Текст книги "Мама по контракту для папы строгого режима (СИ)"
Автор книги: Алекс Скай
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)
– Хорошо.
Это “хорошо” далось Роману тяжело. Я видела. Ему хотелось удержать, объяснить, защитить, не отпустить ребёнка одного с этой резкой болью. Но вчера Марк просил не делать вид. А сегодня ему, возможно, нужно было хоть что-то решить самому.
Марк пошёл к лестнице.
Уже на первой ступени остановился.
– Ася, идёшь?
Она посмотрела на меня.
Потом на Романа.
Потом на Алису.
– Я с Верой.
Марк кивнул, как будто ожидал именно этого, и поднялся наверх.
Алиса смотрела ему вслед.
Впервые за всё время она выглядела не идеально.
И это было тяжелее, чем её холодная уверенность.
– Ты позволяешь ему говорить со мной так? – спросила она Романа.
– Я позволяю ему говорить правду.
– Он ребёнок.
– Именно. И он слишком долго молчал как взрослый.
Алиса отвела взгляд.
Её представительница у двери сделала шаг вперёд, но Алиса остановила её едва заметным жестом.
– Хорошо, – сказала она. – Тогда давайте говорить правду. Вера – случайный человек, который оказался в нужной эмоциональной пустоте. Ты, Роман, сейчас настолько боишься проиграть, что готов превратить её в символ нового дома. Дети тянутся к ней, потому что она тёплая, смешная и рядом. Но это не делает её семьёй.
Ася спряталась за меня.
Не полностью.
Просто сделала полшага, и я почувствовала её плечо у своего бедра.
Этого хватило.
Алиса заметила.
– Вот именно, – сказала она тише. – Видите? Она уже прячется не за отца. За вас.
– Потому что ей сейчас так спокойнее, – сказала я.
– А вам нравится быть нужной?
Удар был точным.
Неприятным.
Почти слишком точным.
Я могла бы ответить резко. Сказать, что нужность – не преступление. Что тепло не становится фальшивым только потому, что кому-то неудобно его видеть. Что мать, которая появляется с коробками перед слушанием, не имеет права оценивать, кто детям ближе.
Но Ася стояла рядом.
И я не стала.
– Да, – сказала я честно. – Мне нравится быть нужной. Страшно, но нравится. Потому что я живой человек, а не приложение к соглашению.
Алиса чуть прищурилась.
– И вы уверены, что справитесь с тем, что сами позволили им в вас увидеть?
– Нет.
Роман повернул ко мне голову.
Ася тоже.
Я погладила её по плечу.
– Не уверена. И именно поэтому я не обещаю им сказку за один день. Я каждый раз говорю: я рядом сейчас, я не делаю вид, я не ухожу молча, я не заставляю называть меня тем словом, которое должно прийти само. Это всё, что я могу честно дать.
– Скромно.
– Зато не куплено подарком и не записано за ребёнка.
Алиса впервые посмотрела на меня почти без улыбки.
– Вы считаете, я пытаюсь купить их?
– Я считаю, вы пытаетесь вернуться красиво. А детям, возможно, нужно не красиво.
– А что же?
Я посмотрела на Асю.
На лестницу, где исчез Марк.
На Романа, который стоял слишком неподвижно.
– Надёжно.
Слово вышло простым.
И от этого сильным.
Алиса молчала.
Потом усмехнулась – уже без прежней мягкости.
– Какая правильная женщина.
– Не очень. Я вчера почти поцеловала мужчину, с которым у меня контракт, и потом сбежала домой спорить со своей кухней.
Роман резко посмотрел на меня.
Ася подняла голову.
– Ты спорила с кухней?
Я закрыла глаза.
Вот так, Соколова.
Поздравляю.
Великолепная защита границ.
– Мысленно, – сказала я быстро. – Очень скучный взрослый спор.
– Кто выиграл?
– Кухня.
Ася кивнула так, будто это многое объясняло.
Роман смотрел на меня уже иначе. Не сердито. Скорее ошеломлённо. И, если совсем честно, немного так, что я пожалела о присутствии свидетелей.
Алиса же неожиданно рассмеялась.
Коротко.
Не зло.
Почти по-настоящему.
– Теперь я понимаю, почему дети от вас в восторге.
– Не все и не всегда.
– Марк защищает вас сильнее, чем показывает.
– Марк защищает Асю.
– И вас.
Я не ответила.
Потому что это было правдой.
Алиса посмотрела на Романа.
– Я не откажусь от слушания.
– Я знаю.
– И от права быть частью жизни детей тоже.
– Никто не просит тебя отказаться от права быть честной частью их жизни.
– Честной, – повторила она. – Вы все сегодня очень любите это слово.
– Потому что без него нам нечего обсуждать.
Она взяла сумку у представительницы.
– Тогда обсудим честно. Я хочу видеть детей. Не на школьных мероприятиях под взглядами чужих людей. Не через подарки у двери. Нормально.
Ася молчала.
Роман посмотрел на дочь.
– Ася?
Она прижалась ко мне сильнее.
– Я не хочу сейчас.
Алиса закрыла глаза на долю секунды.
– Хорошо.
Слово далось ей не так легко, как хотелось бы её гордости.
– Не сейчас, – повторила она. – Но я вернусь к этому разговору.
– Через представителей, – сказал Роман.
– Не всё в семье решают представители.
– Согласен. Но визиты без предупреждения закончились.
Она посмотрела на него долго.
– Ты действительно изменился.
– Стараюсь.
– Из-за неё?
– Из-за них, – сказал Роман, посмотрев на лестницу и Асю. Потом добавил: – И рядом с ней.
Я посмотрела в сторону окна.
Окна в этом доме определённо стали моими союзниками. На них можно было смотреть, когда Роман говорил такие вещи при бывшей жене, ребёнке и женщине-представительнице, которую я про себя всё ещё не любила.
Алиса заметила и это.
Она замечала всё.
– Вера, – сказала она уже у двери. – Я не ваш враг.
Я повернулась к ней.
– Пока трудно понять.
– Потому что вы стоите там, где когда-то стояла я.
– Нет, – сказала я. – Я стою там, где сейчас страшно детям.
Она ничего не ответила.
И ушла.
Красиво.
Конечно.
Только на этот раз дверь закрылась не за победительницей, а за женщиной, которая впервые увидела: дом, из которого она когда-то ушла, не просто выжил без неё.
Он начал становиться домом.
После её ухода Ася молчала.
Это было хуже слёз.
Она стояла рядом со мной и смотрела на коробки, оставленные на консоли. Красивые, дорогие, чужие и почему-то очень грустные. Потом подошла к своей, провела пальцем по ленте и тихо сказала:
– Я потом решу.
– Конечно, – ответил Роман.
– Не сейчас.
– Не сейчас.
Она повернулась ко мне.
– Можно к Марку?
– Можно.
– А ты пойдёшь?
– Пойду.
Мы нашли Марка в игровой.
Он сидел на полу у окна, тетрадь лежала рядом, но он не писал. Это было тревожнее любых резких фраз.
Ася подошла и села рядом.
– Я подарок не взяла.
– Видел.
– Но, может, потом возьму.
– Твоё дело.
– Ты не будешь злиться?
– Нет.
– А если мне понравится?
– Ася, это коробка. Ей можно понравиться. Это не значит, что ты предала кого-то.
Она обняла колени.
– А если ей станет грустно?
– Коробке?
– Алисе.
Марк молчал долго.
– Пусть взрослые сами разбираются со своим грустно.
Ася кивнула, но видно было, что ей это не помогает.
Я села на ковёр неподалёку. Не вмешивалась. Просто была рядом. Иногда это всё, что можно сделать, когда дети пытаются уместить внутри себя слишком сложную правду.
Роман стоял в дверях.
Не заходил.
Не командовал.
Ждал.
Марк заметил его.
– Что?
– Ничего.
– Тогда почему стоишь?
Роман помолчал.
– Хочу понять, нужен я здесь или нет.
Марк отвернулся к окну.
– Не знаю.
– Хорошо.
Он не ушёл.
Но и не вошёл.
Ася вдруг сказала:
– Папа нужен. Только пусть не говорит умное.
Роман кивнул.
– Постараюсь.
– Сядь там, – она показала на ковёр у двери. – Чтобы Марк мог делать вид, что ты не рядом.
Марк фыркнул.
– Ася!
– Что? Это удобно.
Роман сел.
На ковёр.
В дорогих брюках.
У двери игровой.
Так осторожно, будто это не пол, а территория, где его принимают на испытательный срок.
Марк увидел.
И ничего не сказал.
А я почему-то подумала: Алиса сегодня привезла красивые подарки, но Роман впервые принёс детям то, что они просили без слов.
Он остался.
Весь день прошёл странно.
Не плохо. Не хорошо. Именно странно.
Дом не развалился после визита Алисы, но в нём стало тише. Ася то рисовала, то откладывала карандаши, то спрашивала, можно ли не открывать коробку “ещё один день”. Марк почти не шутил, а когда шутил, делал это слишком резко. Роман отменил поездку в офис и провёл несколько коротких разговоров из кабинета, но дверь оставлял открытой. Это было новое: открытая дверь как обещание, что работа не запирает его от детей.
Я пыталась заняться обычными делами. Помогла Асе с рисунком, поспорила с Марком о том, можно ли считать Семёна участником семейного совета, выпила чай с Ингой Павловной, которая вдруг сказала:
– Алиса Викторовна всегда умела появляться без складок.
– На одежде?
– И в поведении.
– Завидный навык.
– Не всегда полезный для детей.
Я посмотрела на неё.
Инга Павловна аккуратно поправляла салфетку на подносе.
– Вы знали её раньше?
– Я работаю в этом доме давно.
– Это не ответ.
– Это достаточный ответ.
– Поняла. Версия “Инга Павловна хранит семейные тайны даже от занавесок”.
Она посмотрела на меня строго.
– Занавески не умеют слушать.
– В этом доме я уже ни в чём не уверена.
Вечером Ася не смогла заснуть.
Сначала она попросила сказку.
Потом воду.
Потом Семёна.
Потом оказалось, что Семён уже с ней, но “лежит недостаточно ответственно”. Потом она позвала Марка, но тот буркнул из своей комнаты, что если сейчас начнётся семейный совет, он подаст жалобу на ночную повестку.
В итоге у её кровати собрались я и Роман.
Очень предсказуемо.
Ася лежала под одеялом, глаза у неё были огромные, волосы рассыпались по подушке. В комнате горел маленький ночник в форме облака. На полке стояли рисунки, и среди них – тот самый дом, где я была подписана “Мама Вера”, а Роману велели не спорить.
Я старалась на него не смотреть.
Не получалось.
– Я не хочу спать, – сказала Ася.
– Понимаю, – ответил Роман.
– Нет, папа. Надо не понимать. Надо придумать.
Он посмотрел на меня.
– Что обычно делают в таких случаях?
– Не знаю, – сказала я. – Я импровизирую. Это когда взрослый делает вид, что у него есть план, но на самом деле он просто надеется на лучшее.
– Это похоже на управление компанией, – заметил Роман.
– Поздравляю, вы почти пошутили.
Ася чуть улыбнулась.
Но улыбка быстро исчезла.
– Алиса придёт ещё?
Роман сел на край кровати.
– Да. Но не без предупреждения.
– А если я не захочу?
Он помолчал.
– Тогда мы будем говорить об этом. Никто не будет заставлять тебя сразу.
– А Марка?
– Марка тоже.
– А тебя?
Роман замер.
– Меня?
– Тебя кто-нибудь заставлял?
Вопрос был детским.
Но попал в такую глубину, куда взрослые обычно сами не ходят без подготовки.
Роман долго смотрел на дочь.
– Иногда я сам себя заставлял делать вид, что всё нормально.
– Это плохо.
– Да.
– Больше не надо.
– Постараюсь.
Ася перевела взгляд на меня.
– Вера тоже делает вид?
Я села на другой край кровати.
– Иногда.
– Сегодня?
– Сегодня старалась меньше.
– Когда Алиса сказала про тебя неприятное?
– Тогда мне очень хотелось сделать вид, что мне всё равно.
– А было не всё равно?
– Было не всё равно.
Ася вздохнула.
– Взрослые сложные.
– Ужасно, – согласилась я.
– А дети?
– Дети тоже. Но честнее.
Она подумала.
– Тогда расскажи сказку.
– Про кого?
– Про девочку, которая выбирала маму.
Роман напрягся.
Я почувствовала это сразу.
– Ась…
– Нет, не грустную, – сказала она быстро. – Просто… если мама бывает далеко, а рядом есть другая. Это как?
Я не знала, что ответить.
Правильного ответа, наверное, вообще не существовало. Были только слова, которые могут не разрушить ребёнка ещё сильнее.
Я взяла её ладошку.
– Давай не сказку, – сказала я. – Давай правду маленькими кусочками.
– Маленькими можно.
– Мама – это важное слово. У каждого человека оно своё. Иногда мама рядом каждый день. Иногда мама далеко. Иногда мама не умеет быть рядом так, как ребёнку нужно. Иногда рядом появляется другой взрослый, который заботится, читает сказки, помнит про камешки и не уходит без слов. Это не отменяет первую маму. Но может дать ребёнку ещё одного человека, которому можно доверять.
Ася слушала.
Роман не двигался.
– То есть можно любить двух? – спросила она.
– Можно любить по-разному. И не надо выбирать сразу, как будто кто-то поставил контрольную.
– Марк бы поставил.
– Марк поставил бы с подвохом.
Она чуть улыбнулась.
– А ты?
– А я не буду требовать от тебя слова, которое тебе тяжело или слишком хочется сказать быстрее, чем оно успеет стать спокойным.
– Но если я захочу?
– Тогда мы поговорим.
– Ты не испугаешься?
Я честно хотела сказать “нет”.
Но Марк был бы недоволен.
– Испугаюсь, – сказала я. – Но не убегу.
Ася кивнула.
Потом повернулась к Роману.
– Папа, Вера может остаться сегодня?
Я замерла.
Роман посмотрел на меня.
Не ответил за меня.
Снова.
Проклятый прогресс.
– Это решает Вера, – сказал он.
Ася тут же посмотрела на меня.
Вот так на людей, наверное, смотрят маленькие королевы перед тем, как издать указ, который невозможно выполнить без последствий.
– Просто в гостевой, – добавила она быстро. – Не навсегда. Ну, можно навсегда, но ты скажешь, что я давлю, поэтому просто сегодня.
Я не смогла не улыбнуться.
– Ты уже изучила мои слабые места.
– Я внимательная.
Роман тихо сказал:
– Если вы останетесь, я попрошу Ингу Павловну подготовить гостевую.
– Вы не будете настаивать?
– Нет.
– Даже если Ася смотрит так, будто я сейчас отвечаю за судьбу луны?
– Даже если.
Я посмотрела на Асю.
На её пальцы, сжимающие край одеяла.
На Семёна, лежащего у подушки.
На рисунок дома на полке.
На Романа, который сидел рядом и впервые в жизни, кажется, не пытался облегчить себе задачу решением за другого человека.
– Хорошо, – сказала я. – Я останусь сегодня.
Ася выдохнула.
Просто выдохнула – и сразу будто стала меньше, мягче, соннее.
– В гостевой, – уточнила я.
– Да, – сказала она уже почти засыпая. – Но близко.
– Близко.
Роман встал.
– Я скажу Инге Павловне.
– Папа.
Он остановился.
– Да?
– Не уходи далеко.
– Я буду внизу.
– Это далеко.
Он посмотрел на меня.
Потом сел обратно в кресло у кровати.
– Тогда здесь. Пока ты не уснёшь.
Ася закрыла глаза.
Я думала, она уже проваливается в сон, но через несколько минут она вдруг шепнула:
– Вера?
– Я здесь.
– Если мама бывает не та, можно выбрать другую?
Семейная фотография без семьи
– Если мама бывает не та, можно выбрать другую?
Я сидела у Асиной кровати и вдруг поняла, что взрослая жизнь ужасно несправедлива к людям, которых когда-то научили отвечать на вопросы словами.
Потому что на такой вопрос словами отвечать было почти невозможно.
Ася лежала на боку, наполовину спрятавшись под одеяло. Семён-динозавр торчал возле подушки, как маленький пластмассовый охранник чужих детских надежд. Ночник в форме облака мягко светил на стену, где висели рисунки: дом, Семён на крыше, Марк с недовольными бровями, Роман в чёрном костюме, я с зелёной кружкой и та самая страшно-трогательная подпись, от которой у меня каждый раз внутри что-то сжималось.
“Мама Вера”.
Роман сидел в кресле у кровати.
Он не сказал ни слова.
И правильно сделал. Не потому что ему было нечего сказать. А потому что иногда отец должен не закрывать детский вопрос своим страхом. Иногда надо просто остаться рядом и выдержать то, что ребёнок наконец произнёс вслух.
Я осторожно погладила Асю по волосам.
– Солнце, – сказала я тихо, – людей нельзя выбирать как платье или карандаш.
– Почему?
– Потому что люди живые. У них есть свои чувства, ошибки, страхи, прошлое. И у мамы тоже.
Ася нахмурилась во сне или почти во сне.
– Но если мама не умеет?
Я почувствовала, как Роман опустил голову.
Не резко.
Просто чуть ниже, будто эта фраза легла ему на плечи.
– Тогда ребёнок не виноват, – сказала я. – Никогда. Если взрослый не умеет быть рядом так, как нужно ребёнку, это не значит, что ребёнок плохой, сложный или недостаточно хороший.
– Я хорошая?
– Ты чудесная.
– А Марк?
– Марк тоже. Только он бы сейчас сделал вид, что ему всё равно, и попросил бы не произносить при нём слово “чудесный”.
Ася чуть улыбнулась.
– Он колючий.
– Да. Но это потому, что внутри у него много важного, а не потому, что он хочет ранить.
– А ты можешь быть… другой?
Я знала, какое слово она не сказала.
Роман тоже знал.
И, может быть, весь дом знал – лестница, занавески, игрушки, даже Семён, который сегодня был втянут в семейную философию сильнее, чем прилично для динозавра.
– Я могу быть Верой, – ответила я. – Твоей Верой. Человеком, который рядом, читает сказки, помнит про камешки, спорит с твоим папой и честно говорит, если чего-то боится.
– А если я всё равно хочу?
– Хотеть можно.
– Громко?
– Можно и громко. Только без того, чтобы самой себе делать больно, если взрослые не успевают за твоим сердцем.
Она долго молчала.
Потом спросила:
– А у сердца есть ноги?
– У твоего точно есть. Оно у тебя очень быстро бегает вперёд.
– А у папы?
Я посмотрела на Романа.
Он поднял глаза.
В этом полумраке он выглядел совсем не строгим. Уставшим, собранным, виноватым, нежным и растерянным одновременно. Мужчина, который мог руководить людьми, принимать тяжёлые решения, удерживать дом, бизнес, репутацию и любые внешние угрозы, сидел у кровати дочери и не знал, как ответить на вопрос про ноги у сердца.
– У папы, – сказала я, – сердце долго сидело в кабинете и думало, что это безопасно.
Ася сонно хихикнула.
Роман посмотрел на меня так, что мне пришлось срочно поправить одеяло у Аси, хотя оно и так лежало нормально.
– А теперь? – спросила она.
– Теперь оно иногда выходит на кухню и портит сырники.
Ася закрыла глаза.
– Хорошо.
Я думала, она уснула, но через минуту она прошептала:
– Тогда пусть твоё сердце не убегает.
Я не сразу ответила.
Потому что моё сердце, если честно, уже давно вело себя как подозрительный участник побега. То пряталось за контрактом, то за шутками, то за разумными объяснениями, то за фразой “не надо путать контракт с чувствами”. И при этом каждый день возвращалось в дом Ветровых быстрее меня.
– Я постараюсь, – сказала я.
– Это взрослое обещание?
– Это честное.
– Ладно.
Она выдохнула, повернулась к Семёну и наконец провалилась в сон.
Мы с Романом ещё несколько минут сидели молча. Я боялась пошевелиться, будто любое движение могло снова поднять на поверхность Асин вопрос, а у меня больше не осталось ответов. Потом Роман осторожно встал, подошёл к кровати и поправил край одеяла.
Точно так же, как я.
Немного неловко.
Слишком бережно.
Ася не проснулась.
Мы вышли в коридор почти на цыпочках, хотя в доме Ветровых полы были настолько дорогие, что, кажется, могли бы молчать из уважения к бюджету.
Дверь в детскую осталась приоткрытой.
Роман остановился рядом.
– Спасибо.
– Не благодарите меня за то, на что я сама не знаю правильного ответа.
– Вы не дали ей неправильного.
– Это пока максимум моих возможностей.
Он посмотрел на меня долго, но без того вчерашнего опасного приближения. После Асиного вопроса между нами снова встали дети. Не как препятствие. Как ответственность.
– Гостевая готова, – сказал он.
– Инга Павловна успела?
– Она успевает всё.
– Кроме принятия Семёна как юридического лица.
– Над этим она работает.
Я улыбнулась устало.
И вдруг поняла, что останусь в его доме на ночь.
Не в мечтах Аси. Не в детском рисунке. Не в договоре. Не в публичной формулировке. Фактически.
В гостевой комнате, с чужими белыми простынями, моей сумкой на кресле и домом, где наверху спят дети, которые уже впустили меня туда, куда не пускают временных людей.
Это было опаснее поцелуя.
Роман проводил меня до двери гостевой и остановился.
– Я буду в кабинете, если что-то понадобится.
– Роман.
– Да?
– Не сидите там до утра.
– Это совет?
– Это требование человека, который завтра не собирается объяснять детям, почему папа выглядит как совещание, которое забыли выключить.
Он почти улыбнулся.
– Постараюсь.
– Это взрослое обещание?
Он помолчал.
– Честное.
Я кивнула.
– Спокойной ночи.
– Спокойной ночи, Вера.
Я закрыла дверь.
Прислонилась к ней спиной.
И тихо сказала пустой гостевой:
– Ну что, Соколова. Добро пожаловать в последствия.
Утро началось с того, что я проснулась не у себя.
Это открытие само по себе не было страшным. Страшным было то, что я не сразу испугалась.
В комнате было тихо, свет падал сквозь плотные шторы мягкой полосой, на кресле лежала моя сумка, рядом на маленьком столике стоял стакан воды и записка.
Не от Романа.
От Аси.
“Вера, если ты проснулась, не уходи тихо. Это против правил. Ася. Семён тоже.”
Ниже другим почерком было добавлено:
“Пункт подтверждаю. Марк.”
Я села на кровати и улыбнулась.
Потом закрыла лицо руками.
Потому что это уже было почти нечестно. Против таких записок у взрослой женщины не было защиты. Особенно если эта взрослая женщина вчера уверяла себя, что всего лишь остаётся в гостевой на одну ночь, потому что ребёнку тревожно. А утром находит документ семейного значения, составленный двумя детьми и, вероятно, завизированный динозавром.
На кухне меня встретил запах блинов.
И хаос.
Живой, домашний, вполне официальный хаос, который в этом доме уже уверенно занимал должность главного по атмосфере.
Ася сидела за столом в пижаме и рисовала на салфетке. Марк листал новую тетрадь – ту самую, которую Роман, судя по всему, всё-таки успел заказать или достать каким-то своим невозможным способом. Инга Павловна стояла у плиты и выглядела так, будто пытается договориться с беспорядком о границах. Роман был за столом. С детьми. С чашкой. Без телефона в руке.
Я остановилась в дверях.
– Утро доброе или опять с подвохом?
Ася подняла голову и просияла.
– Ты не ушла!
– Мне оставили официальное предупреждение.
– Это было не предупреждение, а забота.
Марк, не глядя на меня, сказал:
– Забота с юридическими признаками предупреждения.
– Сразу видно специалиста.
Роман поднялся.
– Доброе утро.
– Доброе.
Мы посмотрели друг на друга на полсекунды дольше обычного.
Достаточно, чтобы Марк поднял глаза.
– Пункт первый новой тетради, – сказал он. – Если взрослые ночевали в одном доме, но в разных комнатах, они всё равно ведут себя подозрительно.
Я поперхнулась воздухом.
Инга Павловна у плиты уронила ложку.
Ася заинтересованно повернулась:
– А как подозрительно?
– Потом объясню.
– Нет, – сказали мы с Романом одновременно.
Марк довольно кивнул.
– Совпадение реакций. Отмечу.
Я села за стол, стараясь выглядеть женщиной, которую не так легко смутить девятилетнему аналитику. Получалось, подозреваю, средне.
– А где Семён? – спросила я.
Ася показала на подоконник.
Семён сидел возле моей зелёной кружки и был обёрнут крошечным шарфом из салфетки.
– Он охранял, чтобы ты не ушла без завтрака.
– Серьёзная должность.
– Мы повысили его.
– Без согласования с управляющей? – спросила Инга Павловна.
Ася вздохнула:
– Инга Павловна, дом развивается. Надо успевать.
Марк записал что-то в тетрадь.
Роман посмотрел на меня поверх чашки, и я увидела в его взгляде ту же мысль, которую старалась не думать сама: вот оно. Не постановочное. Не идеальное. Не для чужих глаз. Настоящее утро, где дети спорят, динозавр занимает должности, Инга Павловна пытается сохранить остатки порядка, а мы с ним сидим по разные стороны стола и делаем вид, что это просто завтрак.
Почти получилось.
Пока в дом не приехали Климов и Лидия.
Климова я уже научилась воспринимать как человека, который появляется каждый раз, когда жизнь начинает слишком напоминать жизнь. Лидия же оказалась женщиной с безупречной укладкой, тонким планшетом и улыбкой, в которой не было ни злобы, ни тепла. Только профессия. Она вошла в дом так, будто сразу мысленно расставила нас по кадру.
Я её не полюбила мгновенно.
Иногда первое впечатление – очень экономит время.
– Роман Андреевич, – сказала Лидия, – добрый день. Вера Сергеевна. Дети.
Ася спрятала салфетку с рисунком под тарелку.
Марк сразу закрыл тетрадь.
Роман встал.
– Я просил приехать после завтрака.
– Мы приехали после официального времени завтрака, – ответил Климов.
Я посмотрела на него с уважением.
– Климов, вы правда только что попытались победить домашние блины расписанием?
Он моргнул.
– Я не—
– Не продолжайте. Дом ещё не готов к такой смелости.
Лидия быстро оценила стол, детей, мою кружку, Семёна на подоконнике, Романа без пиджака и меня с волосами, собранными не совсем идеально после ночи в гостевой. Её взгляд не задержался нигде слишком долго, но я почувствовала, как из этого утра уже мысленно складывают картинку.
И мне это не понравилось.
– Нам нужно обсудить внешнюю коммуникацию, – сказала она.
– На кухне? – спросил Марк.
– Если Роман Андреевич не против.
– Я против, – сказала я.
Все посмотрели на меня.
Даже Семён, кажется, стал значительнее на подоконнике.
– Вера Сергеевна, – мягко начала Лидия, – понимаю ваше нежелание вовлекаться, но ситуация уже публичная.
– Я не против обсуждения. Я против того, чтобы его начинали при детях за завтраком, как будто мы тут все уже часть презентации.
Ася тихо спросила:
– Нас будут презентовать?
– Нет, – сказал Роман сразу.
Лидия улыбнулась.
– Конечно нет. Речь только о том, чтобы снизить давление и показать стабильность семейной среды.
– Стабильность семейной среды сейчас ест блины и не хочет, чтобы её показывали, – сказала я.
Марк тихо произнёс:
– Пункт второй: если взрослые говорят “показать стабильность”, значит, стабильность уже спряталась.
– Марк, – сказал Роман, но без строгости.
– Что? Это полезно для коммуникации.
Лидия посмотрела на него с профессиональным интересом.
– У вас очень наблюдательный сын.
– Не используйте это как материал, – сказал Роман.
Она чуть замерла.
– Разумеется.
Я хмыкнула.
– Это слово сегодня снова под запретом.
Климов вздохнул.
– Мы можем перейти в кабинет?
– Да, – сказал Роман. – После того как дети закончат завтрак.
Лидия явно хотела возразить, но не стала. Я заметила это и, как ни странно, оценила. В этом доме сегодня все учились останавливаться до того, как испортят.
Через двадцать минут мы сидели в кабинете.
Мы – это Роман, я, Климов, Лидия и Елена Аркадьевна, которая, к моему облегчению, тоже приехала. После вчерашнего я считала её единственным человеком из взрослого документального мира, который помнит, что дети не являются приложением к стратегии.
Лидия открыла планшет.
– После вчерашнего школьного мероприятия и сегодняшнего визита Алисы Викторовны информационное поле может развиваться не в нашу пользу.
– Каким образом? – спросил Роман.
– Уже появились косвенные комментарии. Никаких прямых публикаций от серьёзных источников пока нет, но обсуждения идут. Вера Сергеевна фигурирует как “новая женщина в доме Ветрова”, “няня, ставшая почти мачехой”, “возможная невеста”. Если мы не дадим спокойный образ, за нас его сформируют другие.
– Спокойный образ, – повторила я. – Замечательная фраза. В ней человек исчезает ещё до запятой.
Лидия посмотрела на меня без раздражения.
– Я понимаю, почему вам неприятно.
– Правда?
– Да. Но неприятность не отменяет риска.
Вот это было хуже.
Лидия не была глупой. Не была грубой. Не была карикатурной “пиарщицей”, мечтающей поставить детей в одинаковые свитера и выдать всем по кружке какао для идеального кадра. Она говорила спокойно, понимала мои возражения – и всё равно вела туда, куда ей было нужно.
Опасные люди чаще всего выглядят разумными.
– Что вы предлагаете? – спросил Роман.
Лидия повернула планшет.
На экране был примерный макет. Не готовая публикация, а подборка кадров: уютная кухня, семья за столом, дети смеются, отец рядом, женщина рядом, мягкий свет, дом, безопасность.
У меня захотелось закрыть планшет крышкой.
Жаль, у планшетов нет крышек.
– Одна фотосессия дома, – сказала Лидия. – Без официального заявления о статусе. Несколько кадров для контролируемого размещения, если понадобится. Роман Андреевич с детьми. И Вера Сергеевна как близкий человек семьи. Тёплая, естественная атмосфера. Никакой роскоши, никаких постановочных портретов.
– Вы сейчас предлагаете постановочную естественность, – сказала я.
Климов вмешался:
– Это поможет показать, что дети находятся в спокойной среде.
– Детей не надо показывать, чтобы доказать, что им спокойно.
– Но сторона Алисы использует визуальный образ против нас.
– А мы в ответ используем детей красивее?
Елена Аркадьевна спокойно сказала:
– Вера Сергеевна права. Риск есть. Любая фотография может быть истолкована как попытка создать картинку.
– Но отсутствие картинки тоже истолкуют, – возразила Лидия. – Как закрытость, хаос, скрытый конфликт, нестабильность новой роли Веры Сергеевны.
– Я не роль, – сказала я.
– Именно поэтому лучше показать не роль, а реальность.
Я рассмеялась.
Не весело.
– Лидия, реальность – это Ася, которая сегодня спрятала рисунок под тарелку, потому что вы вошли и начали смотреть как человек с контент-планом. Реальность – это Марк, который закрывает тетрадь, когда чувствует, что его могут использовать. Реальность – это Роман, который наконец сидит за завтраком без телефона, и это настолько хрупкое событие, что я не хочу превращать его в материал. Реальность не любит, когда её просят повернуться к свету.
В кабинете стало тихо.
Роман смотрел на меня.
Не останавливая.
Не поправляя.
Не пытаясь смягчить.
– Я не буду фотографировать детей для защиты репутации, – сказал он.
Лидия повернулась к нему.
– Тогда мы потеряем инициативу.
– Пусть.
Климов осторожно сказал:
– Роман Андреевич, вопрос не только в репутации. Если снимки появятся от третьих лиц, мы не сможем контролировать контекст.
– Контролировать контекст, – произнесла я. – Роман, это ваш старый любимый язык. Скажите ему, что вы с ним расстались.
Он посмотрел на Климова.
– Мы не будем заставлять детей участвовать в постановочной съёмке.
– А если дети сами согласятся? – спросила Лидия.
Я хотела ответить, но Роман поднял руку.
– Тогда сначала мы спросим их не так, чтобы они чувствовали обязанность помочь взрослым. И Вера будет рядом.
Вот тут я снова почувствовала, как земля под моей дистанцией становится менее надёжной.
Потому что он не сказал: “Я решу”.
Он сказал: “Мы спросим”.
Не “Вера согласится”.
А “Вера будет рядом”.
Лидия закрыла планшет.
– Можно предложить компромисс?
– Попробуйте, – сказала я.
Она посмотрела прямо на меня.
– Никакой команды. Никаких визажистов, стилистов, света, постановки, сценария. Один фотограф, которого дети уже видели на школьном мероприятии. Полчаса. В доме. Вы сами выбираете место и что допустимо. Если кадры получатся натянутыми, мы их не используем. Если получится один живой снимок, он будет у нас как защита на случай чужой атаки.
– Защита, которая сама может стать атакой, – сказала я.
– Да, – признала она. – Может.
Честность от Лидии была неожиданной и неприятно эффективной.
Я откинулась на спинку кресла.
– Мне нужно спросить детей.
Роман кивнул.
– И не сегодня.
– Лучше сегодня, – сказал Климов.
Мы одновременно посмотрели на него.
Он тут же добавил:
– Но не обязательно.
– Хорошо, – сказал Роман. – Не сегодня.
И, разумеется, именно после этой фразы всё случилось сегодня.
Потому что дети в доме Ветровых имели удивительный талант появляться в сюжетных поворотах раньше взрослых решений.
Когда мы вышли из кабинета, Ася стояла в коридоре с Семёном в руках.
Марк рядом.
Оба с лицами людей, которые, конечно, не подслушивали, а просто “проходили мимо с гражданской позицией”.
