Текст книги "Красноармейцы"

Автор книги: Александр Исбах

С оркестром в атаку

После боя мы отступили в лесной район. Днем осматривали лесные дороги на случай отступления. Здесь, в лесу, должны были мы принять еще один бой.

Ночной бой в лесу, где так легко оторваться одному от другого и потерять своих, – это один из самых сложных боев.

Мосты через реку были условно взорваны. На самом деле они, конечно, были целы, но по заданию считались взорванными. Эта условность служила предметом многих разговоров. Примерно, не хватало у нас лишней батареи, мы обозначали ее условно. И неприятель, попадавший под ее огонь, считался выбывшим из строя.

По поводу этой «условности» у нас в походной газете даже была напечатана юмореска:

 
Командовал армией Дыркин-герой,
врагов покорял, но бескровно;
стояли бойцы за героя горой,
но… все это было условно…

Заснул на посту наш Неливцев слегка,
дышал он спокойно и ровно,
и орден вручил ему сам комполка,
но… все это было условно.

Остер у редакторской мысли извив,
редактор – велик безусловно.
Стенгаз наш, как «Правда», велик и красив,
но… это ведь только условно.
 

Пока бойцы отдыхали, командиры намечали места для батарей, для огнеметов, для заражения газами.

Наконец начала спускаться ночь. Мы углубились в лес и заняли места для обороны. Моему взводу была поручена защита левой стороны леса. В мое распоряжение прислали огнеметчиков. Через дорогу расположился Диванов с ротным командным пунктом. В полной тьме обходил взводы политрук и подбодрял бойцов. За пять шагов не видно было ни зги. Только где-то впереди нащупывали наше охранение вражеские прожекторы. Мы лежали и молчали. Внезапно две черные фигуры выросли у моего командного пункта.

– Кто идет?..

– Свои…

К нам подошел начальник политотдела лагеря, обходивший наш полк. Поздоровались и обменялись парой слов. Начальник политотдела пошел дальше. Лес был таинственен. Пугал каждый шорох листвы.

– Товарищ командир, к командиру роты, – передал мне приказ связной.

У командира роты собрались все комвзводы.

– Мы сейчас выступим, – сказал Диванов. – Пришло известие, что неприятель окружает наш штаб. Надо отбить. Держите крепкую связь между взводами. Не натыкайтесь на отравленные места.

Я поднял взвод, и мы пошли во тьму. Тьма была до того густа, что приходилось держаться друг за друга, чтобы не разминуться. Скоро мы столкнулись с первым взводом и пошли за ним. Впереди шел Диванов. Мы пробивались сквозь густую чащу. Ветки хлестали по лицам, и казалось иногда, что дальше идти невозможно… Шли… Поднимались куда-то в гору… Часть срывалась и летела вниз, увлекая за собой других… Наконец мы наверху горы, у какого-то здания.

– Поздно, – сказал Диванов, – враг уже скрылся.

Мы начали считать свои ряды. Первый взвод потерял всех командиров. Не было Карташева, Гостинницева, Неливцева. Наш взвод потерял Федьку Чернова, командира Чекалина и еще двух человек. Собрав остатки взвода, мы углубились опять в лес. Надо было связаться с главными силами полка и выяснить обстановку. По дороге мы сплошь да рядом встречали одиночных «красных» и брали их в плен. Скоро число пленных было не меньше числа наших бойцов. Вдруг из глубины леса услышали мы громкие звуки оркестра. Играли «Интернационал» и громко пели бойцы. И сейчас же вслед за этим ожесточенная перестрелка завязалась в лесу. Потом мы узнали, в чем дело.

Когда сняли с охранения нашу роту, противник прошел первую полосу обороны и стал подходить к нашему второму эшелону. Во втором эшелоне в глубине леса стоял третий батальон. И вот командир третьего батальона, увидев, что противник все равно сомнет его количеством, решился на интересный шаг.

– Ребята, даешь контратаку! Нужно ошеломить противника. – И он приказал оркестру играть.

Звуки «Интернационала» в ночной тьме, в лесной глуши, действительно ошеломили противника. Батальон воспользовался этим и отбил атаку. В этот момент протрубили конец боя. На большую дорогу стягивались бойцы. Усталость была очень велика. Много бойцов потерялось в лесу, и только потом они добрели поодиночке до привала…

А в эту ночь нас ожидало новое испытание. Чуть улеглись и заснули мертвым сном, – выстрелы… Тревога… Налетели банды зеленых… В охранении был Симонов с полувзводом. Только благодаря его бдительности налет окончился неудачно.

Беспробудным сном спал полк до середины дня… Только стенгазетчики копошились под деревом, выпуская очередной номер походной стенгазеты, да часовые в охранении буравили глазами даль.

Днем был разбор. Проводил разбор начальник лагерного сбора. Водя указкой по карте, он блестяще отмечал наши ошибки.

– Надо их изжить, – чеканил начальник. – Нам придется воевать. И там на настоящей войне не должно быть этих ошибок. Мы не хотим войны. Но если придется воевать… мы все равно победим. Пролетариат не может не победить… Но мы должны изжить наши ошибки, чтобы потерять меньше крови.

Мы со вниманием вслушивались в указания начальника лагеря.

Предстоял последний, самый трудный бой.

Перед последним боем провели мы еще одно партсовещание, разобрали ошибки прошлых боев, когда партийцы не всегда были примером, и объяснили последнюю боевую задачу.

В тот же день провели совместно с крестьянами митинг, посвященный Сакко и Ванцетти.

Боевая ночь

Еще с вечера разведка донесла, что противник укрепляется в нескольких километрах южнее нашего расположения.

Мы были спокойны. У нас была артиллерия, у нас были танки, и за прикрытием этих бронированных гигантов дышалось как-то легче и спокойнее. Противник решил принять бой. Он перестал откатываться под напором наших колонн. Он закрепляется для обороны. Мы это знали и готовились. Проверялись противогазы.

Инструктировались бойцы. Каждый боец должен твердо знать свою задачу, свое место в бою. Окруженные непроходимым кольцом сторожевых застав, спокойно спали мы в эту ночь…

На утро горячо палило солнце, опьяняюще пахло сено, и совсем не верилось, что через несколько часов гул и грохот расколют безмятежный воздух, и пламя огнеметов будет освещать небо.

Днем проводили беседы, читали, плясали…

Первым предзнаменованием боя был крик часового:

– Самолет противника с юго-востока!..

Тревожно забил во дворе штаба гонг… Далеко-далеко на небе черной точкой показался самолет. Вмиг кончены пляски. Редкими выстрелами раздается команда. Бойцы бегут под укрытия, в тень, для маскировки от воздушного наблюдения. Что-то пушинкой отделилось от самолета и понеслось вниз к деревне.

– Узнал… – шепнул комроты. И еще сильнее и ожесточеннее забил гонг. В воздух выстрелило короткое и страшное слово:

– Газы…

И на смену запаху сена всюду проник запах чеснока – страшный иприт…

– Надеть противогазы!..

Но они уже и так надеты, и из каждой щели смотрят на свет «марсиане» в резиновых шлемах с длинными гофрированными трубками.

После газовой тревоги над боевым весельем дымкой повисла забота. Все тревожнее смотрели бойцы на веранду избы, где, обложенный картами, сидел командир батальона, в приказания которого вслушивались командиры подразделений.

А потом пришел, нет не пришел – прибежал разведчик и сообщил, что «половина разведки во главе с командиром взвода сожжена струей огнемета». И побежала весть от бойца к бойцу, незаметно выползла из штаба и пошла гулять по ротам.

– Спален огнем любимец первой роты, командир третьего взвода, Петряк.

Комбат только передернул бровями и стал намечать на карте установленные разведчиками сведения о границах минного поля противника.

Гулко заухала артиллерия К минному полю поползли саперы: поле надо взорвать… Взорвать раньше, чем наскочат на него наши части…

А когда первые краски вечера совсем по иному расцветили горизонт, наши головные части вышли из деревни. Идут роты. Без звука, без шороха, только изредка звякает котелок и сейчас же стыдливо умолкает… Тьма покрыла поля. Тьма сегодня особенно черна и загадочна. Каждый куст таит опасность. В каждом кусте может быть противник. Недаром ко всем кустам протянули свои щупальцы полковая, батальонная и ротная разведки.

Стали на рубеже. Комбат еще раз обдумал план наступления. И ровно в час ночи развернулись роты и двинулись вперед. Наступление началось. Каждый боец знал, куда он идет. Был ли страх?.. Да, пожалуй, у многих был страх, но молодой задор и особенно желание победы одерживало верх. Особенно молодцевато держались комсомольцы.

А в третьем отделении второго взвода шагал маленький красноармейский депутат Цыганков.

На сжатой полосе ржи остановилась наша рота. По всему полю еле заметными во тьме черными точками двигались связисты. Надо было наладить связь с комбатом и соседними ротами.

Выслав охранение вперед и в стороны, расположилась рота на колкой, сырой земле. Густая мгла обволакивала нас непроницаемой пеленой. И в нескольких шагах с трудом различали товарищей. Дни похода давали себя знать. Нипочем была колкость и сырость земли: утомленные переходами и бессонными ночами дремали стрелки. Оставшиеся два часа коротали мы в рассказах и воспоминаниях.

Вернее, говорил один. Говорил комроты. А мы, юнцы, слушали, затаив дыхание.

Комроты не покручивал густых усов, как обычно бывает в таких случаях. У комроты не было усов. Он сверлил глазами тьму. И нам видно было, как блестели эти так много видевшие глаза.

– В далекую польскую деревушку забросила война седьмую роту. Рота была в головной заставе и не одну стычку вынесла с неприятелем.

По крестьянским избам разместилась рота. В школе расположился штаб. Усталость крепко сковала часовых. И не заметили они, как польские отряды окружили со всех сторон деревню, взяли ее в мешок. Когда испуганно и тревожно закричал, предупреждая товарищей, опрокинутый часовой, было уже поздно. Но все же жестоким огнем встретили неприятеля бойцы роты, окружившие штаб. Был убит пулеметчик, и сам командир роты строчил по полякам.

Сила сломила силу. Рота была взята. И в штабе со связанными руками допрашивался комроты. Ничего не сказал комроты. Ни слова не подарил он полякам и потом, избитый, исколотый штыками, лежал и ждал смерти…

На миг замолк комроты, неслышно подполз связист и вызвал его к телефону. И пока принимал комроты приказ из батальона, мы сидели и думали о его рассказе и вслушивались в гул артиллерийской канонады.

– И вот когда лежал я и думал о том, что не увижу никого больше из своих, не увижу победы нашей и торжественного парада на Красной площади, я с горечью перебирал все причины нашего поражения. И когда заскрипела дверь и темная фигура проникла в сарай, я последний раз мысленно простился с друзьями и решил умереть, как большевик.

Кто-то в дубленом тулупе (мне особенно запомнился запах кожи) схватил меня и тихо сказал: «За мной!..» И откуда-то пришла уверенность, что я спасен.

Я пошел… Что рассказывать дальше… Это была учительница. Как она проникла в сарай, как одолела часового, не знаю и до сих пор. Не знаю и то, почему она решилась освободить меня. Была это пожилая женщина. Вечером, перед позорным поражением, за чаем мы молчали. По-русски она говорила плохо. Может быть сын был у нее в армии, – не знаю. Я никогда не видел ее с тех пор. Я даже не написал ей. Деревушки на карте не было. Да и куда там писать было в боях и походах?

Я… кажется, я… даже не поблагодарил ее. Она вывела меня за околицу, и я окунулся во тьму. Когда назавтра мы отняли у поляков деревушку, я не нашел старой учительницы. Только в сундучке, под койкой, нашли мы портрет белокурого юноши и старую, истлевшую на сгибах польскую листовку…

Замолк комроты… Скрутил папироску и закурил «в рукав».

И опять смотрели мы вдаль и думали о рассказе. Ничего необычного не было в рассказе. Не раз о подобных случаях и слышали и читали мы, но в эту предбоевую ночь он звучал по-особому. И ярко в ночной тьме, вставала далекая польская деревушка и старая учительница.

Сильней заухала артиллерия. Мы получили приказ двигаться в наступление. Тихо ползли вперед. Вдруг пламя огня с треском лизнуло ряды передних бойцов. Разорвался фугас. Это было началом. По всему полю начались разрывы. Затрещали выстрелы. Зататакали пулеметы. Химические бомбы изрыгали смертоносный газ. Море огня разливалось по полю. Пораженный осколком, упал наш комроты. Вклиниваясь вперед, в глубь противника, двигались наши пулеметы, и за ними перебегали стрелки. Сзади слышался гул орудий…

А потом каким родным показалось знакомое тарахтенье танков! Танки поравнялись с нами и пошли вперед на противника. Противник встретил их убийственным гранатным огнем… Не один бронированный гигант попал в слоновую яму и выбыл из строя.

А сбоку новое испытание ждало наших бойцов. Один за другим начали огненными струями прорезывать тьму огнеметы. От палящего пламени трудно было скрыться. Уже не передавал приказов комбат, сраженный струей огнемета. Уже второй эшелон двинулся в атаку. И тогда лавиной двинулась на нас конница противника.

Это была незабываемая ночь… Где же был этот бой?.. В какую войну, на каком фронте?.. Это был не настоящий бой. Это только одна ночь из маневров нашего лагеря. Правда, вместо пуль посредники крестами отмечали убитых. Правда, роль фугасов играл бенгальский огонь, а артиллерия стреляла холостыми патронами. Правда, вместо смертоносного иприта, безвредный дым заполнял химические снаряды. Правда, все «выбывшие из строя» остались живы и здоровы. Но мы об этом забыли. Для нас это был настоящий бой, для нас эта ночь огня осталась памятной боевой ночью…

И когда на разборе занятий у большой карты начлагсбора снова четко и ясно разбирал наши ошибки, мы волновались, мы переживали еще раз этот бой, чтобы не забыть ошибок, чтобы исправить их тогда, когда не бенгальский огонь, а настоящие фугасы будут взрываться у нас под ногами, и когда не учебным газом, а настоящим убийственным ипритом будут заряжены химические бомбы.

Кончены маневры. Кончен последний бой. Полк стягивается для того, чтобы отправиться домой в палатки…

Ноги болят после долгой ходьбы. Некоторые повесили носы и спят на ходу. Но таких мало. Песни, песни и песни. Боевая задача выполнена, теперь можно и попеть.

А на привале – круг. И в круг под общие рукоплескания выходит первый плясун полка. Политрук берется за гармонь, и под «барыню», откалывая лихие коленца, пляшет Тюрин. И тогда навстречу Тюрину, пробившись в круг выходит командир взвода, «убитый» и чудодейственно воскресший Петряк!

– Ай да ну!.. Кто кого!..

Лихие коленца загибает командир. Но не отстает Тюрин. Пот с обоих градом. Вприсядку, с вывертом пройдется командир, и в ответ, перевернувшись через голову, с лихой частушкой несется Тюрин.

Двенадцать раз сходились плясуны. Двенадцать раз с гордостью и изумлением смотрели на них бойцы. Но когда на руках по кругу прошелся Тюрин и потом завернул невиданное коленце, не выдержал, сдал командир взвода и вместе со всеми долго хлопал победителю…

– Ста-а-новись!

Кончен отдых. Построены колонны. В путь… И впереди взвода идет побежденный командир, а в третьем ряду чеканит шаг победитель – плясун, стрелок Тюрин… Затягивает песню полковая школа.

 
Скоро, может, в эту пору
Враг откроет хищный рот.
Глаз наш зорок,
Сух наш порох…
Эй, товарищи, вперед!..
 

Близ лагеря, на боевом стрельбище – остановка. Здесь командующий войсками МВО принимает парад бойцов лагеря. Речи, поздравления с удачно окончившимися маневрами.

– Наши маневры – лучший ответ Чемберлену, – говорит начполага. – Мы выдержали летний экзамен.

А потом начальник лагеря объявляет:

– Считаю лагерный сбор оконченным.

И под звуки оркестра, скинувши усталость, мимо командования округа, рота за ротой проходят «синие», «красные» и «зеленые» бойцы.

Ах, как сладок был сон в родных палатках! Спали почти целые сутки. Усталость ночных боев и походов дала себя знать.

Кончался последний этап нашей летней учебы… Не за горами и возвращение на зимние квартиры.

НА ЗИМНИХ КВАРТИРАХ

Поход с пионерами

После прихода из лагерей, на зимние квартиры в школе у нас началась зубрежка. Часть школы – особая команда (курсанты со средним и высшим образованием, которым полагалось служить только год) – должна была сдать экзамен на командиров взвода и уйти в запас, другая часть сдавала экзамен на младших командиров и оставалась второй год служить в полку. Экзамены предстояли серьезные. Кроме того, часто приходилось ходить в караулы, на дежурства по полку. В эти последние дни нагрузка была больше, чем когда бы то ни было. Но винтовки были уже сданы. Сдано было все снаряжение, и мы чувствовали, что выпуск не за горами.

Осенью, в связи с усилившейся кампанией за оборону страны, целый ряд гражданских организаций проводил учебные походы. Каждое воскресенье были стрельбы для членов Осоавиахима на лагерном боевом стрельбище. Стрельбой руководили Ильиченко и наши курсанты – Степа Кироков, Соколов, Грамм и другие.

Проведен был поход с пищевиками, где командовали ротами Нейфельд и Федька Чернов. Прошел комсомольский поход. И наконец 1 сентября был назначен поход пионеров.

Сформировался пионерский полк, и все командные должности в полку были заняты нами. Главруком пионерского похода был Буденный. А полком пионерским командовал фактически Федька Чернов. Стенберг командовал первым батальоном, я – вторым; командирами рот у меня были Нейфельд и Дыркин. Целый вечер составляли мы приказы и распоряжения по полку. Рано утром должно было быть выступление. Особенно гордился своей ротой Дыркин, который сам ростом не превышал пионеров. У Нейфельда в роте был венгерский пионерский отряд, и он тщательно пытался объяснить венгерцам технику боя.

Поход был похож на все походы. Маленькие бойцы наши были удивительно выносливы и без всякой жалобы отмахивали километр за километром. Потом был бой по всем правилам. Сближались роты. Трещали шутихи вместо пушек. Ребята палили из пугачей. Была и разведка и охранение. Мы объяснили ребятам все, что могли они понять из современной боевой техники.

А когда после боя, уже на привале, услыхали ребята топот коней, и подъехавший Буденный приветствовал их, восторгу ребят, бойцов наших, не было границ.

После похода прошли мы во главе с Федькой Черновым торжественным маршем по Тверской, мимо Моссовета. И с балкона приветствовал нас случайно заседавший в это время президиум Моссовета и наш комдив Дмитриевский. Федька Чернов командовал:

– К торжественному маршу!.. Побатальонно!..

И звучало это у него не хуже, чем у командующего войсками на Красной площади.

А в МЮД мы со всем пионерским полком, одетым в защитные костюмы и летние армейские шлемы, торжественно прошли по Красной площади во главе всей Красной Пресни.

Двести один

В школе уже шли экзамены. Ребята ходили бледные и взволнованные. Особенно боялся маленький мариец Саликаев.

– Знаю все, понимаешь, а сказать не могу…

И он по ночам сидел над учебником отделенного командира… Многие знающие ребята «плавали» на экзаменах. В общем все прошло благополучно. Срезались только четыре человека. Полк получил двести новых боевых младших командиров, отделкомов и помкомвзводов.

– Мы пришли сюда из далеких глухих деревушек разных концов огромного Советского союза… – так начал свою речь в ответ на многочисленные приветствия представитель выпускаемых командиров, вчера еще курсант полкшколы, а сегодня молодой командир Симонов. И каждый из сидевших в зале вспомнил, как шел на призывную комиссию, как потом тарахтели колеса вагонов, увозя его в далекую Москву.

Много воспоминаний пронеслось перед молодыми командирами. Дни учебы и походов. Дни, когда одной тесной, спаянной семьей брали они баррикады знаний, делили радости и трудности походной жизни. Вставала перед глазами картина первого вручения оружия, простая и торжественная в своей простоте.

Сегодня – парад. Сегодня на огромном плацу, вдоль и поперек исхоженном курсантами, сегодня там гремел оркестр. И каждый из курсантов становился командиром.

Читал список начальник штаба. В ответ на каждую выкликаемую фамилию сильнее билось сердце под зеленой гимнастеркой.

Потом были речи, и в ряды младших командиров Красной армии влилось двести один человек. И все двести сидели сейчас в большом зале, слушали приветствия и горячо отвечали. Были из них лучшие, которых особенно отмечал командир полка и начальник школы. Но это были лучшие из лучших, и их первенство признавали все двести один. На груди у многих алел новенький значок за отличную стрельбу.

– Ни одна пуля у этих стрелков не пролетит мимо врага, – сказал командир полка.

Горячи были речи. Долго аплодировали любимому начальнику школы. Говорили и шефы – рабочие химики. А потом отвечали трое: сухощавый Симонов, крепко скроенный Миронов и маленький член ЦИКа Андрей Цыганков. Целые листы были исписаны у каждого. Даже ночью готовились ребята к столь сложным и ответственным речам. Было в этих листах все – начиная от мировой революции и кончая мелочами школьной жизни. Но говорили не по листам. Говорили немного и задушевно.

Словами троих говорили все двести один. Каждое слово было четко и ясно.

– Перед нами стоит задача внедрить в молодого красноармейца учебу, дисциплину стать самым ярким примером не на словах, а на деле, впереди своего подразделения. И мы это выполним.

Так сказал Симонов, и дружным одобрением ответили ему двести один.