Текст книги "Мама по контракту для папы строгого режима (СИ)"
Автор книги: Алекс Скай
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)
– Мы не хотим фотосессию, – сказал Марк сразу.
– Вот видите, – сказала я.
– Но, – добавила Ася.
Я медленно повернулась к ней.
– Солнце, после “но” у взрослых обычно начинается проблема. У детей, как вижу, тоже.
– Мы можем сделать одну фотографию сами, – сказала она. – Не для Лидии.
– А для кого?
– Для нас.
Марк вздохнул.
– И если взрослые всё равно хотят всем показывать, пусть показывают нормальную. Где мы не как в рекламе дома, а как мы.
– Что значит “как мы”? – спросил Роман.
Марк посмотрел на него.
– Не знаю. Ты без лица “я всё контролирую”. Вера без лица “я сейчас сбегу из-за ваших чувств”. Ася без короны, если сама не захочет. Я без улыбки по требованию.
– А Инга Павловна? – спросила Ася.
– Инга Павловна с лицом “я переживаю за скатерть”, – ответил Марк.
Из-за угла раздалось:
– Я всё слышу.
– Это часть образа! – крикнула Ася.
Я закрыла глаза.
– Всё. Мы потеряли управление.
– Мы его не имели, – сказал Марк.
Роман посмотрел на детей, потом на меня.
– Одна фотография, – сказала я. – Не фотосессия. Не постановка. Без чужого сценария. Если детям станет неприятно – всё прекращаем. Если я увижу, что это превращается в картинку для чужих людей, я лично выгоню фотографа.
– Сковородкой? – спросила Ася.
– По обстоятельствам.
– Можно я выберу платье?
– Нет.
– Почему?
– Потому что “как мы” не начинается с переодевания Веры в то, что выбрала шестилетняя королева.
– Но можно я выберу себе?
– Себе можно.
Марк сразу сказал:
– Тогда я останусь в этом.
– В футболке с пятном? – спросила Ася.
– Это не пятно. Это история.
– История чего?
– Завтрака.
Роман вдруг сказал:
– Значит, в этом.
Мы все посмотрели на него.
– Что? – спросил он.
Марк прищурился.
– Ты сейчас не потребовал переодеться?
– Нет.
– Почему?
Роман помолчал.
– Потому что это его завтрак.
Я не выдержала и рассмеялась.
Ася тоже.
Даже Марк улыбнулся, хотя тут же спрятал это за серьёзным видом.
Инга Павловна появилась в коридоре.
– Если фотография будет в гостиной, прошу не использовать белую скатерть.
– Почему? – спросила Ася.
– Потому что вы обязательно что-нибудь на неё прольёте.
– Мы можем постараться.
– Именно это меня и тревожит.
В итоге фотограф приехал через час.
Не с командой.
Не с огромными лампами.
Один.
Молодой мужчина по имени Тимур, которого дети действительно видели в школе. Он выглядел достаточно спокойным, чтобы не испугать Асю, и достаточно умным, чтобы не сказать Марку “улыбнись”. За это я мысленно поставила ему плюс.
– Где снимаем? – спросил он.
Лидия, которая всё-таки осталась, открыла рот.
– На кухне, – сказала я раньше неё.
Она посмотрела на меня.
– Кухня?
– Да. Самое опасное место в доме. Там Роман уже испортил сырники, Семён получил повышение, а Инга Павловна пережила несколько философских ударов.
– Свет в гостиной лучше, – заметила Лидия.
– Зато на кухне правда лучше.
Роман кивнул.
– Кухня.
Инга Павловна прошептала:
– Господи.
Потом быстро добавила:
– Я имею в виду, там не убрано.
– Вот именно, – сказал Марк. – Как мы.
Кухня, конечно, была убрана. Просто не идеально. На столе стояла моя зелёная кружка, Асина коробка с карандашами, Маркина тетрадь, тарелка с блинами, вазочка с вареньем и Семён, которого Ася посадила прямо посередине, объявив, что без него “семья выйдет неполной морально”.
– Семья? – тихо переспросил Роман.
Ася покраснела.
– Ну… фотография.
Он не стал поправлять.
Я заметила.
И Ася тоже заметила.
Первый кадр провалился сразу.
Тимур попросил нас “просто сесть, как обычно”, после чего все сели так неестественно, будто нас застали на экзамене по семейности.
Роман выпрямился.
Я сложила руки на коленях.
Марк сделал лицо, с которым можно было отклонять заявки на счастье.
Ася слишком широко улыбнулась.
Семён упал носом в блины.
– Стоп, – сказал Тимур. – Это не “как обычно”. Это “вас всех вызвали к директору”.
– А мы недавно были в школе, – заметил Марк. – Осталось впечатление.
– Давайте без позы, – сказал Тимур. – Просто поговорите.
– О чём? – спросил Роман.
Я повернулась к нему.
– Вы правда сейчас попросили тему для разговора?
– Я уточнил.
– Семейная фотография, дубль два: папа требует повестку.
Марк записал:
– Пункт семнадцать.
– Не смей, – сказал Роман.
– Поздно.
Ася засмеялась.
Тимур щёлкнул камерой.
– Вот. Уже лучше.
– Я не готова, – сказала Инга Павловна у двери.
– Вы в кадре? – спросила я.
– Нет, но я морально участвую.
– Тогда расслабьтесь морально.
– Вера Соколова, это невозможно.
Второй кадр сорвала Ася.
Она потянулась за вареньем, рукавом зацепила ложку, ложка качнулась, варенье оказалось на её светлом платье, и в кухне наступила секунда трагедии.
– Ой, – сказала Ася.
Инга Павловна закрыла глаза.
– Я предупреждала.
Лидия тихо выдохнула, видимо, прощаясь с “тёплым светлым образом”.
Я уже собиралась сказать, что ничего страшного, но первой заговорила Ася:
– Это пятно с характером.
Марк посмотрел на Романа.
– Твоя школа.
Роман кивнул.
– Да. Характерное пятно.
Ася просияла.
– Тогда оставляем?
– Если тебе удобно, – сказал Роман.
– Удобно!
Тимур опять щёлкнул.
Третий кадр испортил Марк.
Точнее, спас.
Лидия всё же не выдержала и попросила:
– Марк, может быть, чуть ближе к папе?
Марк сразу отодвинулся.
– Нет.
– Совсем немного. Так композиция будет теплее.
– Композиция может надеть свитер.
Я чуть не уронила кружку.
Тимур отвернулся, чтобы не рассмеяться в камеру.
Роман сказал:
– Марк сидит там, где хочет.
Лидия подняла руки.
– Хорошо.
Марк посмотрел на отца.
– Неожиданно.
– Мне тоже.
– Честно.
– Учусь.
Марк сам подвинулся.
Не к Роману.
К Асе.
Так, чтобы она оказалась между ними, но не одна.
Тимур снял.
Четвёртый кадр сорвал Семён.
Ася решила, что динозавру “не хватает выразительности”, и поставила его на тарелку с блинами. Семён немедленно завалился на бок, Марк попытался его поймать, задел мою кружку, я спасла кружку, Роман спас тарелку, Инга Павловна издала звук, который не соответствовал её должности, а Тимур фотографировал всё подряд.
– Это не семейная фотография, – сказала Лидия слабым голосом.
– Вот именно, – ответила я, смеясь. – Это семейная катастрофа. Гораздо честнее.
– Семён пострадал? – спросила Ася.
– Семён приобрёл опыт, – сказал Марк.
– Он весь в блинной крошке!
– Это статус.
Роман протянул салфетку.
– Давайте восстановим сопровождающего.
– Роман Андреевич, – сказала Инга Павловна, – вы сейчас вытираете игрушечного динозавра от блинов.
– Вижу.
– И вас это не смущает?
Он посмотрел на Семёна.
Потом на Асю.
Потом на меня.
– Уже нет.
Вот этот кадр Тимур тоже снял.
Роман Ветров, строгий мужчина, который когда-то мог одним взглядом заставить дом замолчать, стоял на кухне с салфеткой и вытирал динозавра от блинной крошки, пока Ася смотрела на него с восторгом, Марк делал вид, что это не смешно, а я смеялась так, что у меня почти слезились глаза.
Без постановки.
Без идеальной позы.
Без контролируемого контекста.
Жизнь, как она есть: нелепая, тёплая, неудобная, с вареньем на платье и мужчиной, который наконец понял, что порядок не важнее детского спокойствия.
– Вот это, – сказал Тимур, опуская камеру.
– Нет, – сразу сказала Лидия.
– Да, – сказал Роман.
Мы все посмотрели на него.
Он подошёл к ноутбуку, куда Тимур быстро вывел несколько кадров.
Первый был красивый, но мёртвый.
Второй – с Асей и пятном, уже живее.
Третий – с Марком, который почти улыбался.
Четвёртый – полный хаос: Семён на тарелке, я смеюсь, Ася тянется к динозавру, Марк удерживает кружку, Роман с салфеткой в руке смотрит не в камеру, а на детей, и в его лице нет ни режима, ни холода, ни деловой брони. Только усталое, тёплое, настоящее “я здесь”.
– Этот, – сказал он.
Лидия медленно вдохнула.
– Роман Андреевич, он не идеален.
– Именно.
– Там пятно.
– У нас есть дети.
– Там динозавр в тарелке.
– У нас есть Ася.
– Марк не смотрит в кадр.
– У нас есть Марк.
– Вера Сергеевна смеётся.
– У нас есть Вера.
Вот тут я перестала смеяться.
Совсем.
Роман не смотрел на меня, когда произнёс это. Он смотрел на фотографию, будто впервые видел не изображение, а доказательство того, что дом перестал быть пустым не из-за красивой роли, а из-за людей в кадре.
У нас есть Вера.
Это было почти невыносимо.
Марк тихо сказал:
– Пункт восемнадцать. Иногда папа выбирает правильный кадр.
Ася обняла Семёна.
– Потому что там мы настоящие.
– Да, – сказал Роман. – Потому что там мы настоящие.
Лидия, к её чести, больше не спорила.
– Тогда этот кадр остаётся в закрытом доступе до отдельного согласования.
– Обязательно, – сказал Роман.
Я посмотрела на неё.
– И без публикации.
– Без публикации, – подтвердила она.
– Без пересылки.
– Только защищённый канал Роману Андреевичу и Климову.
– И мне, – сказала я.
Лидия кивнула.
– И вам.
Мне стоило насторожиться уже тогда.
Но я была слишком занята тем, что Ася радовалась пятну на платье, Марк делал вид, что не рад фотографии, хотя попросил показать её ещё раз, Инга Павловна оттирала стол с выражением пережившего потрясение человека, а Роман стоял рядом со мной и молчал так, что в этом молчании было слишком много сказанного.
После ухода Тимура, Лидии, Климова и Елены Аркадьевны дом выглядел уставшим и довольным.
Как после маленькой семейной войны с победой варенья.
Ася унесла платье наверх, заявив, что пятно нужно сохранить “для истории”. Инга Павловна сказала, что история подождёт стирки. Марк попросил прислать ему фотографию, “чтобы оценить композиционные потери”. Роман сказал, что сначала согласует со мной, и я едва не спросила, кто вы и куда дели Романа Ветрова образца первой встречи.
Вечером я собиралась домой.
На этот раз правда собиралась.
Ночёвка в гостевой, Асин вопрос, фотосессия, Роман с Семёном в руках – всё это требовало расстояния. Мне нужно было выйти из дома, пройтись, вернуться к своей кухне, которая хоть и проигрывала споры, зато была моей. Мне нужно было хотя бы пару часов не быть частью кадра.
Роман проводил меня до холла.
– Машина готова.
– Я всё ещё могу сама.
– Можете. Но сегодня дождь.
– Вы опять контролируете погоду?
– Пока только учитываю.
– Прогресс.
Он протянул мне телефон.
– Тимур прислал фотографию.
Я не взяла сразу.
– Уже?
– Да.
На экране был тот самый кадр.
И он был хуже, чем я думала.
Потому что он был прекрасен.
Не глянцево. Не идеально. Не так, как любят взрослые, которым нужно доказать, что у них всё под контролем. Он был прекрасен тем, что в нём ничего не было под контролем. Ася с пятном и счастливым лицом. Марк, удерживающий мою кружку, но смотрящий на Романа почти с доверием. Семён, нелепый и важный. Роман с салфеткой в руке, мягкий, живой. Я – смеющаяся, без защиты, без дистанции, без того привычного выражения, которое говорило: “Я здесь временно, не привыкайте”.
На этой фотографии я выглядела так, будто была дома.
И это меня испугало сильнее всего.
– Хорошая, – сказала я.
– Да.
– Опасная.
– Тоже да.
Мы стояли рядом и смотрели на экран.
– Я не хочу, чтобы её публиковали, – сказала я.
– Без вашего согласия этого не будет.
– И без согласия детей.
– Да.
Я кивнула.
И в этот момент телефон Романа завибрировал.
На экране появилось имя Лидии.
Роман ответил сразу.
– Да.
Я стояла рядом и видела, как меняется его лицо.
Не резко.
Но достаточно.
– Где? – спросил он.
Пауза.
– Ссылку.
Пауза.
– Нет. Не удаляйте ничего без фиксации. Климова подключить сейчас.
Он отключил звонок.
Я уже знала.
До того, как он сказал.
Наверное, потому что в доме Ветровых хорошее слишком часто требовало плату быстрее, чем мы успевали к нему привыкнуть.
– Что? – спросила я.
Роман медленно повернул телефон ко мне.
На экране была публикация.
Не серьёзное издание. Один из тех сетевых каналов, где чужая жизнь превращается в заголовки быстрее, чем люди успевают выдохнуть.
Там была наша фотография.
Та самая.
Обрезанная так, чтобы исчезла часть кухонного хаоса, но остались дети, Роман и я. Семёна почти не было видно. Пятно на Асином платье выглядело не смешным, а странно милым. Марк на кадре будто тянулся к Роману. Я смеялась рядом. Роман смотрел на нас.
Заголовок был аккуратным, липким и мерзко убедительным:
“Роман Ветров купил себе идеальную семью перед решением по детям?”
Ниже:
“Источники утверждают, что в доме бизнесмена срочно создают образ благополучия. Новая избранница, дети, уютная кухня – случайность или продуманная стратегия?”
Я смотрела на экран.
Сначала ничего не почувствовала.
Вот вообще.
Ни злости, ни страха, ни желания швырнуть телефон в ближайшую вазу, которую Инга Павловна потом оплакивала бы до конца сезона.
Просто смотрела.
На своё имя.
“Вера Соколова”.
На слово “избранница”.
На “купил”.
На “идеальная семья”.
На фотографию, где я смеялась по-настоящему, а чужие люди уже превратили этот смех в доказательство фальши.
– Вера, – сказал Роман.
Я подняла глаза.
– Кто слил?
– Выясним.
– Лидия?
– Не знаю.
– Тимур?
– Не знаю.
– Кто-то из дома?
– Вера.
– Нет, я просто перечисляю варианты, чтобы не начать кричать.
Он сделал шаг ближе, но не коснулся.
Правильно.
Если бы коснулся, я могла бы либо расплакаться, либо ударить его сумкой. Оба варианта были недостойны женщины с удачной улыбкой и растущей публичной ролью.
– Я это остановлю, – сказал он.
– Нет.
Он замер.
– Нет?
– Вы не остановите то, что уже случилось. Вы можете убрать публикацию, задавить канал, найти виновного, устроить Климову бессонную ночь, а Лидии – профессиональный кошмар. Но фотографию уже увидели.
– Мы снизим распространение.
– Роман, меня назвали вашей избранницей.
Он молчал.
– Не няней. Не близким человеком семьи. Не Верой, которая читает сказки и спасает Семёна от блинов. Вашей избранницей. И ещё частью купленной идеальной семьи.
– Вы не куплены.
– Я знаю.
– Дети знают.
– Надеюсь.
– Я знаю.
Вот теперь я посмотрела на него.
И увидела страх.
Не холодный. Не деловой. Не тот, который сразу превращается в план.
Живой.
Он боялся не публикации. Не Алисы. Не решения по детям.
Он боялся, что я сейчас отступлю.
И самое страшное – я сама не знала, хочу ли отступить.
Наверху раздались шаги.
Марк.
Он стоял на лестнице в домашней футболке, с телефоном в руке. Лицо у него было белым от злости.
– Я видел.
За ним появилась Ася.
– Что видел?
Марк резко спрятал телефон за спину.
Слишком поздно.
Ася посмотрела на нас.
Потом на Романа.
Потом на меня.
– Что случилось?
Я не успела ответить.
Телефон Романа снова завибрировал.
На этот раз сообщение пришло не от Лидии.
На экране высветилось:
“Алиса Викторовна”.
Роман прочитал.
Его лицо стало каменным.
– Что там? – спросила я.
Он не хотел показывать.
Но Марк уже спустился на две ступени.
– Если это про нас, не делайте вид.
Роман медленно повернул экран.
Сообщение было коротким:
“Теперь вы понимаете, почему я не верю в вашу новую семью?”
А ниже – ссылка на публикацию.
Ася спустилась ещё на ступеньку.
– Вера?
Я посмотрела на неё.
На Марка.
На Романа.
На телефон, где моё имя уже стояло рядом с его фамилией так, будто кто-то чужой решил за нас всех.
И впервые по-настоящему поняла: назад почти нет дороги.
Не потому что я подписала соглашение.
Не потому что Роман взял меня за руку.
Не потому что Ася нарисовала “Мама Вера”.
А потому что теперь весь мир начал называть меня частью этой семьи раньше, чем я сама успела решить, хватит ли мне смелости ею стать.
Ревность по расписанию
– Вера?
Ася стояла на лестнице босиком, в домашнем платье, с таким лицом, будто взрослые снова уронили что-то важное и теперь пытаются решить, можно ли сделать вид, что оно не разбилось.
Я посмотрела на неё.
На Марка, который сжимал телефон так, словно хотел не просто спрятать экран, а лично отменить весь интернет.
На Романа, рядом с которым воздух снова стал деловым, холодным и опасно собранным.
На собственное имя в чужом заголовке.
И поняла, что сейчас нельзя кричать.
Нельзя.
Даже если очень хочется.
Нельзя требовать у Романа немедленно найти виновного, нельзя хватать сумку и уходить, нельзя позволить Марку думать, что взрослые опять всё испортили и оставили детей смотреть на последствия.
А особенно нельзя смотреть на Асю так, будто её дом только что снова стал местом, где что-то решают без неё.
– Случилась взрослая глупость, – сказала я.
Марк резко фыркнул.
– Это не глупость. Это гадость.
– Согласна. Но для Аси пока начнём с версии “глупость”.
– Я не маленькая, – тихо сказала Ася.
Вот зачем дети так быстро учатся тем словам, которые взрослым потом некуда девать?
Я поднялась на несколько ступеней, чтобы оказаться ближе к ней, но не заставлять спускаться вниз. Внизу было слишком много телефонов, злости и чужих формулировок.
– Я знаю, что ты не маленькая, – сказала я. – Поэтому скажу честно. В сеть попала наша сегодняшняя фотография.
– Где Семён в блинах?
– Да.
Ася моргнула.
– Он был не в блинах. Он был рядом с блинами.
– Важное уточнение. Обязательно внесём в семейный протокол.
Марк не улыбнулся.
– Там написали, что папа купил семью.
Ася посмотрела на Романа.
Потом на меня.
– Нас купили?
Господи.
Вот за такие вопросы я готова была ненавидеть всех взрослых, которые ради громкого заголовка превращают ребёнка в товар, семью – в картинку, а обычный смех – в доказательство чужой подлости.
Роман шагнул к лестнице.
– Нет.
Голос у него был жёсткий.
Слишком.
Ася вздрогнула не от ответа, а от тона.
Я повернулась к нему.
– Роман.
Он понял.
Не сразу, но понял.
Сделал вдох.
Снял с лица ту самую броню, которую надевал каждый раз, когда хотел защитить мир от себя и себя от мира.
– Нет, – повторил он уже тише. – Никто никого не покупал. И никто в этом доме не продаётся.
– Даже Семён? – спросила Ася.
– Особенно Семён, – сказала я. – У него сложный характер и независимая позиция.
– И хвост, – добавил Марк мрачно. – Хвост не является организационным признаком, но повышает сопротивляемость.
Я посмотрела на него.
– Цитируешь Ингу Павловну?
– В кризис надо опираться на проверенные источники.
Слава Марку.
Иногда его сарказм был не защитой, а верёвкой, за которую можно было выбраться из ямы.
Ася немного расслабилась, но глаза всё ещё были тревожными.
– А почему они так написали?
– Потому что некоторые люди любят придумывать чужую жизнь, – сказала я. – Особенно когда им кажется, что так интереснее.
– Но это неправда?
– Неправда.
– А фотография настоящая?
Я замолчала.
Вот где была ловушка.
Фотография была настоящая.
Смех был настоящий.
Пятно на платье было настоящее.
Роман с салфеткой и Семёном был настолько настоящий, что я до сих пор не могла смотреть на этот кадр без странного чувства под рёбрами.
Неправдой был только чужой смысл.
– Фотография настоящая, – сказала я. – А то, что про неё написали, – нет.
Ася кивнула, будто аккуратно положила это в голове на отдельную полочку.
– То есть мы смеялись правда?
– Правда.
– А они сделали неправду из правды?
Марк тихо сказал:
– Добро пожаловать во взрослый мир.
– Марк, – произнёс Роман.
– Что? Она спросила.
Роман посмотрел на сына.
Я увидела, как он борется с привычным желанием остановить резкость, и как вместо этого выбирает другой путь.
– Ты прав, – сказал он. – Но ей не обязательно сегодня получать весь взрослый мир сразу.
Марк отвёл взгляд.
– А нам кто-то выдавал его порциями?
Тишина.
Ася спустилась ещё на ступеньку.
– Марк, ты злишься?
– Нет.
– Врёшь плохо. Вера так говорит.
Я подняла руку.
– Прошу не использовать мои педагогические наблюдения против родственников без предварительного согласования.
– Это не родственник, это Марк, – сказала Ася.
– Очень точное юридическое различие, – пробормотал он.
Роман убрал телефон в карман.
– Дети, сейчас я поговорю с Климовым и Лидией. Публикацию будут фиксировать и оспаривать. Вы оба не смотрите больше это.
Марк сразу вскинул голову.
– Почему?
– Потому что—
Роман остановился.
Молодец.
Я почти услышала в воздухе непрознесённое “так надо”.
Но он проглотил его.
– Потому что это написано не для вас, – сказал он. – И не про вас. Там используют ваши лица, чтобы ударить по взрослым. Я не хочу, чтобы вы принимали это внутрь.
Марк смотрел на отца долго.
– Уже лучше.
– Спасибо за оценку.
– Но телефон я сам решу.
Роман напрягся.
Я приготовилась вмешаться, но он снова справился.
– Хорошо. Тогда реши сам, но помни: смотреть на ложь много раз не значит быстрее сделать её правдой или неправдой. Это просто больнее.
Марк опустил глаза на телефон.
Потом выключил экран.
– Ладно.
Для девятилетнего мальчика, который почти никогда не сдавал позиции без боя, это было почти мирным соглашением.
Ася спустилась вниз и подошла ко мне.
– Ты теперь уйдёшь?
Вот так просто.
Без перехода.
Без подготовки.
Прямо туда, где у меня самой ещё не было ответа.
Я почувствовала взгляд Романа.
Не давящий.
Ждущий.
Марк тоже смотрел.
А я вдруг поняла, что вся эта публикация, весь заголовок, все чужие слова “избранница”, “купил”, “идеальная семья” сделали самую опасную вещь: они превратили мой возможный уход из личного решения во что-то видимое для детей.
Если уйду сейчас – это будет не просто “Вере надо домой”.
Это будет “Вера испугалась того, что написали”.
И Ася это запомнит.
Марк тоже.
– Сегодня я никуда не исчезаю, – сказала я. – Но мне нужно будет позже уехать домой. Взять вещи, подумать, выдохнуть и убедиться, что моя кухня не объявила меня пропавшей.
– Кухня скучает? – спросила Ася.
– Очень. Она без меня проигрывает споры табуретке.
Ася чуть улыбнулась.
– Но ты вернёшься?
Я не успела ответить.
Марк сказал:
– Она сказала “позже уехать”, а не “уйти”.
Я посмотрела на него.
– Спасибо, переводчик с взрослого.
– Я проверяю формулировки.
– Очень полезная профессия в нашем доме.
Роман тихо сказал:
– Я отвезу вас.
Я повернулась к нему.
– Нет.
Он замер.
– Нет?
– Мне нужно самой.
– Сейчас ситуация—
– Не надо.
Он замолчал, но по лицу было видно: внутри уже поднялась армия аргументов. Безопасность. Пресса. Слухи. Возможные люди у дома. Непредсказуемость. Ответственность. Все в одинаковых строгих костюмах и с табличками “Роман снова всё контролирует, потому что боится”.
– Вера, – сказал он.
– Я напишу, когда доеду.
– Этого недостаточно.
– Для кого?
– Для меня.
– Тогда это уже не про безопасность.
Ася смотрела то на меня, то на него.
Марк чуть подался вперёд.
И Роман, возможно, впервые за вечер вспомнил, что у нас есть зрители, для которых каждая взрослая интонация потом становится внутренним правилом.
– Хорошо, – сказал он.
С трудом.
Но сказал.
– Я не буду спорить при детях.
– Запишите этот день в календарь, – буркнул Марк.
– Марк.
– Что? Это историческое.
Инга Павловна появилась из коридора, как всегда вовремя и бесшумно.
– Роман Андреевич, Климов на линии. Лидия тоже. Елена Аркадьевна просит не предпринимать публичных действий до согласования.
– Я иду, – сказал Роман.
Он посмотрел на меня.
– Мы договорим.
– Да.
– Не уходите без разговора.
Я хотела сказать что-нибудь острое.
Например: “Подпишите распоряжение, так надёжнее”.
Но передумала.
– Не уйду без разговора.
Он кивнул и ушёл в кабинет.
Ася проводила его взглядом, потом подняла голову ко мне.
– Папа опять стал как дверь.
– Как дверь?
– Закрытый.
Марк сказал:
– Зато не хлопнул.
Инга Павловна строго посмотрела на него, но ничего не сказала.
Я погладила Асю по плечу.
– Иногда взрослые закрываются, чтобы не развалиться.
– А потом открываются?
– Если рядом есть кто-то очень терпеливый и немного вредный.
– Это ты?
– Я претендую.
Марк тихо сказал:
– Смотрите, чтобы дверь не закрыла вас внутри.
Я не нашлась с ответом.
Потому что это было не просто остроумие.
Это было предупреждение.
Поздно вечером я всё-таки уехала к себе.
Не потому что хотела отстраниться от детей. Не потому что боялась публикации. Хотя боялась. Ещё как. Но если бы я осталась в доме Ветровых сразу после этого заголовка, то окончательно перестала бы понимать, где мой выбор, а где обстоятельства, Алиса, пресс-служба, детские глаза и Роман, который не умеет просить без того, чтобы случайно не выдать приказ.
Мне нужно было пространство.
Маленькое.
Моё.
В моей квартире пахло пылью, сухими травами в банке на подоконнике и одиночеством, которое раньше казалось нормальным, а теперь почему-то выглядело как старая кофта, давно потерявшая форму.
Я поставила сумку на стул.
Стул, как всегда, исполнял обязанности шкафа.
– Не начинай, – сказала я ему. – У меня был тяжёлый день.
Стул молчал, но с осуждением.
Я включила свет, прошла на кухню и тут же пожалела об этом. На столе лежала кружка, не зелёная, обычная. Чашка с трещинкой на ручке. Рядом – стопка бумаг, забытый блокнот, карандаш, который Ася однажды сунула мне в сумку “на случай срочного рисунка”.
Я взяла карандаш.
Положила обратно.
Потом открыла телефон.
Сообщений было много.
От Романа: “Доехали?”
От Романа через две минуты: “Вера?”
От Марка с неизвестного мне номера, но я сразу поняла, что это он: “Если вы не ответите, папа начнёт управлять погодой”.
От Аси, видимо, с планшета под надзором Марка: “Ты дома? Семён волнуется”.
Я села на табурет и написала:
“Дома. Цела. Кухня не рада, что я редко появляюсь, но держится. Семёну передайте: я под наблюдением табуретки”.
Ответ от Аси пришёл почти сразу:
“Табуретка добрая?”
Я улыбнулась.
“Сложный характер. Как у Марка, но без тетради”.
Через минуту пришло:
“Марк сказал, что табуретка умнее некоторых взрослых”.
Потом от Романа:
“Спасибо, что написали”.
Я смотрела на эти слова.
В них не было “я же говорил”, “поздно”, “надо было ехать с водителем”, “я беспокоюсь”. Только спасибо.
Вот это и делало всё сложнее.
На следующий день я решила провести утро вне дома Ветровых.
Не целиком.
Только несколько часов.
Я честно предупредила Романа сообщением: “Мне нужно заехать по своим делам. К детям приеду после обеда”.
Он ответил через пять минут.
Пять.
Не сразу.
Я даже представила, как он сидит с телефоном, набирает десять вариантов, стирает девять, оставляет самый безопасный.
“Хорошо. Напишите, если нужна помощь”.
Не “где вы”.
Не “с кем”.
Не “это небезопасно”.
Прогресс.
Я почти гордилась им.
Вот именно “почти” и сгубило.
Я вышла из подъезда около одиннадцати. На улице было пасмурно, но без дождя. Воздух пах мокрым асфальтом, листьями и той самой городской свободой, которая не спрашивает, кто ты сегодня: няня, избранница, близкий человек семьи, женщина из публикации или просто Вера с сумкой и невыспавшимся лицом.
Я дошла до маленькой кофейни у угла.
Не потому что мне срочно был нужен кофе. Скорее потому что мне срочно было нужно место, где никто не называл меня частью семьи Ветровых.
И именно там меня окликнули.
– Сокол?
Я застыла.
Это прозвище я не слышала давно.
Так меня называл только один человек.
Я повернулась.
У окна стоял Даня Корнеев.
Высокий, чуть сутулый, в сером свитере, с шарфом, намотанным так небрежно, будто шарф сам решил участвовать в его образе без согласования. Тёмные волосы, улыбка тёплая, открытая, без скрытого расчёта. В руке бумажный пакет с булочками. На лице выражение человека, который искренне рад тебя видеть, а не уже мысленно оценивает, как это повлияет на семейное слушание.
У меня вдруг внутри что-то ослабло.
Не романтически.
По-человечески.
Как будто кто-то открыл форточку в комнате, где слишком долго обсуждали документы.
– Даня?
– Живая, – сказал он. – А я уже начал думать, что тебя унесло в мир богатых домов и динозавровых заговоров.
– Откуда ты про динозавров?
Он поднял брови.
– Сокол, ты вчера была во всех лентах. Там, конечно, динозавра почти обрезали, но я узнал по хвосту. Харизматичный парень.
Я закрыла лицо рукой.
– Даже ты видел.
– Я не просто видел. Я сначала не поверил, что это ты. Потом увидел выражение лица, с которым ты смеёшься над очень дорогим мужчиной, и понял: точно Соколова.
– Я не смеюсь над ним.
– Уже защищаешь?
– Не начинай.
Он поднял обе руки.
– Молчу. Почти. Пойдём внутрь? Я покупаю тебе что-нибудь горячее и делаю вид, что не заметил, как тебя назвали избранницей строгого миллионера.
– Миллиардера, если верить заголовкам.
– Прекрасно. Тогда булочка за мой счёт – мой вклад в социальное равновесие.
Я засмеялась.
Просто.
Без оглядки.
И от этого стало почти больно.
Мы сели у окна.
Даня был из моей прежней жизни. Той самой, где не было Романа Ветрова, семейных слушаний, Алисы, Лидии, Климова и детей, которые спрашивают, можно ли выбрать другую маму. Мы познакомились несколько лет назад на городском детском фестивале, где я помогала с организацией, а он вёл мастерские по самодельным куклам и теневому театру. Потом был сложный период, когда у меня резко закончилась работа, деньги и вера в то, что я хоть где-то нужна. Даня тогда не спасал меня красиво. Просто таскал коробки, чинил полку, приносил пироги от своей сестры и говорил: “Сокол, если жизнь развалилась, это ещё не значит, что у неё нет чувства юмора”.
Он никогда не требовал от меня быть легче, чем я есть.
И никогда не пытался оформить заботу в соглашение.
– Рассказывай, – сказал он, ставя передо мной чашку. – Только без версии для прессы. Я человек простой, прессу не перевариваю.
– Кратко?
– Кратко ты не умеешь. Но попробуй.
– Я работаю у Романа Ветрова. То есть уже не совсем работаю. То есть работаю, но подписала соглашение. Не такое. Почти не такое. Дети привязались. Я тоже. Бывшая жена оспаривает его роль в жизни детей. Юристы предложили показать стабильность. Потом появилась фотография. Потом её слили. Потом нас назвали купленной семьёй. И теперь я сижу здесь с тобой, потому что если ещё раз услышу слово “статус”, укушу кого-нибудь.
Даня молчал.
Потом сказал:
– Кратко у тебя действительно плохо.
– Я старалась.
– Зато ясно одно.
– Что?
– Ты влипла.
Я посмотрела на него.
– Спасибо за поддержку.
– Сокол, я не говорю “плохо”. Я говорю “влипла”. Разные вещи.
Он отломил кусочек булочки и задумчиво посмотрел на улицу.
– Мужчина хороший?
Я чуть не поперхнулась.
– Это не вопрос, который можно задавать так буднично.
– Можно. Я же не из его юристов.
– Он сложный.
– Это обычно значит “да, но я не хочу признавать”.
– Он невозможный.
– Ещё хуже. Значит, нравится.
– Даня.
– Что? Я старый знакомый, у меня лицензия на неудобную правду.
Я откинулась на спинку стула.
– Он хороший отец. Ошибающийся. Строгий. Контролирующий. Но хороший. Он учится. Медленно, неровно, иногда так, что хочется вручить ему учебник “Люди не проекты”. Но учится.
– А мужчина?
Я посмотрела в чашку.
– Опасный.
– Для кого?
– Для моей самостоятельности.
Даня рассмеялся.
– О, это серьёзно.
– Вот именно.
– А дети?
Я не улыбнулась.
– Дети – это вообще отдельная беда.
– Полюбила?
Я молчала.
Он кивнул.
– Понятно.
– Ничего тебе не понятно.
– Очень даже. Ты так молчала, когда в прошлом году притащила домой дворового кота и говорила, что он “просто переждёт дождь”.
– Он переждал.
– Три месяца.
– Потом его забрала соседка.
– Потому что ты плакала, когда он уходил.
