказательства». Что Бога нет, что человек произошел от обезьяны…

На самом деле, если уж объективно, верят и те, и другие. Только – в разное. Верующий верит, что Бог есть и именно он сотворил человеков. Атеист верит, что Бога нет, а человек неким естественным образом произошел от некоей невообразимо древней обезьяны. Доказательств нет ни у одной из сторон: верующий не в состоянии доказать существование Бога, атеист не в состоянии доказать отсутствие Господа. В общем, вопрос веры, и не более того. Разница только в том, что у верующего есть два шанса после смерти, а у атеиста – один. То есть это он так полагает, что один, но кто его знает, как может обернуться, незнание законов, как известно…

Итак, происхождение человека. Для верующего эта проблема никакой сложности не представляет, поскольку он верит тому, что написано в Библии, Коране или Торе. С атеистом сложнее – то есть ему, бедняге, откровенно труднее. Отказавшись от Бога, он вынужден принимать, поддерживать и защищать существование некоего неосязаемого, неощутимого, прямо-таки мистического монстра под названием Природа. Именно так, с большой буквы, и полагается писать. Неким никому не понятным образом эта самая Природа как-то ухитряется едва ли не осмысленно руководить сложнейшими процессами, в том числе и эволюцией человека из мохнатой и вонючей мартышки, жившей до начала времен. Сплошь и рядом мы сталкиваемся с оборотами: «По законам Природы», «Природа произвела…», «Как предусмотрено Природой…» И тому подобное. Положительно, Природа предстает некоей реальной сущностью. То есть занимает в атеистическом сознании место Бога, поскольку свято место пусто не бывает, а Природа не терпит пустот…

Ну, ладно. Как-то это стало похоже на чисто эмоциональные высказывания, а эмоциям, даже самым благородным, тут не место. Мы с вами прилежно, подробно и старательно постараемся рассмотреть массу серьезных вопросов: как и когда начали думать, что человек не Богом сотворен, а самостоятельно, можно сказать, «произошел» от неразумных животин, кто оформил эти взгляды в стройные гипотезы, какими аргументами и доказательствами пользовался. И, наконец, посмотрим, как у нас сегодня обстоит дело с этими гипотезами и какие имеются доказательства – если имеются, конечно.

Ну что же, двинулись, благословясь?

Впервые идея «небожественного» происхождения человека, пожалуй, замаячила в Европе в 1619 году. Именно тогда итальянский ученый книжник Лючилио (или Лучано) Ванини стал оч-чень осторожненько, оч-чень деликатненько высказывать идеи касаемо того, что человек и обезьяна состоят меж собой в родстве (и вроде бы, насколько можно судить из разноречивых сообщений, так и говорил: мол, человек произошел от…)

Со стороны итальянца было большой ошибкой высказывать подобные идеи именно во французской провинции Тулуза. В самом Париже, может, и обошлось бы – мегаполис привык к разным чудакам и оригиналам, которым тогдашние вельможи любили малость покровительствовать, потому что это считалось стильным. Но Тулуза несколько столетий была гнездом всевозможных ересей и сатанинских сект, так что тамошняя инквизиция держала ухо востро и голубиным нравом не отличалась. Книжника как следует порасспросили, откуда он набрался сих опасных сказок и кому их еще рассказать успел, а потом при большом стечении народа, обожавшего подобные зрелища, примотали к столбу на площади. Обложили дровишками, пришел палач, похмыкал, покрутил головой:

– Облизьяны, говоришь? Хых, интеллигенция, вечно вас куда-то не туда заносит…

Чиркнул спичкой о подошву и подпалил дровишки вместе с болтливым итальянцем. Народ одобрительно покрикивал и пихался, чтобы пролезть туда, где лучше видно. Идея родства с обезьяной умами как-то не овладела. Лишь через сто с лишним лет в той же Франции завелся другой мыслитель, на сей раз коренной француз и даже дворянин Жюльен де Ламетри, обладатель ученой степени по медицине и отставной военный хирург. Он, тоже довольно осторожненько, стал высказывать мысль, что между низшими формами жизни (каковыми он полагал не улиток и амеб, а растения) есть некоторая, как бы это выразиться, мадам и месье, преемственность…

Вот только развивать эту идею он не стал, поскольку заболел каким-то психическим расстройством и написал толстенную путаную книгу под названием «Естественная история души», где ставил во главу угла не Бога, а «психические явления». Книга эта вызвала нешуточный скандал, и ее сожгли по приговору суда – но автора заодно не прихватили, потому что времена уже были относительно либеральные. Ламетри стал придумывать новую философию, по которой единственным путем к счастью был атеизм, а смысл существования человека исключительно в том, чтобы наслаждаться жизнью (причем человека он считал чем-то вроде машины). В конце концов философ принял яд и умер, чем, на мой взгляд, изрядно опаскудил собственное учение: ведь покойник, согласитесь, не может получать от жизни никаких удовольствий…

Примерно в те же времена (1735 году) шведский ученый Карл Линней напечатал свою знаменитую книгу, где разработал систематизацию растительного и животного мира, ту самую, которой практически без изменений пользуются и сегодня: род, вид, класс, семейство… Именно Линней, устроив особый отряд «приматов», или «князей животного мира», включил в него человекообразных обезьян и человека.

Но на этом и остановился. Линней, сын пастора и сам человек верующий, на вопрос «откуда все взялось?» отсылал вопрошающего к Библии. Он писал: «Новые виды теперь не возникают», а далее: «Столько существует видов, сколько их создано бессмертным Существом».

В 1791 году некий Петурс Кампе тоже высказывался о родстве человека и обезьяны, но никакого следа в Большой Истории не оставил. Так оно и шло долгие десятилетия: кто-то что-то шокирующее высказывал, не обретя аудитории, помаленьку забывался…

Настал девятнадцатый век. Поплыли, дымя, пароходы, замаячили в небе воздушные шары, затрещал электрический телеграф, паровозы поехали, вольнодумство распространялось по всей Европе устрашающими темпами, ученые в массовом сознании стали примерно тем же, что шаманы у первобытных племен – были овеяны прямо-таки суеверным уважением и почтением…

Добром это кончиться не могло. И не кончилось. Самые смелые начали потихоньку конструировать историю планеты Земля, которая уже не укладывалась в «шесть библейских дней творения». К тому времени уже извлекли из земли немало костей ныне вымерших животных. И стали задумываться: а почему они, собственно, вымерли? Что их, бедолаг, сгубило?

В смертном бою схлестнулись две теории. Одна называлась катастрофизмом, и ее отстаивал знаменитый французский ученый Кювье, писавший: «Поверхность нашего земного шара была жертвой великого и внезапного переворота, давность которого не может быть значительно позже, чем пять-шесть тысяч лет; в результате этого переворота опустились и исчезли страны, населенные до этого времени людьми и наиболее известными видами животных».

Отсюда следовал достаточно простой вывод: мир, каким мы его знаем сейчас, существует совсем недолго, те самые пять-шесть тысяч лет, со времен того самого Великого Потопа, о котором говорит Библия. Кювье, как и Линней, был человеком верующим и опровергать Библию вовсе не собирался.

Против этой теории выступали так называемые «плутонисты», учившие, что никаких крупных катастроф на Земле не случалось, а все изменения происходят очень медленно, очень постепенно.

Разногласия меж этими двумя лагерями, если посмотреть в корень, не имели ничего общего с благостными поисками научной истины. Тут уже была сплошная идеология. Поскольку «катастрофисты», получалось, были защитниками Библии и «отживших» взглядов, на них с превеликим воодушевлением накинулась публика определенного сорта: всевозможные вольнодумцы, атеисты, «прогрессивно мыслящие» и прочие либералы. Научная истина никого, собственно, не интересовала: «передовые мыслители вышли на бой с церковниками – какая уж тут истина и объективность, если следует крепенько приложить „отсталым“ вроде Кювье… Так что линия разграничения пролегла четко. Ты за Кювье? Значит, ретроград, консерватор и поповский прихвостень. Ты против Кювье, за „плутонистов“? Ах, какой ты передовой и прогрессивный, друг!

Жорж Кювье

Кювье считал, что в результате катастроф целые виды животных исчезали начисто. Ему возражал профессор Ламарк (по происхождению из знатного дворянского рода, восходящего к крестоносцам, но ставший после свержения во Франции монархии заядлым революционером – подобных метаморфоз с дворянами происходит множество, Ульянова взять…) Именно он, собственно говоря, задолго до Дарвина и сформулировал теорию о происхождении человека от той самой доисторической обезьяны. По Ламарку, в незапамятные времена какое-то из обезьяньих племен ни с того ни с сего расхотело жить на деревьях, слезло на землю и стало учиться ходить на двух ногах. Вдруг. От чего-то. Взяло и слезло, взяло и пошло. Освободившимися верхними конечностями, то бишь руками, эти обезьянки стали делать себе разные орудия, а благодаря «упражнениям гортани, языка и губ» как-то ненароком развили членораздельную речь. И получился человек. Почему же другие животные не развились в нечто разумное? Да потому, учил Ламарк, что они были «жалкие и запуганные, они часто вынуждены были обращаться в бегство и прятаться». А речь не развили потому, что не могли сообщить сородичам ничего интересного. Честное слово, это не я что-то извращаю или окарикатуриваю, это сам «великий» Ламарк так писал. Получите без пересказа: «Глазам животных – будь то собака или кошка, лошадь или медведь и т. д. – природа не открывает ничего чудесного и ничего любопытного, словом, ничего, что могло бы их интересовать, за исключением тех предметов, которые служат непосредственно их потребностям или их благополучию». А следовательно, и речь развиться не может, и передние конечности в руки не превратятся. Остается вопрос: что же такого «чудесного и любопытного» полумистическая Природа предъявила тем обезьянам, что ни с того ни с сего слезли с деревьев? Чем «заинтересовала»?

Ответа на этот вопрос не ждите: наука его до сих пор не отыскала, предпочитая с умным видом талдычить, что так, мол, «устроила Природа»…

Ничего удивительного в том, что труды Ламарка стали для «прогрессивно мыслящего» народа тем же, что Библия для верующих. А тут еще подоспел английский геолог Лайель, который камня на камне не оставлял от Кювье и утверждал, что в истории Земли не было ни единой крупной катастрофы – все изменения происходили медленно, практически незаметно…

По теплым морям плыл кораблик английского военно-морского флота под названием «Бигль», то есть «Гончая», а в одной из кают сидел молодой человек в цивильном и взахлеб читал Ламарка с Лайелем. И никто еще не знал, что из этого получится.

Звали молодого человека Чарльз Дарвин, по меркам того времени, первой половины девятнадцатого столетия, он, безусловно, был джентльменом и происходил из хорошей семьи. В частности, был внуком знаменитого британского ученого, которого иные циники именовали чудаком. Дедушка Эразм считал, что время от времени нужно ставить совершенно безумные эксперименты – а вдруг что-нибудь интересное получится?

Забегая вперед, скажу, что ни разу ничего не получилось. Но дедушка Эразм старался изо всех сил. Он, например, часами простаивал перед клумбой с тюльпанами, старательно играя им на трубе – а вдруг что-нибудь интересное выйдет?

В других странах подобных субъектов называют разными словами без особой деликатности – но в доброй старой Англии принято выражаться иначе: «Несколько эксцентричный джентльмен, знаете ли…»

Знаменит дедушка Эразм был прежде всего как острослов, дамский угодник и изобретатель забавных механических приспособлений. Так что «ученым» его именовали главным образом для того, чтобы сделать приятное джентльмену. Его сын наукой не особенно интересовался – он попросту был хорошим и популярным (а значит, и небедным) врачом. И сына Чарльза тоже предпочел бы видеть не сомнительным «ученым» (насмотрелся, надо полагать, на забавы собственного папаши Эразма), а обладателем какой-нибудь солидной профессии, способной принести хороший доход. Как легко догадаться, таковой ему (и совершенно справедливо) представлялась медицина. А потому он отправил юного Чарльза в Эдинбургский университет, на медицинский факультет.

Это учебное заведение было солидным и выпускало хороших специалистов – кстати, именно его закончил Артур Конан Дойл. Однако, как всегда водится, университет предоставлял великолепные возможности для тех индивидуумов, что всерьез учиться не собирались, а предпочитали проводить время в развеселых забавах (что блестяще изобразил тот же Конан Дойл в романе «Торговый дом Гердлстон», где герои, нерадивые студенты, несомненно, списаны с натуры).

Через два года учебы стало совершенно ясно, что врачом Чарльзу никогда не бывать: медициной он совершенно не интересовался, лекции не посещал, экзаменов не сдавал, анатомический театр обходил десятой дорогой. Он, правда, активнейшим образом участвовал в работе студенческого Плиниевского естественно-исторического общества, но Дарвина-старшего это-то как раз категорически не устраивало. Можно представить, как он гневался, узнав, что сын делает в данном обществе разные эпохальные открытия: то обнаружит, что некие шарики, которые принимали за водоросли, на самом деле – яйца пиявок, то, изволите ли видеть, открывает, что у мелких водяных рачков-мшанок есть реснички… Это, конечно, хорошо, но какое имеет отношение к учебе на классного врача?

То ли природная лень была причиной безделья и пренебрежения науками, то ли… Уже в наше время вышла парочка серьезных исследований, написанных профессиональными психиатрами, которые недвусмысленно писали, что у Чарльза уже в молодости были серьезные проблемы психического характера. Оба автора, и доктор Хаббл, и доктор Альварес, считают, что дело тут в тяжелой наследственности: дедушка Эразм, как мы помним, был изрядным чудаком, да вдобавок покончил жизнь самоубийством, отец страдал повышенной возбудимостью, брат часто жаловался на «умственное переутомление, слабость и провалы памяти». По линии матери тоже обстояло не лучшим образом: две ее родные сестры отличались чудачествами, а брат страдал приступами депрессии, «почти неотличимыми от безумия». Одним словом, темная история. Что там творилось в голове молодого Чарльза, в точности до сих пор не известно…

Чарльз Дарвин в молодости

В общем, Чарльз баловался естественными науками, поигрывал в карты в веселых компаниях, увлеченно охотился, путешествовал, ухаживал за будущей женой – за чем с возрастающим неодобрением следил суровый отец. Дело было не в деньгах, их у Дарвина-старшего было достаточно, чтобы оставить сыну немаленькое наследство. Но мучило его именно то, что легкомысленный сын так и останется без «надежной професии» и проведет жизнь праздным гулякой.

Финал оказался предсказуемым: меж отцом и сыном состоялся весьма серьезный разговор, в ходе которого была выдвинута идея: а не стать ли Чарльзу священником? Тоже неплохая профессия…

Подумав, Чарльз согласился и вскоре оказался в Кембриджском университете, в его «Коллегии Христовой» – то есть на богословском факультете. Нужно уточнить, что в Бога он к тому времени не верил совершенно. Один из его товарищей по колледжу вспоминал впоследствии, что однажды меж ними произошел примечательный разговор о выбранной профессии: «Дарвин спрашивал меня, мог ли бы я ответить утвердительно на обращенный к посвящаемому вопрос епископа: „Верите ли вы, что вы внутренне подвигнуты Святым Духом…“ и т. д., и когда я ответил, что не мог бы, он сказал: „Я также не мог бы и поэтому не могу сделаться духовным“.

Тем не менее, пройдя полный курс обучения, Чарльз через три года сдал соответствующие экзамены и получил степень бакалавра богословия.

Таким образом, наш драгоценный мистер Дарвин – не более чем самоучка. Классический английский джентльмен, имевший некое хобби: одни пили херес и гоняли лисиц с гончими, другие играли тюльпанам на трубе, третьи баловались со смазливыми служанками. Кто-то обозревал звездные небеса в телескоп, кто-то делал модельки кораблей. Ну, а Дарвин баловался науками. Посему вполне логично, что любой другой самоучка (вроде меня или еще какого-нибудь циника, не привыкшего гнуться перед дутыми авторитетами) имеет полное право разбирать по косточкам труды Дарвина, а также критиковать их в хвост и гриву. Поскольку это будут не более чем разборки меж дилетантами, ни один из которых не получил никакого специального образования и профессиональным ученым не является.

И Эдинбург, и Кембридж Дарвину, собственно, не дали никакой научной базы для его последующей деятельности. О чем он сам писал достаточно недвусмысленно: «Три года, проведенные в Кембридже, были так же потеряны мной в смысле академических занятий, как и годы, проведенные в Эдинбурге и в школе». Так-то…

Итак, с Кембриджем покончено… Однако новоиспеченный бакалавр богословия доставлял отцу лишь очередные неприятные эмоции. Священником он, это было ясно, становиться вовсе не собирался, так что три года обучения на богословском факультете, собственно, пошли псу под хвост. Какие сцены разыгрывались меж доктором и сыном, в точности неизвестно, но нет никаких сомнений, что строгий батюшка, отличавшийся, как мы помним, повышенной возбудимостью, в выражениях не стеснялся. Легко представить, что говорят родители в таких случаях, в любой стране это звучит одинаково:

– Что, и дальше будешь дурака валять? В твои годы пора бы и определиться в жизни. Доходили до меня слухи о твоей развеселой жизни в Кембридже…

Что-то вроде этого определенно звучало. Крыть было нечем. Дарвин сам писал впоследствии: «Время моего пребывания там (в Кембридже. – А. Б.) я считаю потерянным и даже более чем потерянным. Моя страсть к стрельбе, охоте, а за отсутствием ее к прогулкам верхом по окрестностям сблизили меня с кружком любителей спорта, между которыми были молодые люди прямо распутные и невысокой нравственности. Мы часто собирались вместе обедать; конечно, на этих обедах бывали люди и посерьезнее, но частенько мы пили не в меру, а затем следовали веселые песни и карты».

Кстати, любителям клубнички вовсе не следует на основании этих признаний считать, что Дарвин и его компания не вылезали из местных борделей: в те патриархальные времена «распутство» и «невысокая нравственность» сплошь и рядом означала лишь то, что молодые люди хлебали виски с пивком не из мелкой посуды, а потом орали песни после полуночи, будоража покой мирных обывателей. Хотя, несомненно, и девочки в той или иной степени присутствовали…

В общем, Чарльз очутился в подвешенном состоянии: священником он становиться не хотел категорически, но и не представлял, судя по всему, чем ему, собственно, теперь заниматься.

И тут обнаружился счастливый случай. Военный корабль «Бигль» под командованием капитана Фиц-Роя отправлялся в двухлетнее плавание к берегам Южной Америки, островам Южных морей и Индийскому архипелагу – экспедиция с сугубо научными целями, как было объявлено. Капитан искал толкового натуралиста, который согласился бы участвовать в экспедиции бесплатно. Одно немаловажное требование: поскольку жить этому натуралисту предстояло в капитанской каюте и, в общем, быть еще и товарищем по путешествию (наподобие попутчика шофера-дальнобойщика с хорошо подвешенным языком), то этот натуралист должен быть непременно настоящим джентльменом.

У капитана и Дарвина нашлись общие знакомые среди кембриджских профессоров, они Чарльза и рекомендовали – а он с превеликой охотой ухватился за эту возможность: два года научных занятий в отдалении от папеньки… Благодать!

Правда, при их первом знакомстве капитан Фиц-Рой испытал сильные сомнения по поводу предложенной ему кандидатуры. Нет, он не сомневался, что мистер Дарвин – настоящий джентльмен, но вот носик у него подкачал… Бравый капитан был ярым сторонником тогдашних модных теорий с мудреными, ныне совершенно забытыми названиями, гласивших, что характер и качества человека непременно отражаются на его внешнем облике. Так вот, нос у молодого мистера Дарвина был какой-то… не особенно и внушительный, этакой пипочкой. По глубокому убеждению капитана, люди с такими носишками не обладают ни должной энергией, ни решимостью, ни другими полезными для твердого британца качествами. Так что капитан едва Дарвину не отказал. Как в этом случае сложилось бы будущее Дарвина и его эволюционной теории, сказать трудно. Вполне возможно, что Дарвин так и остался бы «джентльменом с хобби»…