Текст книги "Красноармейцы"

Автор книги: Александр Исбах

Наш подарок к тринадцатому МЮДу

Из выпущенных двухсот командиров сорок было комсомольцев, которых воспитала наша комсомольская группа, которые шли в роты не только младшими командирами-строевиками, но и хорошими, крепкими, понимающими общественниками. И эти сорок комсомольцев были нашим подарком международному юношескому дню.

4 сентября было торжественное собрание комсомола полка, посвященное МЮДу. Собрание притихло, чутко вслушиваясь в слова докладчика. Перед глазами комсомольцев полка проходили картина за картиной.

Вот первый МЮД. Вот демонстрация с яркими, горящими ненавистью к войне знаменами. Вот вдохновенно говорит Карл Либкнехт. Вот градом пуль встречают демонстрацию, и падают, окрашивая алою кровью землю, молодые рабочие. Польша – Бодвин и Энгель. Далекие китайские поля – маленький Чен весь в крови.

Вот стремительней понеслись картины. Советский союз. Комсомольский поход. Тысяча пионеров в красноармейских шлемах идут в наступление.

Внимательно слушает притихшее собрание.

Конец речи. Оборвалась картина. Аплодисменты.

Из зала плывут записочки – послать письмо китайским комсомольцам. Предложение единодушно принимается. Слово берет оторг[14]14
  Ответственный организатор полкового комсомольского коллектива (по-гражданскому – секретарь ячейки).


[Закрыть] Карманов.

– В день МЮДа, – сказал он, – мы выпускаем из школы сорок младших командиров-комсомольцев. И это наш подарок МЮДу. Сорок крепких бойцов-командиров – неплохой подарок комсомола. Наш подарок МЮДу – живой подарок – покажет нашу силу и нашу готовность в любой момент стать на защиту нашей страны и свободного празднования в ней мирового дня комсомола.

Кончил оторг под шумные хлопки.

А на вечере самодеятельности, который был устроен после собрания, по-старому гремел шумовой оркестр, и Степа Кироков под гармонь откалывал новые частушки.

 
Эх, я с этаким талантом
удивлю советский мир.
Был вчера еще курсантом,
нынче бравый командир.
Веселитеся, ребята!
Эх, гармошка весела!
Подвела меня граната,
но винтовочка спасла.
Выйду я перед народом.
– Ай да Ваня, ай да ну!
Вышел в роту помкомвзводом,
три угольничка воткну…
Что за парень – удивление,
срежет выправкой одной.
Будет в роте, без сомненья,
самым бравым старшиной.
Нынче каждый стал веселым,
все ребята хороши,
и начальнику полкшколы
шлем спасибо от души…
 

Последние дни школы

Не было больше курсантов школы. Были младшие командиры. Через несколько дней расходились они по ротам, чтобы подготовить все к приему нового пополнения, которое они будут обучать, как обучали год тому назад их самих. Ребята очень гордились своими треугольниками в петлицах.

Симонов сразу после экзаменов был мобилизован для организации ленуголков на призывных пунктах и пропадал там целые дни. Степанов, Шипов и некоторые другие комсомольцы поступили в нормальную школу среднего комсостава. Понемногу наши активисты брались за самостоятельную работу.

На последнем партийно-комсомольском собрании прочли мы с Ваней Фуражкиным отчетные доклады и простились с ячейкой. После нас многие ребята говорили о том, что дала им ячейка, как выросли они за время учебы в школе.

Расходились ребята по ротам. Школа распускалась, и готовился набор в новую школу. Одна особая команда оставалась последние дни для подготовки к выпускным экзаменам.

Последний раз собрались мы в комнате ячейки: Ваня, я, Гостинницев, Симонов, начальник Диванов, Миронов – старый школьный актив, сроднившийся за этот год. Только в углу не писал стенгазеты Федька Чернов. Окончилась стенгазета. Долго сидели мы в этот вечер в ячейке, перебирали события пролетевшего года, говорили с любовью о тех прошедших днях, когда с большим трудом строили мы нашу военную учебу. Были и рытвины и ухабы, но больше было хорошего, о чем всегда будешь вспоминать как-то по-особенному тепло…

Две делегации

Экзамены особой команды все приближались. В промежутки между зубрежкой ходили мы в экскурсии на фабрики и заводы. Правду говоря, больше выбирали мы такие, где полакомиться можно было. Вспомнили мы, что во время похода с союзом пищевиков, приглашали они нас к себе в гости.

…Был тогда поход. Настоящий поход – с боями, атаками, пальбой из винтовок. Только форма чудная была у бойцов. Вместо шлемов красноармейских – кепки и… красные платочки.

Батальон союза пищевиков наступал на противника, засевшего близ Мытищ. Высылалась разведка. Выставлялись дозоры. Зорко глядело вдаль охранение. Все было как в настоящих боях. Только изредка прорывался такой предательский демаскирующий смех и звенел и рассыпался в утреннем воздухе. Но что было делать командирам, когда так хорошо было это утро и когда так заразительно смеялись бойцы в красных платочках.

Это было несколько недель тому назад. Боевая страда. Боевые встречи. Поход. А сегодня на фабрику «Большевик», где за длинными столами и у машин мирным трудом занимался боевой батальон, сегодня в район расположения батальона пришли гости. Бывшие командиры времен того недавнего и памятного похода – курсанты полка – пришли навестить своих бойцов, пришли посмотреть на них в мирной обстановке. Не было винтовочной пальбы, не было разведки и дозоров. Из комнаты в комнату мирной делегацией экскурсантов ходили командиры.

Мерно стучали машины. Ползли из холодильников ровные шоколадные плитки, бурлило молоко для конфет, а за столами быстро-быстро работали бывшие бойцы в красных и белых платочках. Порой вскакивал какой-нибудь разведчик в косынке или помкомвзвода с длинными ресницами и радостно приветствовал своих бывших командиров.

В коридоре неожиданная встреча – делегация немецкого союза молодых фронтовиков прибыла на фабрику.

Удивительная встреча! В коридоре фабрики столкнулись бойцы Красной армии с германскими молодыми бойцами. Хоть и с трудом понимали друг друга, а сговорились. Говорили и о походе и о комсомоле, много о чем говорили на фабричной лестнице.

Был перерыв. На лестницу высыпали рабочие и работницы и тесным кольцом окружили нашу группу. И в кольце красных платочков и белых халатов пищевиков особенно ярко и рельефно вырисовывались две фигуры: рослого курсанта со значком отличного стрелка на груди Володи Нахимова и молодого германского фронтовика со значком КИМа на фуражке. Два бойца вели жаркую беседу.

Два депутата

Приближалась десятая годовщина Октябрьской революции. Представители мирового пролетариата съезжались в Москву на конгресс друзей СССР. Ветром мировой революции повеяло у нас на полковом дворе.

Делегации всего мира посетили наш полк. И мы увидели французских фронтовиков в каскетках с советскими юбилейными значками, увидели немецких рабочих, представителей пролетариата Пруссии, Саксонии, Тюрингии. И рядом с плотной коренастой фигурой Вайяна Кутюрье шагал маленький, смуглый, живой, как ртуть, представитель африканских риффов.

О, мы много читали о героической борьбе риффов. Мы хорошо помнили о борьбе за свободу марокканских племен. И потому все с особым вниманием всматривались в маленького африканца. Ахмед-Хассан Маттар первый раз был среди красноармейцев. Горячей речью приветствовал представитель риффов наш полк.

Мы показывали наши казармы, наши кабинеты и клуб дорогим гостям. Интересовал их и наш быт и учеба. И особенно – взаимоотношения с командирами.

Случилось так, что на кухне в этот день дежурил депутат райсовета Сасаров. Когда мы пришли на кухню, он стоял за широким столом и резал хлеб.

– Вот наш депутат районного совета, – познакомили мы Сасарова с делегатами.

– А, хорошо, – сказал Вайян Кутюрье, – я тоже депутат… французского парламента…

И два депутата, Иван Сасаров – отделком полковой школы, и Поль Вайян Кутюрье – редактор центрального органа французской компартии, пожали друг другу руки над большим столом в кухне третьего батальона.

В химкабинете, у витрины, где показано было действие иприта, рассказывал Вайян Кутюрье, как много дней на фронте, в дни кровавой бойни, подвергались они, французские солдаты, газовым атакам.

– О, вы мне не должны объяснять, что такое иприт…

Я это хорошо знаю, изучил на практике.

Немцы, французы, австрийцы, голландцы, англичане – делегаты мирового пролетариата, приехавшие на великий юбилей, – перемешались сейчас с красноармейцами. Они ведут жаркие беседы на незнакомых друг другу языках. И понимают друг друга. Понимают с полуслова, понимают смысл, не зная слов. Недаром же так жарко наседал на командира полка маленький африканец, говоря о том, что он хочет поступить в Красную армию, чтобы научиться лучше воевать за мировую революцию.

Познакомили мы наших делегатов и с нашим членом правительства Цыганковым.

Были среди делегатов и некоммунисты. Один старый французский социал-демократ долго выяснял, на скольких языках разговаривает этот член правительства, и был весьма удивлен, узнав, что только на русском.

Другие, отводя нас от командиров, выпытывали, где у нас карцер, и никак не хотели верить, что у нас нет никакого карцера.

– Пусть капитаны выйдут, – говорили французы. – Тогда вы скажете нам. – «Капитаны» выходили, но мы ничего нового и без «капитанов» не могли сказать о несуществующем карцере.

Молодые французские фронтовики менялись с нами карточками, давали адреса, просили писать им.

Уже уезжая, увидев на карауле в воротах марийца Саликаева, Вайян Кутюрье заинтересовался им и долго беседовал с нами о быте национальных меньшинств в Красной армии. Саликаев молчал и весело скалил зубы. Разговаривать часовому не полагалось.

Красочным, ярким пятном промелькнула встреча делегации. И опять будни: продолжались экзамены. Волновались ребята, многие путались, но в общем все сошло благополучно. Выдержали экзамен почти все. Только трое самых больших бузотеров команды срезались на политграмоте… Пролез даже Капернаут…

Через два дня опубликован был приказ по полку. На плацу перед казармами был парад. Был объявлен приказ о производстве пятидесяти курсантов особой команды в командиры взвода рабоче-крестьянской Красной армии. Были приветствия. Говорили командиры. А потом неожиданно подъехал автобус. Международная женская делегация прибыла на наш праздник. Приветствия командиров сменились приветствиями на немецком, французском, английском языках.

Торжественный обед был совсем необычным. Говорились речи, играл оркестр, качали товарищей. Главное – не было никакой натянутости. И когда за нашим столом завженотделом ЦК английской компартии товарищ Бет Тернер разливала суп, казалось, что мы в большой семье, и совсем родными казались эти шотландские, саксонские и марсельские работницы. После обеда состоялся вечер, последний наш вечер в полку.

Казалось, будто мы давно были знакомы с нашими гостями. Недаром на груди делегаток красовались красные звезды из наших шлемов и знаки за отличную стрельбу, а на наших гимнастерках рубиновым огнем переливались звездочки, полученные взамен от делегаток.

В конце вечера делегатки вышли на сцену, одна за другой полились песни на английском, французском, немецком языках. Потом встал весь зал, и на разных языках, под звуки оркестра, загремел мировой рабочий гимн.

Громче всех пели пятьдесят новых командиров.

Последние дни

Ровно год назад пришли мы в полк. День за днем все креп наш коллектив, теснее становилась наша красноармейская семья.

За этот год научились мы быть настоящими бойцами, командирами Красной армии. Много тяжелого было в этих прошедших днях. И морозы, когда сталь винтовки жгла руки, и тяжелые походы, когда изнывали мы от жары под тяжестью походной нагрузки и шагали десятки километров через леса и болота. Но больше было хорошего. Было сознание силы, крепкого, стального армейского коллектива, в котором мы все научились, как нужно уметь сражаться за нашу родную советскую страну.

Многому, очень многому научила нас армия. Научила всех. От надменного инженера Адзанова, который понял, что значит подчинять свою волю воле коллектива, до марийца – крестьянина Саликаева, ставшего развитым сознательным борцом, понимающим, за что он борется.

Последний раз перед уходом из полка четко отбивали мы дробь шагов на параде десятилетия великого Октября.

Вечером мы прощались с полком. Мы прощались с командирами, с начальником особой команды Михайловым, с политруком нашим Горовским, со строгим и внушительным Ильиченко.

Там, в полку, оставались еще товарищи наши, кончившие полковую школу и дослуживающие второй год младшими командирами. По-братски целовались мы с Симоновым, Цыганковым, Сасаровым, друзьями, с которыми вместе шагали по путям армейского года. А потом прощались друг с другом. Уезжали в совхозы для большой и сложной работы Гостинницев и Реголов; на работу в уезд уезжал Ваня Фуражкин. Опять на прокурорский пост отправлялся наш любимый Капернаут, милый и хороший, товарищ, с которым так сроднились мы за этот год. В Москве оставался я, Федька Чернов, Степа Кироков и многие другие.

Обменялись мы адресами, обещали писать. И крепко жали напоследок друг другу руки. Этот год сильно спаял нас, и потому грустно было разлетаться во все стороны.

Последнее напутственное слово сказал командир полка. В последний раз Ваня Фуражкин отвечал от нашего имени. Мы обещали не терять связи с полком, всегда помнить, что мы являемся и в запасе его бойцами, его воспитанниками.

Открылись широкие железные ворота. Еще раз мелькнуло лицо первого командира нашего, Утина… Он махал нам шлемом – такой же, как тогда, год назад, маленький, с огромном наганом у пояса.

Шумной гурьбой высыпали мы на улицу с сундучками. С этого момента перестали мы быть военными и становились вольными гражданами. Каждого из нас ждала своя привычная, большая и сложная работа. Каждый из нас, выходя в этот вечер из казарменных ворот, думал о таком большом-большом прожитом армейском годе. Каждый вспоминал о нем с теплым чувством… И то, что было в прошедших днях плохого и тяжелого, бледнело перед тем хорошим и нужным, чем были наполнены наши дни на путях прошедших армейских месяцев.

На Серпуховской площади мы последний раз пожали друг другу руки и разошлись.

Весь город был залит огнями. Толпы народа на улицах. Московский пролетариат справлял великий праздник десятой годовщины Октябрьской революции.