Текст книги "Красноармейцы"
Автор книги: Александр Исбах
Жанр:
Детская проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)
1 Мая. Красная присяга
Настал день 1 Мая. Выдали нам всем новое обмундирование, новые подсумки, ремни к винтовкам. Стажирующиеся отделкомы прикрепили к петлицам треугольники. Все внимательно осматривали друг друга. Как бы не подкачать.
Не было ни одного человека в полку, кто бы в этот день не был наэлектризован общей торжественностью, кто бы не гордился, что в этот день он пройдет по Красной площади в рядах полка. По нашему полку равняться будет весь гарнизон. Мы не имеем права подкачать. И вот стройными рядами, блестя штыками на солнце, на плацу вытянулся наш полк. У всех было особенно торжественное настроение. И, кажется, радостно перемигивались с солнцем наши штыки и треугольнички на петлицах.
Из ворот показалось знамя. Не шелохнулось древко в твердой руке Володи Нахимова. А за знаменем вышел командир полка.
– Поздравляю вас с великим праздником трудящихся – Первым мая.
Казалось, воздух был взорван многочисленными ответными «ура».
А потом полк построился в походную колонну, и по утренним весенним улицам мы пошли на площадь Ногина, где собиралась вся дивизия. Четко отбивая шаг по мостовой, с усмешкой вспоминали, как ровно полгода назад беспорядочной толпой по этой же дороге шли мы в казарму. Сейчас мы казались себе старыми, испытанными бойцами.
На площади Ногина оркестры четырех полков слились в один. Этот общий дивизионный оркестр встретил приехавшего комдива.
Четырьмя стенами стали на площади полки. Командир дивизии поздравил нас с праздником, а потом сказал небольшую речь и повел дивизию на Красную площадь.
Многие, вернее большинство, в первый раз видели Красную площадь, в первый раз видели мавзолей Ильича. Потому, когда стали мы против мавзолея в ожидании парада, курсанты закидали нас, знающих, градом вопросов. А маленький член ЦИКа в группе ребят рассказывал все, что он успел узнать о 1 Мая.
– Я никогда еще не переживал такого дня, – сказал мне тихо Симонов.
Большие часы на Спасской башне начали отбивать девять ударов.
– Парад, смирно! – раскатился по всей Красной площади голос командующего войсками. Из кремлевских ворот показался на коне председатель Реввоенсовета Клим Ворошилов; за ним – весь Реввоенсовет.
Замерла площадь. Замер наш полк.
Рапорт наркомвоенмору отдал комвойсками, и потом Ворошилов объехал фронт, поздравляя всех с праздником.
Теперь «ура» кричала вся площадь. Оно перекатывалось волнами от края до края.
С трибуны мавзолея читал нарком слова красной присяги:
– Я сын…
– Трудового народа…
– Трудового народа…
Бойцы Красной армии принимали присягу.
Потом говорили речи. Говорил Михаил Иванович Калинин, говорили иностранцы-товарищи. Они гордились нами. Ведь мы были и их армией. Мы слышали тех, о ком так много уже знали и чьи портреты так любовно развешивали у себя в ленуголке.
Потом кончились речи, и по площади разнеслась команда:
– К торжественному маршу!..
От комвойсками к комдивам, от комдивов к комполкам понеслись слова команды.
– Побатальонно! – кричал комвойсками.
– Побатальонно! – передавал комдив.
– Побатальонно! – командовал комполка.
– На одного линейного дистанция!..
Двинулась сплошная масса бойцов. Части начали проходить мимо мавзолея дружными, крепкими рядами. У мавзолея встречали и приветствовали их вожди.
Когда проходили мы, все внимание было устремлено на то, как бы не сбиться, как бы не подкачать. Будто откуда-то издали слышали мы приветствие полку и громко кричали в ответ «ура»…
Пришли в казарму усталые. На дворе, перед помещением школы, поблагодарил нас Ильиченко от имени командования полка за службу:
– Сегодняшний день показал, что вы не даром учились зимой… Сегодня мы закончили зимнюю учебу. Впереди лагеря…
Многие ушли в отпуск. Оставшиеся собирались в группки и вспоминали этот, такой торжественный и необычайный день…
В окна дышала весна и как бы подтверждала слова Ильиченко, что зимняя учеба кончилась.
ПОД ВЕСЕННИМ НЕБОМ
В лагеря
Опустели казармы. Сдвинуты пустые койки, убраны постели, оружие. По дороге движутся колонны. Полковая школа затягивает песню… Сегодня хочется спеть как-то особенно задорно и весело. Особенно разгорается задор, когда из города курсанты выходят на шоссе. Наряду со старыми, много раз певшимися, тут же на ходу сочиняются песни собственного изобретения.
Грусть-тоску развеяв,
сзади Федосеев
глотку раздирает
песней боевой…
В лагерях большинство никогда не бывало. Школа сразу приступает к устройству жилья.
– Там наверху, на небе, верно фашисты сидят, – острят курсанты. И действительно, дождь старается помешать натянуть палатки.
Еще час – и в лагере забелели палатки. Началась лагерная жизнь с ее радостями и трудностями. Лагерь ожил.
Бой с «небесными фашистами» длился всю неделю… Но курсанты отбивали атаки холода. Строили лагерь, окапывали, таскали дерн, украшали свои летние квартиры.
На большой дороге, где зажигали костер, собирались бойцы… Чувствовали себя будто в походе. Кто-нибудь начинал рассказывать, а другие слушали. Потом прорывалась песня:
Живо, живо, коммунары!
В бой пойдем мы, как один!
Власть советов капиталу
никогда не отдадим!
Одну песню сменяла другая… Догорал костер, и на лица бойцов, плотно окружавших его, ложился багровый отблеск.
Спортгородок
Огромный луг раскинулся перед лагерем. На луг тот мы ходили заниматься и отдыхать после занятий. Забыты уж дни дождей и ненастья. Жарко палит солнце. Хорошо растянуться во весь рост на зеленой траве.
На лугу устроен спортгородок. Поставлены заборы, выкопаны ямы, через рвы проложены бревна. Задача наша – суметь пройти спортгородок в полном походном снаряжении. А походного снаряжения у нас теперь порядочно: винтовка, скатка, лопатка, противогаз, мешок, гранатная сумка. Куда только ни навешиваем мы разных вещей! А Дыркина из-за них даже разглядеть трудно. Прямо не человек, а вешалка.
И вот во всем этом надо проходить рвы по бревну, перелезать через заборы, пролезать под проволочными заграждениями.
Особенно тяжелы были для нас забор и бревно…
Вот Капернаут бежит во всю прыть. Добежит до забора и… баста. Не взобраться Капернауту на забор. А ежели взберется – не слезть ему ни в жисть. Так и сидит на заборе верхом мрачная капернаутовская фигура.
– Капернаут, другим место освободи…
– Не могу. Не осилю.
Много трудов было положено, пока научили Капернаута перелезать через забор.
Еще хуже дело обстояло с бревном. Задача была – пройти через ров по бревну. Храбро ступали мы на бревно и, дойдя до середины, не выдерживали равновесия и тяжело плюхались в ров. «Героем бревна» был Нейфельд. Двадцать раз начинал он переходить ров и… неизменно, дойдя до середины, срывался.
– Нейфельд, – говорил начальник команды, – а что, если бы под вами не ров без воды был, а поток горный…
– Не выходит, товарищ начальник, – жаловался Нейфельд. И опять начинал сначала.
А мы-то издевались, мы-то посмеивались, и горе было тому насмешнику, кто сам потом срывался с бревна. Лучше было ему не выходить изо рва… Засмеют…
Зато быстро и уверенно проходил по бревну Федька Чернов. Для него было большим удовольствием перескакивать через заборы и рвы. Делал он это ловко и красиво. С нескрываемой завистью глядел на нею Капернаут.
* * *
После спортгородка бывал у нас политчас. Шли мы на ленполянку и здесь отдыхали после «бревна» и «заборов».
На ленполянке был оборудован летний клуб – ленпалатка. Здесь была главная штаб-квартира политрука Горовского и Вани Фуражкина с ячейкой. К тому времени был у нас и другой политрук Аркадьев, веселый рабочий парень, главный организатор вечеров самодеятельности и завзятый гармонист.
Кроме школьной ленпалатки был еще полковой клуб, с читальней, библиотекой и кабинетами. Почти как в городском помещении. Это было лучшее здание в лагере. Комсостав жил в маленьких легких хибарках. Казалось, дунешь – и улетит хибарка… Недаром однажды после сильного дождя пришел к нам весь мокрый политрук Аркадьев и жаловался, что его «вымыло» из хибарки.
Была еще открытая сцена с кинобудкой. Здесь устраивались полковые собрания, и чуть ли не каждый вечер шли кинофильмы.
Первые практические
Занятия становились все серьезнее. Усложнялась и партработа. Пулеметчики наши уехали в Быково на пулеметные сборы.
В каждой палатке, а их было у нас больше сорока, надо было избрать палаточника. Палаточник был культруководителем палатки. Читал газеты, разъяснял все непонятное, проводил беседы. Палаточниками стали почти все комсомольцы. Мы с ними занимались, указывали, как отвечать на вопросы. А по вечерам часто собиралось человек десять и уходило на луг. Здесь на траве, под огромным куполом темного ночного неба, истыканного золотыми звездочками, вели мы долгие разговоры.
– Как сейчас во Франции? – начинал Цыганков. Маленький член ЦИКа интересовался международными вопросами.
Говорили и о Франции, и об англичанах. А потом Цыганков рассказывал о заседаниях своих циковских и моссоветовских. Был он простой, как и раньше. И ни одним жестом не пытался показать свое «высокое звание».
Переходили на школьные вопросы. Со школьных на свои домашние. Сатаров всегда заводил разговор о том, как житься хорошо будет, когда все в сельскохозяйственные артели пойдут. И так долго-долго сидели и говорили мы. Потом замолкали и смотрели, как в небе мерцали звезды. Под грибом в лагере стоял часовой и тоже глядел в ночное небо.
…Сон был крепок, как никогда. Особенно крепок после тактических занятий. Тактические занятия бывали у нас через день. Ранним утром вставал полк. Наскоро ополаскивали лица, пили чай, съедали что-нибудь горячее – и в поле, в лес, километров за десять. Там полк разделялся. Школа была в наступлении. Батальон в обороне. Или наоборот…
Ильиченко собирал всех командиров. Объяснял им боевую задачу, и школа шла в бой. Разбивались на роты, взводы, отделения. Ползли, перебегали, палили из пулемета. И наконец лихой атакой выбивали врага.
Каждый из нас по очереди бывал отделкомом. Приятно было вести вперед отделение и знать, что от твоей команды зависит, может быть, исход дела.
Как всегда, несчастье вышло с Капернаутом. Он командовал отделением. Мы шли в атаку. Вдруг в самый решительный момент у отделкома развязалась обмотка, и он на полном виду у противника сел перевязывать ее.
– Капернаут, брось, – шипели мы, – не демаскируй[8]8
Демаскировать – открывать для глаз противника.
[Закрыть] нас. – Но он был невозмутим.
Тогда, бросив своего незадачливого командира, под командой Федьки Чернова побежали мы вперед. После боя все собирались в кружок и разбирали занятие. Только некоторые ползали по окрестностям в поисках потерянных топоров и лопат…
Здесь на разборе бывала жестокая сеча. Один на другого наскакивал, указывал на ошибки, крыл вовсю. Больше всех крыл Ильиченко. Он не упускал ни одного промаха.
Любили мы оборону. Окопаешься, укроешься и лежишь на солнышке в ожидании наступления, а потом часа через три мчись в контратаку. Но и тут бывали казусы.
Дыркин и Нейфельд разогрелись на солнышке и уснули. А были они в охранении. Так их сонных и взяли в плен. Стыдили их всем полком. И не одна частушка ехидная ходила о героях…
Усталые, с песнями возвращались в лагерь и здесь набрасывались на обед. После целого дня, проведенного на воздухе, обед казался особенно вкусным.
Тяжелы были только дождливые дни, когда в дождь, по страшной грязи, мокрые и разбухшие, вели мы наши боевые занятия. Но таких дней было немного.
На стрельбу
Начшколы Диванов выработал точный план занятий.
Кроме тактических через день мы начали ходить на большое стрельбище, километра за четыре от лагеря.
– Тактика, стрельба и политзанятия, – сказал Диванов, – вот главные основы нашей учебы. Плох тот боец, который не умеет стрелять.
Стрельбище заняло почетное место в нашей лагерной жизни. Раным-рано подымается полковая школа. Сегодня стрельба. В полном снаряжении выходят курсанты из лагеря. Еще спят в соседних палатках. По лагерю проходят тихо. Только вышли в поле, и утреннюю тишину вспугнула первая песня. С песнями все еще туго, очень туго. До сих пор предпочитают «Дуню» всякой новой хорошей песне. Но теперь уж пошли в ход песни собственного изготовления. С правого к левому флангу переливается:
Смело, школа полковая!
На учебу наш напор.
Наша песня боевая
льется радостно в простор!
Стрельбище.
– Школа, стой!
Конец песне.
Раскинулось огромное боевое поле. Впереди, далеко чуть чернеют мишени. Школа разбивается на смены и смены одна за другой выходят на линию огня. На линии огня не до песни. На линии огня полная тишина. Правда, и тут не сдержится Грамм или Кироков и брякнут шуточку. Но их быстро осаживают. На линии огня тишина и сосредоточенность, а сзади, среди ожидающих, разговоры, подготовка. Некоторые палаточники вынули газеты.
Сигнал.
«Попади, попади, попади…» – поет рожок.
Гулко начинают трещать винтовочные выстрелы. Крепче прижимаешь к плечу винтовку. Стараешься попасть во что бы то ни стало. Вот у третьей мишени поднимается красная указка. Попал. Облегченно вздыхаешь. И когда возвращаешься с линии огня, гордо поглядываешь на товарищей. Но вот уже новую смену вызывает рожок, и снова сухой треск винтовки. Не всегда показывается указка. А иногда к вящему стыду стрелявших за пятьдесят-шестьдесят шагов взметается столб земли: пуля ударилась в землю. Один выстрел за другим, одна смена за другой. Потом бойцы считают промахи и попадания. Спорят, доказывают, а отличные стрелки гордо поглаживают свою винтовку.
И почти всегда печально возвращается с линии огня Капернаут. Никакие приспособления не помогают ему. Все пули летят «за молоком».
– Капернаут, ты уже можешь скоро целое молочное заведение открыть, – смеются ребята.
Но Капернаут не обижается. Он сосредоточенно думает, что бы еще соорудить, чтоб попасть. А когда мы стреляем в противогазах, не одному Капернауту приходится печально возвращаться с линии огня. Стекла противогазов запотевают, ничего не видишь дальше своего носа и стреляешь наугад. Попадают очень немногие, и тут уже Капернаут утешает товарищей по несчастью.
На обратном пути уже поется новая, только-только, на стрельбище, составленная песня. Весело, громко поет школа:
Другие подхватывают:
Полкоманды надевало
кулаковские очки.
Ничего не показали
красно-белые значки.
Звонко ведет песню Федька Чернов:
Над мишению стрелковой
не сизой орел летал,
Капернаут по мишеням
из винтовочки стрелял.
И дружно подхватывает школа:
И в соседние мишени
рикошетом попадал…
Так с песнями идем до самых лагерей.
Начхим Вольский и его собака. Нас обкуривают
Начхим полка Вольский был изумительной личностью. Он страстно любил свою работу. Химический кабинет полка был его манией. Целыми днями он копошился в кабинете, доставал все новые и новые препараты, развешивал, прибивал, закреплял.
Особенно любил Вольский всякие экскурсии. Он долго не выпускал экскурсантов из кабинета. А потом заставлял записывать свое мнение о химкабинете в специально заготовленной тетради.
И еще страстью Вольского было писать огромные статьи о своем кабинете. Писал он всюду – от «Правды» до стенной газеты – и весьма сокрушался, не видя своих «трудов» напечатанными.
Занимался с нами Вольский не особенно много. Он больше рассказывал о всяких случаях из жизни химкабинета и выслушивал наши рассказы. В общем занятия по химии протекали у нас в мягком и свободном тоне. А когда однажды Адзанов сделал доклад об иприте, химик преисполнился к нему уважением и Адзанов стал считаться главным специалистом по химии.
Любил Вольский сниматься. Был среди нас любитель-фотограф. Вольский заставлял его снимать себя во всех видах. В противогазе и без противогаза, в ипритовом костюме[10]10
Ипритовый костюм – костюм, предохраняющий от действия нарывного газа – иприта.
[Закрыть], с баллоном в руках, надевающим противогаз и снимающим его и еще во всевозможных позах. Кажется, целая картинная галерея была у химика.
В лагерях начхим проявлял максимум самодеятельности. Очень часто можно было его узреть на лагерных линейках, вечно куда-то спешащего. И за ним неизменно следовал красивый, породистый дог.
– В ближайшие дни я вас поведу в камеру для окуривания хлором, – сказал нам химик. – Вы уведите на опыте, если нам удастся достать кошку, какой изумительно красивой смертью умирает животное в парах хлора. – Вольский любил выражаться цветисто.
– Товарищ начальник, а вы бы дога вашего для опыта дали, – вставил с скамьи Грамм.
Начхим мрачно взглянул на Грамма и ничего не ответил.
Через несколько дней школа отправилась для окуривания в газовую камеру. Каждый долго и внимательно ощупывал свой противогаз. Перед землянкой-камерой было немного жутко. А вдруг задохнешься… Острили… Но шутки выходили мрачные и плоские. Некоторые остряки пугали: в прошлом году сто человек задохнулось.
– Ну, как теперь, Капернаут, пойдешь?.. Я не советую, – говорил Степанов. – На толстых газ свирепее набрасывается. Погибнешь ни за что.
В камеру входило человек по двадцать пять. Первым пошел Диванов. В камере было темновато, и почти ничего не видно, тем более что запотели стекла противогазов. Каждый храбрился и выкрикивал остроты.
– Дыркина не забудьте! – кричал Симонов. – А то погибнет человек, и не заметит никто.
Минут через десять вышли из камеры. В противогазе настолько не чувствовалось никакого газа, что даже не верилось, что было окуриванье. Володя Нахимов так и не поверил.
– Чепуха… На пушку нас взяли… Никаких газов не было.
– А ну, подойди к дверям без противогаза, – предложил Диванов. – Кто хочет?
Побежало человек пять. Через минуту вернулись они, кашляя и вытирая слезы.
– Оно того, верно, газ, – заметил Нахимов.
– А ну, кто еще хочет проверить? – спросил начальник. Желающих не было.
Начхим снялся вместе с курсантами, и окуривание кончилось. Мы убедились в силе наших противогазов. Следующее окуривание было уже массовым, полевым. Вся школа с оркестром двинулась к стрельбищу. Густо смазали оружие, в палатках оставили часы, ножи, чтоб не испортились. Близ стрельбища на огромном лугу решил нас окуривать Вольский боевыми газами. Капернаут, Неливцев и еще несколько человек предусмотрительно накануне заболели.
– Надеть противогазы! – скомандовал Диванов.
И вот спереди, где копошился со штабом своим Вольский, поползло на нас облачко. Оно все росло, и вскоре желтоватый туман окутал всю школу. На нас шел хлор… Сквозь облака хлора повел начальник школу.
Без противогазов мы бы лежали уже, задыхаясь в спазмах кашля. Через десять минут все было кончено. Мы прошли сквозь газ.
– Снять противогазы!..
На месте, где гулял газ, вся трава поблекла. Плохо смазанные части оружия покраснели. Нас опять выручили противогазы. Мы окончательно убедились в их силе.
Весело, будто после избавления от смертельной опасности, возвращались мы в лагерь.
На фоне выгоревшей травы в тяжелом противоипритном костюме снимался начхим Вольский…
Войны не хотим, но в бой готовы
Сегодня всполошилась вся школа. Газеты принесли известие об убийстве в Польше нашего полпреда товарища Войкова.
На ленполянке, в палатках, на лугу собирались взводы. А напротив, через дорогу, собирался полк связи, электробат, танковый полк. Как взволнованный улей, гудел весь лагерь.
– Мы должны решительно требовать удовлетворения, – звенящим голосом говорил Симонов. – Нельзя терпеть такого издевательства!
Даже спокойный, тихий Цыганков, даже «противник социализма» Сальников требовали самых решительных мер. А на ленполянке Капернаут сказал целую речь о наших взаимоотношениях с Польшей. Бурлила школа, разливался по лагерю негодующий шум сотен голосов.
– Мы поем в песне. И мы должны так же сказать, как поем, – говорил Степанов. – Войны мы не хотим, но в бой готовы всегда. – И он поглаживал свою винтовку.
Бурлил школьной поток. Политруки и партийцы объясняли курсантам создавшееся положение, направляли поток в нужное русло.
А назавтра стройными колоннами потянулся в город полк. Мы демонстрировали по городу против убийства товарища Войкова. Проходя по улице Воровского, особенно громко и задорно затягивали песню и старались, чтобы сквозь наглухо замкнутые окна польского посольства пробились слова нашей песни:
Завтра, может, в эту пору
Враг откроет хищный рот.
Глаз наш зорок,
Сух наш порох.
Эй, товарищи, вперед!..
Сто двадцать километров похода
Прибыв в лагерь и расположившись в палатках, мы иногда вечерами вспоминали о том, как удобно было лежать вечером после поверки на койке, в казарме. Ярко горело тогда электричество, было уютно и весело…
Здесь, в палатках, мы лишены были этих удобств. И особенно часто вспоминали о них, когда лил дождь и полотно палатки сырело и набухало.
– Это что, ребята! – говорили «старики». – Вот в походах будем на земле под дождем спать. Мечтать тогда о палатках будете… Все нужно для тренировки испытать…
Походы рисовались нам каким-то самым сложным этапом военной службы.
Шутка ли, в жару или в дождь отмахивать десятки километров в полном снаряжении. Не то что на лугу греться.
…И вот был решен поход в Быково. Там мы должны были соединиться с пулеметчиками и оттуда вместе вернутся всем полком. Находившиеся уже с месяц в Быкове пулеметчики представляли собой обороняющуюся сторону, мы – наступающую. За два-три дня предстояло покрыть свыше ста километров.
Как и всегда, сматывались в околоток испугавшиеся «симулянты» во главе с Неливцевым. Как и всегда, мы шумно обсуждали перспективы похода. Целые дни перед походом проходили в совещаниях. Нужно было выделить взводных парторганизаторов, устроить походные агитповозки, организовать всю походную партполитработу. Много раз собирался актив палаточников, партийцев и комсомольцев, говорилось о выдержке, о задачах партийцев и комсомольцев в походе… Много о чем.
А поход предстоял, по мнению командования, совсем не легкий. С боями, стрельбой, ночными занятиями. Интерес к походу был огромный. Полк шумел. Пригоняли снаряжение, искали лучшие сапоги, мыли портянки.
Наконец все было готово.
Выступили рано утром. Длинной лентой потянулся полк из лагерей, а за полком торжественно выехали повара с кухней. Через десять минут полкшкола уже пела новую песню:
Мы оставили палатки
и отправились в поход,
взяли ружья, взяли скатки,
и пошел за взводом взвод.
А когда мимо школы на коне проезжал квартирмистр[11]11
Квартирмистр – заведующий продовольствием полка.
[Закрыть] полка – знаменитый Денов, ему вслед задорно неслись слова:
Полк из лагеря шагает
и выходит из ворот,
и за кухней выезжает
поваров кухонный взвод…
Так, с песнями и музыкой, шли до ближайшего привала.
Впереди, километров за полсотню от лагерей, был противник. Его нужно было выбить.
Большой привал был в местечке Люберцы. Здесь пообедали, отдохнули, развернули агитповозки, провели громкую читку. Отсекр[12]12
Отсекр – секретарь полкового коллектива ВКП(б).
[Закрыть] полка Шиманский и военком полка собрали на лужке секретарей ротячеек и побеседовали с ними. В свою очередь секретари провели беседы в ротах о предстоящих боевых задачах. Внезапно хлынул дождь… Моментально была свернута агитповозка. В один миг были раскинуты походные палатки, и под ними исчезли бойцы.
От Люберец начиналось боевое положение.
