Текст книги "Двадцать два несчастья 11 (СИ)"

Автор книги: А. Фонд

Соавторы: Данияр Сугралинов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

– Людочка, – снисходительно поморщился Виктор Федорович, – Франкл – это лирика. У него нет ни одной измеримой переменной.

– А у тебя за рецепторами не видно человека, – спокойно ответила Людмила Чеславна.

И тут все пятеро как сцепились между собой. Прямо настолько сильно, что моего участия уже и не требовалось. Я лишь изредка поддакивал и в какие-то особо острые моменты подкидывал в спор по щепке – то возраст Венеры уточню, то упомяну Борьку, сына Райки, – и каждое такое уточнение разжигало новый круг.

Яраги Ярагиевич размахивал в воздухе указательным пальцем и упрямо возвращал всех к репрезентативности и доверительным интервалам. Леонид Ксенофонтович пафосно цитировал то Фрейда, то Юнга и каждый раз требовал восстановить картину семейной констелляции. Кондрат Зигмундович сыпал кодами Международной классификации болезней и грозился, что обеим женщинам показано клиническое наблюдение, хотя одна, по его мнению, уже была упущена. Виктор Федорович все рвался отправить обеих на полный геномный анализ, а Людмила Чеславна с легкой улыбкой возвращала разговор к культурному пласту.

Короче говоря, я подкинул интересную задачу – и они прямо сцепились, как боевые коты в марте.

Остальные гости, услышав, что тут явно что-то происходит, начали заинтересованно подтягиваться, и уже буквально минут через десять все сгрудились вокруг нас и с интересом обсуждали этот вопрос. И я, как и планировал, сразу же оказался в центре внимания.

– А какие у них проблемы функционального характера, коллега? – прищурился Кондрат Зигмундович и требовательно посмотрел на меня.

– Понимаете, коллега… – в тон ему ответил я и даже сделал театральную паузу, подогревая интерес. – Я проводил диагностику обеим женщинам. Получалось, что в принципе все показатели у них более-менее идентичны. Единственное: так как Райка ведет беспорядочный образ жизни, конечно, у нее показатели несколько снижены, но в остальном они компенсируются за счет достаточно молодого возраста и положительной экологической обстановки в деревне.

Кондрат Зигмундович задумался:

– А скажите, коллега, как вы им диагнозы ставили? Может, там есть еще какие-то пограничные расстройства личности? Здесь же нужно подключать психиатров, понимаете?

Бинго!

Вот он, момент, ради которого я весь этот спектакль и затевал.

– Понимаете, Кондрат Зигмундович, дело в том, что я диагнозы ставлю очень быстро, но не буду вдаваться в нюансы. Скажу лишь по большому секрету, что я использую одну из наработок покойного академика Епиходова. Он считал, что хороший доктор должен ставить диагноз на лету – по четко определенным параметрам. Так называемый экспресс-анализ. Я использую это и еще кое-что… и у меня хорошо получается.

– Не может этого быть! – вскричал темпераментный Яраги Ярагиевич.

– Насколько точно? – заинтересовался более деликатный Леонид Ксенофонтович.

– Ну, примерно восемьдесят пять процентов точности, – ответил я. – Иногда и до ста процентов доходит. Я сверял потом с анализами из больницы.

– Да не может этого быть! – снова возмутился Яраги Ярагиевич. – Это же какая-то профанация! Нет, нет, нет, я не могу этому поверить!

– Я тоже сомневаюсь, – более сдержанно сказал Кондрат Зигмундович. – Вы мне симпатичны, Сергей, но кажется, здесь вы слегка… хм… как бы это сказать… прихвастнули. Позвольте, но я тоже не могу поверить. Это абсолютно исключено.

– Не можете? – усмехнулся я, радуясь, что рыбка попалась на крючок. – А давайте проверим. Прямо сейчас. Предложите любого добровольца из собравшихся. Я все равно, кроме Марии Сергеевны и Бориса Альбертовича, больше никого здесь не знаю. И вижу всех впервые. Как и вы все меня. Но только сами выберите, чтобы не получилось, что я вмешался в чью-то личную жизнь.

– Выберем… и? – поднял бровь Леонид Ксенофонтович.

– И я, просто глядя на человека, сразу дам полный анализ и диагностику здоровья.

– Да нет, этого не может быть! – все не мог успокоиться Яраги Ярагиевич. – Как сказал бы Станиславский, не верю!

– Да никто не верит, Яраги… – издал смешок Леонид Ксенофонтович. – Молодой человек немного… зарвался. Или заврался? Хе-хе…

После этих слов все на мгновение притихли. Коллеги недоверчиво покачивали головами, мужчины как-то не повелись, а женщины, как обычно, опасались. Возникла нехорошая пауза, и я уж решил, что добровольцев не будет, крючок провалился, и сейчас вместо триумфа я получу насмешливую жалость.

Пауза тянулась, я перебирал варианты – как выкрутиться. Но тут из группы гостей выступила Любовь Ельматовна, сухонькая старушка, которая работала в ВАКе. Она величественным движением поправила ту самую, за полмиллиона, кружевную, ирландского кружева, шаль на плечах и сказала, глядя на меня в упор блеклыми старушечьими глазами:

– А давайте! Продиагностируйте меня, молодой человек.

И улыбнулась сухими, морщинистыми губами.

– Пожалуйста, дайте мне свою руку, – предложил я.

Старушка сунула мне свою ладонь, больше похожую на куриную лапку. Я осторожно взял ее хрупкую, обтянутую пергаментной кожей кисть. Этого не требовалось, но ставить диагнозы на расстоянии стало бы совсем уж чудом. А так – хотя бы за руку подержал.

Сначала я изучил ее профиль:

Королькова Любовь Ельматовна, 79 лет.

Прозвище: Амплитуда.

18-й уровень социальной значимости.

Отношение к носителю: Любопытство.

«Ничего себе, – мысленно присвистнул я. – Почти академик. Сухонькая старушка из ВАКа – а калибр выше Терновского».

Следом запустил когнитивно-эмпатический модуль:

Сканирование завершено.

Объект: Королькова Любовь Ельматовна, 72 года.

Доминирующие состояния:

– Интерес скучающий (60%).

– Отстраненность аналитическая (25%).

– Скрываемая насмешка (15%).

Дополнительные маркеры:

– Миокимия века.

– Учащенное поверхностное дыхание.

– Микротремор пальцев правой руки.

Отметил, что она волнуется куда сильнее, чем показывает, прежде чем вытащить самое важное:

Диагностика завершена.

Основные показатели: температура 37,1 °C, ЧСС 98, ритм нерегулярный, АД 145/92, ЧДД 18.

Обнаружены аномалии:

– артериальная гипертензия;

– остеоартрит;

– остеопороз;

– возрастной гипотиреоз;

– хроническая ишемия головного мозга.

– Ого, – сказал я. – Извините, Любовь Ельматовна, а вы действительно хотите, чтобы я сейчас вслух перечислил ваши болезни? У вас же целый букет.

– Почему бы и нет? Мне нечего скрывать… – насмешливо хмыкнула Любовь Ельматовна.

«Если вы угадаете хотя бы одну треть, я вас буду безмерно уважать, а если нет – буду презирать», – мысленно закончил я фразу за нее, но вслух сказал совершенно другое:

– Да, пожалуйста, – сказал я и аккуратно повернул ее кисть ладонью кверху. – Тогда давайте по порядку. Артериальная гипертензия. Давление сейчас, на глаз, в районе ста сорока на девяносто, может, чуть выше. На крыльях носа просвечивает капиллярная сеточка, нижние веки слегка отечные. И в склерах видна инъекция сосудов. Пульс под пальцем твердый, напряженный – такая гипертония развивается годами. Кстати, пульс девяносто восемь, и в нем проскакивает сбой: каждые двенадцать–пятнадцать ударов один выпадает. Возможна экстрасистолия, не исключаю и пароксизмальную форму мерцательной аритмии. ЭКГ в ближайшие дни крайне желательно пройти.

Любовь Ельматовна молчала, не сводя с меня блеклых глаз.

– Дальше остеоартрит, – продолжил я и мягко повернул ее кисть. – Видите вот эти небольшие плотные узелки на дистальных межфаланговых суставах? Это узлы Гебердена. На проксимальных проступают узлы Бушара – вот один и вот еще. Мелкая работа уже неудобна, особенно по утрам и на холоде. Минут двадцать–тридцать после пробуждения пальцы тугие, и вы их разминаете под горячей водой.

– Разминаю, – тихо подтвердила старушка.

– Остеопороз идет следом. Кисть легкая, кожа тонкая, пергаментная. Кифоз верхнегрудного отдела заметен по посадке плеч, и роста вы уже потеряли сантиметра три–четыре. Сделайте денситометрию и обязательно подберите препараты кальция с витамином D – но не наугад из аптеки, а после консультации с эндокринологом.

Кто-то у меня за спиной негромко охнул. Леонид Ксенофонтович беззвучно переспросил соседа что-то про узлы Гебердена.

– Возрастной гипотиреоз, – продолжил я. – Кожа сухая и прохладная на ощупь даже здесь, в теплом помещении. Наружные трети бровей поредели – это так называемый симптом Хертога, классика эндокринной картины. Миокимия нижнего века – вот, прямо сейчас легкая дрожь по нему пробегает – на этом же фоне. Сдайте ТТГ и свободный Т4. Если уйдут за норму – маленькая доза тироксина ситуацию выровняет, ничего страшного.

Стало совсем тихо, даже слышно, как в соседнем зале арфистка перебирает струны. По мере моего перечисления глаза старушки расширялись и расширялись.

– И последнее. Хроническая ишемия головного мозга. Легкая, компенсированная, но она есть. Микротремор пальцев и едва заметное замедление ассоциативных реакций. Дыхание неровное и поверхностное. Это, Любовь Ельматовна, не приговор – с этим живут и работают долго. Но толкового невролога стоит подобрать заранее, если еще нет.

Я аккуратно опустил ее кисть.

В комнате вдруг наступила звенящая тишина.

Любовь Ельматовна всплеснула руками и охнула:

– Ничего себе диагностика! – воскликнула она, глядя на меня расширенными от изумления глазами. – Все точно. Такое впечатление, что вы прочитали мою медицинскую карточку.

– Не думаю, что в вашей медицинской карточке есть информация по хронической ишемии головного мозга, – сказал я. – Мне кажется, такой диагноз вы скрываете, иначе к работе не допустят.

– Есть такое, – кивнула она. – Кстати, я даже не думала, что у меня остеопороз тоже. Обалдеть…

Покачав головой, абсолютно растерянная и деморализованная Любовь Ельматовна медленно отошла в сторонку в глубокой задумчивости.

– Послушайте, Любовь Ельматовна, – крикнул я ей вдогонку, – вы не переживайте! Я вижу, что вы ведете правильный образ жизни и максимально отодвигаете от себя все негативные результаты. И так думаю, если вы продолжите заботиться о здоровье в том же ключе и заниматься собой, то еще лет пятнадцать–двадцать у вас точно есть.

– И на том спасибо, – усмехнулась она неверяще, но посмотрела на меня уже более благосклонно.

После этого на меня посыпались предложения дать диагностику. Свои диагнозы возжелали узнать все. Причем срочно!

Сначала я мягко перечислил очевидное: застарелую язву желудка в стадии рубцовой ремиссии, с деформацией выходного отдела. Обычная история академика-полуночника, гастроскопия раз в год и спокойная диета.

Потом, понизив голос, добавил:

– Виктор Федорович, у вас есть две вещи похуже язвы. Первое – очень похоже на ишемическую болезнь сердца, стенокардию напряжения, по моим прикидкам – второй функциональный класс: загрудинная тяжесть при подъеме по лестнице, особенно после плотного ужина, одышка к вечеру. Нужны ЭКГ, эхокардиография, липидный профиль и нормальный кардиолог. Дальше он решит: нагрузочная проба, КТ-коронарография или уже инвазивная коронарография. И не когда-нибудь, а в ближайшие недели.

– Понял. А что за вторая вещь?

– Второе… Я бы не исключал атеросклероз внечерепных артерий, прежде всего сонных. Сделайте дуплекс брахиоцефальных артерий в ближайшее время. Паниковать не надо, но и тянуть глупо. Иначе рискуете превратиться в собственного пациента с постинсультной неврологией.

Виктор Федорович крякнул, посмотрел на меня уже без насмешки.

Побледневшая Людмила Чеславна стояла рядом и кивала каждому моему слову. Видно было, что и не раз, и не два пыталась загнать мужа к кардиологу, а тот отмахивался. Она посмотрела на меня восторженными глазами и беззвучно, одними губами, выговорила: «Спасибо, Сережа».

В общем, остаток вечера все меня дергали и спрашивали совета по той или иной болезни. Посыпались приглашения в гости, чтобы я обязательно посмотрел их родственников.

Соглашаясь, я говорил, что вот когда в следующий раз приеду из Морков, то обязательно. И да, конечно, все требовали мой номер телефона.

Я уже и сам был не рад, что это все затеял, но основная «рыбка», ради которой я забросил эту приманку, пока еще не клюнула.

Наконец, как всегда, сработал эффект толпы и стадный инстинкт, и Тереза Васильевна тоже подошла и несмело спросила, то краснея, то бледнея:

– Извините, Сергей Николаевич…

Ну надо же, она меня уже по имени-отчеству называет. А ведь до этого фыркала в лицо. Ну что ж, лиха беда начало.

Тем временем Тереза Васильевна продолжила:

– Вы знаете, у меня муж болен. Очень. Врачи ставят совершенно противоположные диагнозы, лечат, лечат и ничего определить не могут. Вы не могли бы его посмотреть?

– Мог бы, – сказал я степенно, стараясь не запрыгать на одной ножке от радости, что получилось.

– А как? Как чтобы вы нашли время? Вы понимаете, пока вы приедете из Морков – это, может быть, я не знаю, два месяца пройдет, или даже три, а он, может, и не доживет. Мы никак не можем определить, что у него такое.

– Вы знаете, Тереза Васильевна, раз такая серьезная ситуация, то хоть сейчас, – сказал я. – В принципе, что нас здесь держит?

– Ну, еще же будет ужин, – несмело сказала она и тяжко вздохнула.

Я посмотрел на нее, прищурившись, и сказал:

– Разве здоровье вашего мужа не важнее ужина? Придумайте какой-нибудь предлог, скажите хозяевам. Но самое главное, вам придется оправдать мой уход перед моим научным руководителем Борисом Альбертовичем. И тогда да, готов ехать. Но я без колес, мне придется вызвать нам такси.

– Я на машине, – отмахнулась Тереза Васильевна. – У меня свой водитель.

Ого… Женщина работает в регистратуре, и у нее водитель с машиной. Хотел бы я так работать. Хотя, может, это ее сынуля-нотариус мутит вот такие схемы, как с подменой академика на актера, и поэтому его мамашка может себе позволить полный пакет комфорта.

Тереза Васильевна пошла решать вопрос моего ухода и через пару минут вернулась.

– Все, – сказала и с облегчением улыбнулась. – Хозяев предупредила, вашему научному руководителю тоже сказала, что забираю вас. На этом все. Ни у кого к нам никаких претензий нет. Потом мой водитель отвезет вас домой. И еще, раз вы из-за меня не попали на ужин, обязуюсь накормить вас дома. Я хорошо готовлю.

– Вот и замечательно, – сказал я, обдумывая следующий шаг моего плана.

Пока мы одевались и шли к машине, я спросил:

– Скажите, пожалуйста, а у вас дети есть? Общие с мужем, я имею в виду.

– Есть, – посмотрела она на меня удивленным взглядом. – Анжеличка, дочка старшая, она живет в Калуге, и сын Витенька. Он здесь живет и работает…

– Меня не интересует, кем он работает, – прервал ее я, еле сдерживая радость (ведь мне категорически нельзя было показывать заинтересованность). – Слушайте, а вы можете вызвать его, чтобы он тоже заглянул к вам в гости?

– Зачем это? – испугалась она.

– Ну, понимаете, вы сказали, что диагноз врачи конкретно определить не могут. Я смотрю на вас: вы человек довольно опытный и, более чем уверен, собирали уже кучу консилиумов, врачей, обошли лучшие клиники. Правильно?

– Правильно, – кивнула она.

– И раз они все не могут определить, значит, дело действительно серьезное. И чтобы не ошибиться, мне нужен контрольный образец для сравнения. Я хочу посмотреть на вашего здорового сына и на больного отца, тогда, может быть, у меня получится поставить максимально точный диагноз. Заодно и его проверю, все-таки наследственность… Сейчас же не очень поздно, чтобы потревожить вашего сына?

– Нет, не поздно, – прихвастнула она. – Тем более такое дело. Я прямо сейчас позвоню Витеньке, и он приедет, раз вы считаете, что так надо.

– Вот и славно, – сказал я.

Мы уселись в машину, и я, еле сдерживая распирающую меня изнутри радость, поехал в гости к родителям Лещенко.

К тому самому нотариусу Лещенко, у которого я якобы подписал завещание, оставив детей без наследства. И травил анекдоты.

«Ну что ж, Витенька, – зло думал я. – Сейчас ты у меня попляшешь. Хочешь этого или нет, но ты мне расскажешь всю правду о том, как вы с Ириной и Михайленко провернули дело с завещанием».

Глава 15

Мы с Терезой Васильевной сидели сзади на мягком кожаном диване, слушая ровный гул мотора. Она поглядывала на меня искоса, думая, что я не вижу. Я понимал, какие сомнения ее гложут: с одной стороны, облегчение – вот-вот решит свою проблему; с другой – настороженность, потому что с диагностами вроде меня она прежде не сталкивалась. Но когда у человека большое горе, он хватается за соломинку и готов верить всем подряд.

Раз я уже продемонстрировал компетентность, точно назвав диагнозы желающим гостям, включая саму Терезу Васильевну, дальше сомневаться ей было незачем. Поэтому она просто меня изучала. Какое-то время я ехал, глядя вперед, чтобы дать ей рассмотреть меня и успокоиться. Потом мне это надоело, и я отвернулся к окну – к заснеженной ночной Москве. Час был уже не визитный, поздний вечер переходил в ночь, но раз все так совпало, упускать момент я не собирался.

Пока мы ехали, и Тереза Васильевна тревожно молчала, я мысленно выстраивал схему: как зацепить этого Виктора. План в общем сводился к простому. Приедем, я выдам его отцу диагноз, поговорю с ним, а потом нужно будет как-то вывести Виктора на откровенный разговор. Наедине. В квартире это не выйдет: судя по характеру Терезы Васильевны, и муж ее под стать ей, при родителях сынуля держать лицо будет до последнего. Мне же нужно не общее «да, было дело», а его признание.

Я перебирал все возможные варианты, уже зацепился было за один, когда Тереза Васильевна нарушила молчание.

– Сергей, – сказала она тихо.

– Да, слушаю, – ответил я, мысленно чертыхнувшись, что хорошую мысль не удержал и она улетела.

– Вот скажи… скажите, – поправилась она.

– Да ничего, можно на ты, – сказал я.

– Да, да, извините, конечно, – шепнула она и нервно усмехнулась. – Так я вот хотела вас спросить… А покойный академик Епиходов был вашим… действительно наставником?

– Ну конечно, – сказал я.

– А вы часто с ним общались?

– Зависит от того, что считать частым, – пожал я плечами. – Для кого-то и раз в месяц – частое общение, а для кого-то два-три раза на дню – редкое. Как посмотреть.

– Ну… сколько раз, например, за год?

– Не считал. А вас интересует личное общение или по телефону и сетям?

– Ага, понятно, – задумчиво кивнула она. – То есть вы достаточно часто общались?

– Если считать все – то через два–три дня обязательно созванивались или переписывались, – сказал я. – Иногда выходило по нескольку раз на дню, иногда и месяц могли не общаться. Но инициатором обычно был он.

– Вот как? – удивилась она. – А почему?

– Я умный, – усмехнулся я.

Тереза шутку не оценила. Пристально посмотрела на меня, потом переспросила:

– А все же?

– Мы с Сергеем Николаевичем работали над несколькими научными направлениями, – сказал я уже серьезно. – Он видел во мне преемника и настаивал, чтобы я поступил к нему в аспирантуру.

– А почему же вы не поступали?

– Я уже говорил: у меня была проблема в семье. Смерть жены выбила меня из графика. Одно время я много пил.

– Но вот что мне непонятно, – после паузы сказала Тереза с какой-то странной интонацией в голосе. – Не сходится. Если вы много пили, пусть даже какое-то время… то когда же вы могли с академиком общаться и какие-то научные теории строить?

Опа! Вопрос, как говорится, не в бровь, а в глаз. Видать, не в простой регистратуре работает достопочтимая Тереза Васильевна. Но я тоже не лыком шит. Снисходительно посмотрел на нее и сказал:

– Тереза Васильевна, неужели вы считаете, что я круглосуточно пребывал в алкогольном беспамятстве? Конечно же нет. Днем я работал, ходил в больницу, проводил операции, общался с друзьями. А пил по вечерам и ночам, в выходные и праздники – там у меня да, было беспросветное пьянство. На общение с академиком оставалось дневное время, его хватало. И, кстати, выйти из этого состояния мне помог именно он.

– Вот даже как? – покачала головой Тереза Васильевна.

Машина мягко подъехала к подъезду, и мы вышли. Я подал Терезе Васильевне руку, и мы очутились на заснеженном дворе. Снег падал на плечи редкими хрупкими снежинками, в свете фонарей они мерцали как серебристые звездочки. Странно, что я зацепился за это глазом: внутри все сжалось, словно перед операцией, – нервишки пошаливают.

– Я Виктору уже сказала, – сообщила Тереза Васильевна. – Он минут через двадцать обещает быть. Пробок в это время нет. Мы живем на шестом, проходите, Сергей.

Мы вошли в просторный холл элитарного жилого комплекса. Вахтер кивнул Терезе Васильевне и поздоровался со мной. В зеркальном лифте поднялись на шестой, вышли в просторный холл и свернули к нужной двери, за которой нас встретила роскошная двухярусная квартира. Внутри пахнуло чем-то очень приятным и пряным. Тереза Васильевна предложила гостевые тапочки и показала, куда повесить одежду. Я разделся и помог ей снять шубу.

– Где ваш муж? – без обиняков спросил я. – Показывайте.

– Так, может, сначала чаю? – спросила Тереза Васильевна, явно волнуясь.

– Благодарю, но час поздний, вашему мужу скоро спать, – ответил я. – Давайте сначала дело, а потом уже погоняем чаи.

– Хорошо, – не стала спорить она.

Мы прошли длинным коридором с зеркальной стеной – за ней, видимо, был встроен огромный шкаф. Мелькнуло мое отражение: добротный костюм, спокойное лицо. Я даже подивился, до чего же изменился с тех пор, как попал в тело Сергея. Сейчас я в этой квартире уже не казался чужеродным – нормальный гость, словно завсегдатай подобных хором.

В дальней комнате Тереза Васильевна меня на секунду задержала, открыла дверь и заглянула. Через пару мгновений вышла:

– Заходите, Сергей.

Я вошел и, хотя свет был приглушенный, сразу понял: тут ее муж. В комнате стояла другая атмосфера – больная, тягучая. Здесь долго лежали и не вставали. Пахнуло болью и безысходностью. На ортопедической кровати лежал мужчина: настолько худой и сухой, что сомнений не оставалось – он тяжело, возможно, даже смертельно болен. Лежал он неподвижно, лишь взгляд, устремленный в потолок, говорил о том, что пациент не спит. На стене напротив был включен телевизор с каким-то документальным фильмом, но мужчина на экран не смотрел.

– Минуточку, – сказала Тереза Васильевна, взяла пульт и выключила звук.

Я присмотрелся повнимательнее, и тут предусмотрительно тренькнула Система, выдав полный диагноз.

Диагностика завершена.

Основные показатели: температура 35,9 °C, ЧСС 64 в покое, АД 105/68, ЧДД 14.

Обнаружены аномалии:

– спинальная дуральная артериовенозная фистула на уровне Th9–Th11 с венозной гипертензией спинного мозга;

– подострая прогрессирующая ишемическая миелопатия (синдром Фуа-Алажуанина), стадия глубокой декомпенсации;

– нижний спастический парапарез с переходом в плегию в дистальных группах; амиотрофия; контрактуры коленных и голеностопных суставов;

– нейрогенный мочевой пузырь по гиперрефлекторному типу с парадоксальной ишурией; смешанный нейрогенный запор;

– пролежневый процесс в области крестца, I стадия, стабилизирован;

– вторичный остеопороз; белково-энергетическая недостаточность алиментарного характера;

– артериальная гипотония без признаков кардиальной патологии.

«Ого!» – мысленно охнул я.

Выдавать результаты пока не стал. Взял руку человека и сделал вид, что прислушиваюсь и считаю пульс. Тереза Васильевна захлопотала, заламывая руки, плюхнулась на соседний стул и пристально уставилась на меня.

Я задал несколько медицинских вопросов. Виталий ответил всего дважды – про головные боли и тошноту по утрам, а в остальном больше говорила Тереза Васильевна.

Было, конечно, немного неловко: я использовал чужое горе ради собственной выгоды. Но истина того стоила. Главным для меня было то, что меня убили. Что мои дети остались без средств и наследства, а имя мое сейчас порочат всякие Лысоткины и Михайленки. А заодно, кстати, и этому человеку жизнь спасу. Отцу одного из моих палачей.

В прихожей раздался звонок. Тереза Васильевна подхватилась:

– Ой, извините, это, наверное, Виктор!

И выскочила из комнаты.

Виталий, до этого безучастно лежавший и глядевший в потолок, вдруг повернул голову ко мне и тихо, с трудом выталкивая слова, сказал:

– Скажите, доктор… я жить буду или это уже конец?

Я осторожно опустил его сухую, холодную руку на кровать.

– Будете. Это не конец, и это лечится. Сейчас посмотрю вашего сына, сравню, так сказать, контрольный образец – и тогда смогу сказать наверняка. Я уже понял, что у вас за болезнь, но хочу уточнить.

Дверь открылась, и в комнату вошел молодой мужчина – лет тридцати–сорока, примерно мой ровесник. Понятно, почему Ирина с ним общалась: довольно красив, хотя красота отталкивающая – мясистые красные губы, чванливое выражение, глубоко посаженные глаза. Но при этом холеный и привлекательный.

– Так, это… может, шарлатан? – воскликнул он, возмущенно глядя прямо на меня.

– Виктор, не мешай! У нас вариантов больше нет, – примирительно сказала Тереза Васильевна и, посмотрев на меня, извинилась: – Простите, Сергей… я понимаю, что неприятно это слышать, но Виктор у нас материалист до мозга костей…

– И поэтому он сомневается – и правильно делает, – ответил я. – Виктор, здравствуйте. Много времени не займу. Извините, что выдернули вас из дома, нарушили планы на вечер, но мне нужен контрольный образец – посмотреть и сравнить отличия и сходства. Ваша мать говорила, что много лет у отца не могут диагностировать заболевание. А я могу. Поэтому будьте добры, присядьте на стул рядом с отцом и тоже дайте мне руку.

Над головой Виктора развернулась Система.

Лещенко Виктор Витальевич, 37 лет

Прозвище: Подхалим.

7-й уровень социальной значимости.

Отношение к носителю: Недоверие.

«Подхалим, значит, – прочитал я кличку. – Ну, могло быть и хуже».

Я взял руки Виктора и его отца, изобразил, будто что-то шепчу губами беззвучно. Виктор сидел не шевелясь, кажется, даже не дышал.

– Все, я закончил, – сказал я. – Итак, у вас вот такая болезнь. Спинальная дуральная артериовенозная фистула.

И выдержал паузу, давая названию осесть.

– Это что вообще? – нахмурился Виктор.

– Если попросту, – пояснил я, – у Виталия в позвоночнике, на уровне нижней грудной части, между маленькой артерией и веной образовалось неправильное короткое соустье. Артериальная кровь под высоким давлением сбрасывается напрямую в спинальные вены, те раздуваются и годами потихоньку придушивают спинной мозг. В медицине это называется синдром Фуа-Алажуанина.

– Господи… – выдохнула Тереза Васильевна. – Господи. Сколько мы по врачам ходили, и никто…

– Никто и не найдет, если специально не искать, – сказал я. – На обычном МРТ это легко пропустить. Нужны МРТ с контрастом, МР-ангиография и потом подтверждение через селективную спинальную ангиографию. А весь этот набор просто так никто не назначает – нужно прийти с готовым подозрением.

– И как теперь? – спросил Виктор.

Я перечислил, к каким специалистам Терезе Васильевне дальше идти: невролог со специализацией по спинальной сосудистой патологии, нейрорадиолог и обязательно сосудистый нейрохирург, тот, кто работает рентгенэндоваскулярными методами. Параллельно – уролог по тазовым нарушениям и врач физической и реабилитационной медицины под ЛФК.

На последнем пункте я отдельно остановился:

– И, очень прошу, толковый диетолог. Без него к операции вы Виталия не подготовите – истощение слишком сильное.

Тереза Васильевна закивала и сразу полезла за телефоном – записывать.

– Я сейчас все в заметках сохраню, надиктую, – сказала она, не отрывая глаз от экрана. – Сергей, помедленнее, пожалуйста…

Я еще раз, неторопливо, перечислил список обследований и анализов: МРТ с контрастом и МР-ангиография – обязательно, потом селективная спинальная ангиография, как ключевая точка, без нее фистулу не локализуют, плюс УЗИ мочевого пузыря с остаточной мочой, общая и биохимическая кровь, коагулограмма, ЭКГ. Тереза Васильевна едва успевала.

– И еще, – сказал я уже жестче. – Вам наверняка предлагали стероиды, сосудистые капельницы – все эти актовегины, мексидолы курсами…

– Да уже цистерну прокапали. – Тереза Васильевна оторвалась от телефона. – А что?

– Прекращайте. Все бессистемные капельницы прекращайте: причину они не решат. А со стероидами – особенно осторожно. При такой сосудистой патологии они могут резко ухудшить состояние, если диагноз перепутали с воспалительной миелопатией.

– Прекратим. – Она прижала телефон к груди.

– А операция? – Виктор подался вперед.

– Когда анализы будут на руках, обратитесь в Институт нейрохирургии, к академику Петрову-Чхве, Ивану Чиминовичу. Он такие операции делал, правда, давно. Операция технически отработанная, но деликатная. Фистулу либо закрывают эндоваскулярно через катетер, либо выключают микрохирургически. Что именно вам подойдет – решит сосудистый нейрохирург после селективной ангиографии. Задача одна: фистулу закрыть. Если успеете – ухудшение остановится, а часть функций потихоньку вернется уже на реабилитации.

При словах «часть функций вернется» Виталий оторвал взгляд от потолка и медленно перевел его на меня. Не сказал ничего, но смотрел уже не сквозь.

– Сергей, а насколько вернется? – тихо спросила Тереза Васильевна.

– Зависит от того, сколько лет это тянется и как Виталий подойдет к операции. Точных гарантий вам никто не даст, и я не дам. Но это первое за все эти годы конкретное направление, в котором есть смысл идти.

Тереза Васильевна сдавленно всхлипнула. Виктор положил руку ей на плечо.

– Реабилитация будет долгая, – добавил я. – Сперва корсет и поддержка, потом, когда состояние стабилизируется, повезете в санаторий. Я бы советовал Сергиевские Минеральные Воды – санаторная реабилитация там толковая, особенно после спинальных вмешательств. Обеспечение, конечно, не очень, комфорт не ахти, зато медицинская база на высочайшем уровне.

– Спасибо вам большое! – воскликнула Тереза Васильевна дрожащими губами.

– Но мы должны еще проверить этот диагноз, – нахмурился Виктор.

– Конечно, – подтвердил я. – Обязательно. Вы пройдете полный медосмотр и только потом делайте выводы. Я подсказал, в какую сторону смотреть. Вы туда не смотрели, а вот надо было начинать именно отсюда. Этот диагноз, как правило, очень сложно идентифицировать. Так что ничего, надеюсь, дальше у вас все пойдет хорошо. И вообще, вашего отца давно пора поднимать на ноги.

– Получится! – убежденно сказала Тереза Васильевна и счастливо блеснула глазами в сторону мужа. – Виталий, скоро мы с тобой переборем эту болезнь.

– Что касается вас, Виктор, – перебил я, не дав мужу ответить, – у вас тоже есть два заболевания, на которые срочно стоит обратить внимание. Первое – сердце. Скажите: по утрам покалывает, рука отнимается?

Виктор удивленно посмотрел на меня: