Текст книги "Двадцать два несчастья 11 (СИ)"

Автор книги: А. Фонд

Соавторы: Данияр Сугралинов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

– То есть он помешался? Препарат свел его с ума? – Я не на шутку встревожился.

– Я не могу этого сказать, потому что он ничего не отвечает, никак не реагирует, просто сидит и пялится в одну точку.

– А вы ему давали попить, поесть?

– Нет, пока ничего не давали. Решила понаблюдать. Дождусь Самарцева, и тогда уже вместе подумаем, что делать дальше.

– А где они сейчас, мужики эти? – спросил я.

– Да мы их завезли в санаторий, у нас там уже есть отремонтированные комнаты. Поставили в одну из них старый обогреватель, стало более-менее тепло. Накидали на пол матрасов, и они все там сидят.

– Слушайте, так они там не загадят нам ничего?

– Да вроде нет, мы же по очереди за ними наблюдаем. И Тайра Терентьевна рядом – а она такая, что, если надо, их всех троих построит. Потому что, понятно, оставлять их в том доме было совершенно нельзя.

– Ну, это да, – согласился я.

«Пора возвращаться, самому смотреть», – подумал я, но вслух спросил совершенно о другом:

– А еще какие у вас новости? Удалось нормально забрать вещи из дома, Александра Ивановна? Проблемы какие-то были?

– Да вы представляете, Сереженька… то есть Сергей Кузьмич… Ачиков… Он, конечно, начал возмущаться…

– В каком смысле «начал возмущаться»? – не понял я.

– Ну, что я перешла к вам на работу, еще что в той операции с Сотниковым участвовала. Ачиков сказал, что уже инициировал проверку из Минздрава, так что через два дня к нам приедут. Но я, честно говоря, очень сомневаюсь, что они прям перед Новым годом сюда сорвутся. Если, конечно, Сережа не попросит своих знакомых ускорить дело. Я так примерно думаю, что все это начнется уже после рождественских праздников. Хотя кто их знает. А еще он угрожал, ну, в смысле, пытался меня толкнуть, но Прохор Евграфович его тоже пихнул и, в общем, вот… – она запнулась и замолчала.

– Они что, подрались? – изумленно спросил я.

– Ну, я бы так не сказала, что прям подрались. Но Прохор Евграфович его так толкнул, что Сережа повалился на диван и больше уже не вставал, помешать мне не пытался.

– Понятно, – озадаченно сказал я.

– Я просто забрала свои вещи, а еще мы с Прохором Евграфовичем вынесли мой телевизор. Сергею Кузьмичу это очень не понравилось, но у нас же во флигеле телевизора нет. А так бы хоть на кухне поставили – мы, пока едим, могли бы смотреть. Мы же с Ниной Илларионовной, как оказалось, смотрим один турецкий сериал «Пламя любви и ветер мести», очень толковый. Кстати, и Элен тоже его смотрит. А сейчас не получается смотреть, уже двадцать четыре серии пропустили, это же ужас.

– Ну да, – согласился я. – Не досмотреть сериал – это, конечно, ужас.

– Ох, не говорите. Тем более, там вторая сестра тоже исчезла…

– Так что там Чепайкин? – перевел я мысли Сашули в более конструктивное русло. – В смысле, почему он тетю Нину бросил?

– Ах да, с Чепайкиным я тоже поговорила.

– И что?

– А ничего. Он конкретно ничего не говорит. Когда я начала его расспрашивать, вызверился и сказал, что это не мое дело, точнее, даже не так: не мое собачье дело. Ну, вы же знаете Чепайкина, какой он.

– Понятно, что ничего не понятно, – пробормотал я.

– А Наиль уехал в Йошкар-Олу, так что я тоже ничего сказать не могу. Ева сейчас в Казани. Ну а Элен вот вернулась и продолжает заниматься по вашей программе плюс мои процедуры. Говорит, что давно себя так хорошо не чувствовала. Вы бы видели, какой забор она там воздвигла! – Сашуля хохотнула. – Из снега! Прохор Евграфович хотел было помочь, но она не пустила. Сама все.

– Понятно. То есть у вас, в общем, все нормально. На всякий случай присмотрите за теми мужиками внимательнее. Записывайте все показатели в журнал, я приеду – проанализирую. И, если этот Колян пришел в себя, его, наверное, надо покормить…

– Ну да, покормим. Я потом вам отчитаюсь, – сказала Сашуля, и мы распрощались.

Да, дела. И вроде бы нужно поскорее к ним, пока без меня там еще что-то не случилось, но права была Алена Петровна, у меня и в Москве есть важные дела. К примеру…

Черт, завтра же обещал вечером пойти в гости вместе с Борькой и Марусей! А нормального костюма у меня и нет. И денег тоже нет.

Недолго думая, я позвонил Алисе Олеговне.

– Алло, – откликнулась она недовольно.

– Алиса, привет! – сказал я. – Извини, что поздно, но…

– Да, поздно, Сергей, – холодно произнесла она. – Я уже собиралась отдыхать, у меня, между прочим, ванна с коллагеном остывает, и не хочу ничего неприятного слышать на ночь глядя. Что опять случилось?

– Алиса, можешь скинуть мне тысяч триста-четыреста на карту? В счет тех дивидендов, которые обещала начислить в январе.

– Что, прижало? – едко спросила она.

– Прижало, – не стал отрицать я. – Дорогой город Москва.

– Так ты там что ли? – Голос ее потеплел, я прямо увидел, как она улыбается. – Хорошо, сейчас пришлю. Крутишь мной, как хочешь, Сережа!

– Спасибо!

– Пожалуйста, – буркнула она и отключилась.

Минуты через три, когда я заканчивал одеваться, пришло банковское уведомление о пополнении карты на полмиллиона рублей от Юмашевой А. О.

Вот и славно. Как там оно дальше будет – посмотрим, но сейчас деньги есть и в кредиты лезть не придется.

Рассчитавшись за Сандуны, я было собрался домой к Алене Петровне, на Таганку, когда мне снова позвонили.

И на этот раз Ирина. Как бы мне ни хотелось сбросить звонок, поговорить было нужно. Выясню, чего она добивается, уж больно назойливо пробивается, а заодно попробую сам сблизиться. Пора уже начать копать самому, а не надеяться только на Караянниса.

– Слушаю вас, Ирина Павловна, – сказал я, отвечая на вызов, но демонстративно выбрав формальный стиль разговора.

– Сережа, ты почему не отвечаешь? – весело спросила она. – Ты же в Москве?

Видимо, от того, что она наконец дозвонилась, голос у нее был куда приветливее, чем мог бы быть после четырнадцати пропущенных. В той жизни она бы уже верещала в трубку.

– Да, Ирина Павловна, в Москве, – не стал отрицать я.

– Я уж думала, ты совсем пропал в этих своих Норках!

– Да в бане я был. В парилку с телефоном не ходят, так что вы уж извините.

– Мог бы и сам перезвонить! – предъявила она. – А где парился?

– В Сандунах.

– В Сандунах… – задумчиво повторила она. – Ну ладно, ты молодец, мой покойный муж тоже там частенько бывал. Медом вам, что ли, там намазано, Епиходов? Ладно, слушай, у меня к тебе разговор. Не телефонный.

– По поводу? Случилось что?

– Ничего пока не случилось, в том-то и дело, – ответила Ирина. – Но давай поужинаем. Сегодня же! А то знаю я тебя, завтра опять свалишь в свои Горки.

Подумав недолго, я ответил:

– Да, давайте встретимся, Ирина Павловна, раз такое дело. А то и правда, вдруг придется резко срываться в Морки, а я голодный.

– Ха-ха, очень смешно, – моментально надулась она и спросила капризным голосом: – А что, если бы не дело, не стал бы встречаться? А я думала, что нравлюсь тебе.

Черт, чуть не слил всю легенду. Так, надо срочно исправляться, ведь причин ехать много.

– Нравитесь так, что… – начал я говорить и запнулся, пытаясь понять, как она мне «нравится», и не соврать, – теряю дар речи от одной мысли о вас, Ирина Павловна. Вот не поверите, взял бы вас, да как… – «Придушил», – подумал я, – расцеловал бы!

Она заливисто рассмеялась, после чего вкрадчиво спросила:

– «Эрвин» на Патриках знаешь?

– По карте посмотрю.

– Подъезжай туда через часик, я скоро там буду.

Так… Зная запросы Ирины, я предположил, что этот вечер в «Эрвине» обойдется мне тысяч в двадцать, не меньше. А я сейчас меньше всего желал потакать капризам твари, приложившей руку к моей смерти и оставившей моих детей ни с чем. Ладно, будем импровизировать. Заодно проверим, насколько ей важна встреча.

– А знаете, Ирина Павловна, – сказал я, – я передумал. Понимаете, я же нищий аспирант, доктор районной больницы, причем снова уволенный. У меня на карте денег – только на метро. До зарплаты бы дожить. Какой, блин, мне «Эрвин» на Патриках?

Она засмеялась еще заливистей, как будто я очень остроумно пошутил. Или так, как смеются люди, которые никогда не считали деньги.

– Сережа, тогда я тебя приглашаю, – сказала она, отсмеявшись. – Не дури. Тебе ничего платить не надо, я угощаю. Это деловой ужин – у меня к тебе и в самом деле разговор. По нашим с Сергеем Николаевичем делам.

– Хорошо, – согласился я. – Подъеду.

– Через час, – повторила она. – Я уже еду.

И отключилась.

Я постоял перед зеркалом гардероба, глядя на себя. Черт, одет я, конечно, не для пафосного ресторана. Завтра еще идти в гости с Марусей и Борькой… Может, заехать по-быстрому в торговый центр и взять какой-нибудь костюм? Нет, завтра займусь, а Ирина с «Эрвином» как-нибудь перетерпят меня и в не новом пиджаке.

Интересно, что Ирине от меня понадобилось? Деньги по гранту? Архивы академика? Или что-то, ради чего она звонила Пашке Чемоданникову? А может, и кому-то еще? От Пашки она получила отказ… и двинулась дальше по списку знакомых покойного мужа? То есть моих знакомых?

Я тряхнул головой. Ладно. На месте разберемся.

Вызванное такси подобрало меня на Неглинной, когда я через сугробы выбрался к парадному. Водитель попался молчаливый, и я был ему благодарен.

Через пару минут пути Ирина прислала сообщение: «Что будешь пить?». Я ответил, что минералку.

Потом тупо смотрел в окно, считал светофоры и пытался не думать. Шел крупный декабрьский снег большими хлопьями, такой, что полчища дворников не успевали убирать.

Патриаршие. Я в этом районе когда-то бывал частенько и помнил его до последнего перекрестка. Сейчас за окном такси мелькала чужая, дорогая Москва: золотые елки в витринах, охрана у входа в бутики и море разноцветных огней. Пафос и деньги. Странно, но я не чувствовал себя чужим абсолютно, и дело было не в жизненном опыте прошлого тела.

Просто я знал, что хирург моей квалификации даже без Системы будет богатым и влиятельным членом любого общества, будь то наша страна, Америка, Азия или Европа. И я всегда могу пойти по этому пути – к примеру, наработав имя в науке, можно поехать на работу в те же Штаты, где с хорошими докторами большая напряженка. Нет, их много, конечно, но мало именно хороших для огромной страны с тремястами с лишним миллионами населения, а потому нейрохирург моего уровня, как правило, миллионер.

И вот это осознание помогало смотреть на весь этот лоск Патриков спокойно и без стеснения. Неважно, во что я одет, важно кто я есть, а судя по девятому уровню социальной значимости я-Серега уже явно выбился из разряда обычных людей…

К «Эрвину» мы подъехали с обратной стороны, и водитель свернул в Большой Патриарший.

Еще из машины я заметил нарядный павильон у воды, гирлянды по контуру и двух бравых швейцаров в пальто с золотыми нашивками на входе.

Расплатившись, я вышел из такси. Под ногой хрустнул свежий слой снега, и я зашагал внутрь, где сдал куртку, сунув вязаную шапочку в карман.

Хостес – высокая девушка в черном платье, с гладко собранными волосами – дежурно улыбнулась, хотя эмпатический модуль сдал ее с потрохами: мне здесь были отнюдь не рады.

– Добрый вечер, – сказал я. – Меня ждут, столик, возможно, записан на Ирину Епиходову.

– Ирина Павловна, – сдержанно кивнула она. – Конечно. Прошу за мной.

Меня не удивило, что Ирину здесь хорошо знают. Готовить она никогда не любила, а значит, минимум дважды в день ей требовалось где-то питаться.

Хостес поплыла вдоль зала, и я направился за ней.

В ресторане царила теплая и почти интимная из-за приглушенных огней атмосфера; за большими окнами чернела вода пруда под елками. Даже звяканье столовых приборов и шум от разговоров не нарушали пафосный вайб. Публика была смешанная: пожилая чета у бара, семья с ребенком в углу. Ничего особенного, кроме того, что на стоимость бутылки вина, которое здесь подавали, семья Полины Фроловой в Морках жила бы месяц.

Хостес повела меня не к окну, а под балкон, в дальний угол. В такие места обычно сажают тех, кто не хочет быть на виду.

Я сделал еще пару шагов и понял почему.

За столом сидели трое.

Спиной ко мне виднелся знакомый затылок Лысоткина с зачесом, а рядом – пухлощекая физиономия Михайленко. На дальней стороне стола лицом к залу в черном платье с тонкой золотой цепочкой на ключицах сидела Ирина.

– Здравствуйте, – сказал я.

Увидев меня, она поднялась, мягко улыбнулась, повела рукой в сторону свободного стула напротив.

– Сережа, ну наконец-то! Иди сюда. Мы тебя заждались.

Епиходова Ирина Павловна, 36 лет

4-й уровень социальной значимости.

Отношение к носителю: Презрение.

Лысоткин обернулся. На лице у него растянулась радушная улыбка.

– А вот и он, – сказал Лысоткин. – Тезка трагически ушедшего товарища, соратника и единомышленника Епиходова.

Лысоткин Казимир Сигизмундович, 62 года

5-й уровень социальной значимости.

Отношение к носителю: Враждебность.

– А еще очень перспективный ученый! – заметила Ирина.

– Присаживайся, Сергей, – сделал Лысоткин пренебрежительный жест рукой, – не мельтеши.

– Садись давай, – добродушно предложил толстяк Михайленко. – Ох, не каждый день у нас за столом собирается такое общество ради одного аспиранта.

Михайленко Роман Александрович, 52 года

7-й уровень социальной значимости.

Отношение к носителю: Расчет.

Изучив их профили, я мысленно хмыкнул. Паразиты на обществе, как есть паразиты. «Познание сути» вскрыло их, как нож устрицу, обнажив их доминирующее отношение ко мне. Что ж, тем интереснее будет сыграть с ними в ту игру, что они затеяли. Эмпатический модуль дополнил картину: в Ирине боролись презрение ко мне и странный интерес на грани с симпатией; Лысоткин был враждебен, но в то же время связывал со мной какие-то свои будущие успехи; Михайленко… Михайленко лично я был по барабану, но я ему был нужен.

Понятно. Садясь рядом с Ириной, я сказал ей:

– А я думал, ужин на двоих, Ирина Павловна, а у вас тут целый спецсовет…

– Сережа, не обижайся, – мягко улыбнулась она. – Просто я подумала, что пора тебе познакомиться с действительно важными людьми в более комфортабельной обстановке, чем стены института. Ты уж поверь, Казимир Сигизмундович и Роман Александрович были самыми близкими товарищами моего покойного мужа, чьим таким рьяным фанатом ты неожиданно для нас всех оказался. Пора вам уже пообщаться по-человечески. Да, вы и раньше виделись, да вот на той же конференции, но это не знакомство, а перестрелка какая-то. Бои без правил. Признайся, это тебя Борька Терновский натравил, да? А ведь мой покойный муж должен был тебя научить, что с людьми надо уметь разговаривать, а не ссориться.

«С людьми!» – мысленно поправил ее я, но вслух сказал:

– Конечно, Ирина Павловна. Я всегда за конструктивное общение.

– Перестрелка, – хмыкнул Лысоткин. – Скажете тоже, какая там перестрелка, Ириша. Это был обмен научными аргументами. Сергей, как я понял, парень темпераментный, я тоже погорячился. Зато сегодня можем пообщаться мирно. Почтить, так сказать, память общего друга.

Он протянул мне руку через стол и жеманно представился:

– Казимир Сигизмундович, – сказал он и с той же радушной улыбкой выдал абсолютную ложь: – Очень рад знакомству.

– Сергей Николаевич, – ответил я, пожал его руку и тоже соврал: – Взаимно.

Потом процедура повторилась с Михайленко, разве что толстяк играл роль совсем уж простака, которому плевать на никчемные вопросы науки и первенства в исследованиях, и я этот его прием очень хорошо знал по прошлой жизни.

– Ой, ребята, ну к чему эти споры, – сказал он. – Давайте покушаем, выпьем, а хороший разговор сам по себе польется вместе с хорошим вином, ха-ха!

А я под столом, застеленным длинной скатертью, незаметно и тщательно вытер руку салфеткой.

Стол был накрыт на четверых: четыре прибора, четыре бокала, три из них с белым вином, один пустой – мой. У моего прибора стояла бутылка минералки и стакан с долькой лимона.

– Сереж, что будешь есть? – протянула мне меню Ирина. – Я тут позволила себе салаты заказать на всех. А горячее давай выбирай уж сам. – Она хихикнула. – Казимир и Роман все оплачивают, так что не стесняйся!

Взяв меню, я открыл его на странице с горячими. Самое дешевое блюдо обошлось бы мне в три тысячи рублей.

– Дораду на гриле, – сказал я.

– Отличный выбор, – кивнул Лысоткин. – Я тоже ее взял. Хорошая рыба. Полезная. Академик Сергей Николаевич, кстати, тоже рыбку любил.

– А еще бегал по утрам и плавал в бассейне, – неодобрительно сказал Михайленко. – И что? Сосудам, ребята, все равно, бегаешь ты или нет, рыбу ешь или пельмешки. Если на роду написано помереть от аневризмы, ничего не поможет.

Он сказал это между делом, с добродушной ухмылкой. Причем, сморозил антинаучную чушь: сосудам не все равно, ешь ты рыбу или пельмени, бегаешь по утрам или коптишь легкие табаком. Давление, привычки, наследственность, состояние стенки – все имеет значение. Но Михайленко сейчас играл роль не ученого. Он изображал своего в доску добряка, который ляпнул глупость за бокалом вина.

Только ляпнул он ее слишком вовремя.

И я задумался: это была просто дежурная пошлость про судьбу или он заранее подводил к мысли, что моя смерть была естественной, неизбежной и вообще написанной где-то там, на роду?

– Абсолютно с вами согласен, Роман Александрович, – наконец сказал я. – От генетики, от того, что на роду написано, много что зависит в здоровье сосудов.

За столом стало тише на одну секунду. Ирина поправила цепочку-бретельку платья, съехавшую на плечо, а я, закрыв меню, посмотрел на Лысоткина.

– То есть, Сергей, ты сейчас хочешь оспорить результаты многих исследований о пользе рыбы? – усмехнулся Лысоткин. – Или что ты хочешь сказать?

– Хочу сказать, что рыбка, которую любил академик Епиходов, была ни при чем, – сказал я. – Иногда человека губит не то, что он ест.

Лысоткин открыто, расслабленно улыбнулся и развел руками.

– Вот именно. В нашем деле все решает не еда, а компания. Пора тебе, Сергей, подумать, кто теперь будет твоим научным руководителем. Потому что Борька Терновский – дурак, это все знают, а на школе покойного академика… – он сделал паузу, хитро прищурившись, – знаешь ли, диссертацию у нас не защитишь.

Глава 7

Отложив меню, я еле сдержал ухмылку. Лысоткин внимательно смотрел на меня и ждал ответа на свои вполне недвусмысленные слова: я им нужен, они готовы взять меня в команду, а если откажусь, мне у них не защититься, и Терновский не поможет.

– Казимир Сигизмундович… – медленно заговорил я. – Вы серьезно?

– А ты как думал, парень? – покровительственно усмехнулся Лысоткин. – Чего думал, я тут буду тратить время на праздные беседы? Поверь мне, да и Роману Александровичу, есть как время провести помимо встреч с разными аспирантами.

– Особенно чужими, – добавил Михайленко, не сдержав сарказма.

– Вот именно! – сказал Лысоткин. – Так что да, Сергей, я с тобой говорю серьезно.

– То есть вы предлагаете мне бросить Бориса Альбертовича и перейти под ваше научное руководство?

– Я ничего тебе не предлагаю, – огрызнулся он. – Я тебе обрисовываю положение! Можешь ты это понять?

– Казимир Сигизмундович… – Михайленко пихнул его в плечо, и Лысоткин тут же сменил тон, заговорил мягче:

– Сергей, у Терновского ты не защитишься, потому что школа покойного академика Епиходова у нас на специальном контроле. У меня – защитишься. С хорошей публикацией, тремя статьями в Q1– Q2 и местом в моей лаборатории.

– И с нормальными соавторами, – добавил Михайленко, отпивая из бокала, а затем повторил: – С нормальными соавторами, Сергей. Не Терновским, которого за дурачка держат в нормальных академических кругах, и не со списанным стариком Петровым-Чхве.

– Сереж, ты подумай. – Ирина положила холеную ладонь, унизанную перстнями, рядом с моей на скатерть, не касаясь. – Ты же не дурак и видишь, что Казимир Сигизмундович и Роман Александрович раскрыли перед тобой все карты, что они откровенны!

«Как же, держи карман шире», – мысленно ухмыльнулся я, а вслух сказал:

– Хорошо. Роман Александрович, Казимир Сигизмундович… я подумаю. Это серьезный вопрос, не хочу решать на эмоциях.

– Молодец, – отпив вина, с высоты своего величия кивнул Лысоткин. – Думай, Сергей, думай, но ответ нужен завтра. Эта тема важна не только…

И тут я прям-таки почувствовал движение воздуха под столом. Лысоткин дернулся, побледнел, и заткнулся. Похоже, Михайленко пнул того под колено и перехватил слово:

– Тема эта очень важна, Сергей, и нельзя допустить, чтобы великое наследие нашего соратника и наставника Сергея Николаевича Епиходова было разбазарено всякими дилетантами и профанами от науки!

Сказано было хорошо, я оценил и целиком и полностью поддерживал. Разве что, относительно того, кто есть дилетанты, наши мнения кардинально расходились.

Тем временем к столу подошел официант и выставил на стол четыре широких тарелки с салатами из креветок, манго и зелени.

Лысоткин и Михайленко взялись за вилки и начали с аппетитом поглощать салаты. Ирина вяло повозила свой салат туда-сюда и снисходительно поклевала два кусочка манго. Я же не стал стесняться и быстро смолотил всю тарелку – после бани аппетит разыгрался зверский.

Однако краем глаза я продолжал отслеживать показания Системы. По Лысоткину эмпатический модуль показал удовлетворение, усилившееся чувство брезгливого превосходства (видимо, он ожидал от меня большего сопротивления) и легкое нетерпение. У Михайленко же на душе были тревога и собранность – то ли он подозревал меня в чем-то, то ли решил, что рано радоваться, ведь я еще не дал согласия, просто обещал подумать.

Пока ели салаты, разговор шел поверхностный и светский. Они делали вид, что искренне интересуются моей работой в Морках, а я делал вид, что искренне польщен вниманием и развернуто отвечал, не забыв упомянуть и Чепайкина с его калымом, и случай с безоаром у Настасьи Прохоровны Кужбаевой, семидесятивосьмилетней жительницы деревни Кужнур. В общем, старался соответствовать тому образу наивного сельского доктора, который эти трое нарисовали у себя в головах.

– Какие страсти у вас там кипят, – великодушно покачал головой Лысоткин. – И когда вы только время находите наукой заниматься?

– Ну так копеечку как-то зарабатывать надо, – делано опечаленно вздохнул я.

Тут снова подошел официант, на этот раз с горячим. Со стола убрали салатные тарелки и поставили три дорады на гриле: мне, Лысоткину и Михайленко, – а к рыбе принесли лимон и овощи на отдельных тарелочках.

Ирина от горячего отказалась еще на этапе заказа – явно берегла фигуру. Ну, или активно заменяла ужин вином, в котором она себе вообще не отказывала.

Тем временем официант долил Лысоткину вина, тот кивнул, отпил, а потом, глядя мне в глаза, многозначительно сказал:

– В нашем деле, Сергей, главное – все делать вовремя. Сергей Николаевич, царствие ему небесное, этого никогда не понимал. Кропотливо складывал все свои данные и наработки в папочки, флешечки, ждал чего-то. Чего ждал, спрашивается? Лучшей погоды? А наука – это спринт. Кто первый добежал, того и тапки.

– Казимир Сигизмундович, – мягко сказал Михайленко, многозначительно при этом крякнув, – давайте поедим. Рыба остывает.

Лысоткин не обратил внимания, призывая официанта долить ему вина, и я понял, что он пьян. Видимо, до момента предложения держался, а потом, когда решил, что самое важное уже сделано, расслабился.

– Вот у нас с Ромой такой случай был в прошлом году, – продолжил он. – Созрела одна важная тема.

– Казик, – мягко сказал Михайленко, но модуль показал, что тот здорово напрягся. – Ну не надо, зачем?

– Ой, да что он там поймет? – беспечно отмахнулся Лысоткин и, икнув, пригубил еще вина. – В общем, созрела тема у нас, Сергей. К августу – край, после ноября все бы развалилось или захапали бы другие. Если бы мы не успели в августе, все бы пропало, понимаешь? Там, наверху, ждать бы…

– Не слушай его! – зычно сказал мне Михайленко, широко улыбаясь. – Казик, не грузи Сережу ерундой, ему не до твоих скучных россказней!

Я медленно прожевал кусок рыбы. Август. Что случилось в августе?

В августе у меня должна была состояться очень важная встреча, касающаяся темы исследований по регенеративным технологиям в нейрохирургии. В перспективе под меня даже планировали открыть целый институт. Но что-то не срослось, сдвинулось по срокам, а я тогда, помню, просто пожал плечами. Я все равно не спешил, рассчитывая, что уж лет двадцать у меня впереди точно есть. Как говорится, ничто не предвещало…

Но это я. А вот что важного было у Лысоткина с Михайленко в августе? Лысоткин… Не помню, не интересовала меня его персона никоим образом тогда. А вот толстяк Михайленко, друг семьи, мой близкий, как я считал, соратник и, вот же забавно как вышло, большой поклонник литературы о попаданцах… Вот этот самый Михайленко подал заявку на патент на базе моих исследований, правда, зацепил не все, а только то, во что был посвящен: нейропротекторы в превентивной геронтологии. В августе. За два месяца до моей смерти…

– А что было в августе? – спросил я простодушно и для того, чтобы завуалировать вопрос, принялся аккуратно и усердно нарезать кусочек помидора.

Лысоткин уже открыл было рот, но Михайленко заткнул его, снова пнув под столом и быстро сказав:

– Да ерунда, Сережа, Казимир Сигизмундович сделал из мухи слона, – быстро сказал Михайленко. – Обычная научная бюрократия. Сами поймете, когда статью свою первую куда-нибудь подадите.

Поймете? Подадите? Толстяк сорвался на вы от волнения, уж я Михайленко хорошо знал, а потому все больше убеждался, что Лысоткин и правда проговорился.

– Понимаю, Роман Александрович, – кивнул я. – Сроки – это святое.

– Ну вот и я о чем! – снова улыбнулся Лысоткин.

Ирина положила вилку и провела пальцем по краю бокала, решив своим женским чутьем, что разговор подошел по краю и нужно разрядить обстановку.

– Казимир, Рома, можно сегодня без унылых лекций про вашу дурацкую науку? Разве нет других тем для разговора?

– Конечно, Ириша, – рассмеялся Лысоткин. – Конечно. Я уже все.

Разговор мгновенно сместился на институтские дела, Михайленко поделился со мной, «младшим товарищем», забавными случаями из своей хирургической практики, а я рассказал о парочке своих – уже из Серегиной жизни, и напряжение сошло на нет.

Тем более что и вино текло рекой – даже Михайленко выпил уже бокала четыре, и щеки у него горели, а на лбу выступила обильная испарина. Я машинально отметил: тахикардия, давление пляшет. По такому состоянию ему не вино хлестать, а полежать бы в покое…

– А ты почему не пьешь? – с подозрением спросил меня в какой-то момент Лысоткин. – Чего минералкой давишься?

– Так я это… – я сделал вид, что смутился. – Зашился я, Казимир Сигизмундович. Нельзя мне.

– Это правильно, – кивнул он и быстро зыркнул на Михайленко, – это ты молодец. Мне алкаш в аспирантах не нужен.

Однако важно было другое. И Лысоткин, и Михайленко постоянно меня прощупывали на две темы.

Во-первых, действительно ли я был так близок с академиком, особенно в плане совместных исследований, что я успешно подтвердил (разумеется!), выдав несколько интересно звучащих формулировок по антиэйдж-маркерам.

Во-вторых, они периодически крайне нелестно отзывались о Терновском, который якобы настолько присосался в своей карьере к Епиходову, что даже сделал предложение его дочери. При этом они постоянно отслеживали мою реакцию, а я, конечно, кивал, когда нужно, или неодобрительно качал головой. Им этого было достаточно, а более развернутое мое мнение по этому вопросу их не интересовало.

Наконец, я, по всей вероятности, прошел все проверки и отношение Лысоткина ко мне сменилось с «Враждебности» на просто «Неприязнь». Михайленко же я и вовсе очаровал так, что переключил его доминирующее отношение ко мне на «Заинтересованность». Ирина, видя, что я все-таки оказался не пустышкой, а вполне себе перспективным молодым ученым, сменила «Презрение» на «Симпатию».

«Первый этап внедрения можно назвать успешным», – подумал я. В конце концов, кто я для них? Вот именно. Нищий казанский врач, бывший алкоголик, которого зачем-то пригрел проныра Терновский. Чего меня опасаться? Тем более сейчас, когда я практически стал для них неопасным.

– Жалко Сергей Николаича, – вдруг сказал Михайленко и отправил кусочек деликатесной рыбки в рот. – Хороший был мужик. Двадцать лет с этой аневризмой ходил. – Он осекся, поправил себя и торопливо запил большим глотком вина. – Ну… условно двадцать. По картине похоже было. Такие вещи за месяц не вырастают.

Ирина сделала скорбное лицо, но фаланги пальцев у нее на бокале побелели, и я этого не пропустил.

– Плановое клипирование делали? – простодушно спросил я, зная ответ.

Речь шла о заранее запланированной операции, при которой на мой сосуд Михайленко должен был установить титановую клипсу, которая должна была выключить аневризму из кровотока.

– Делали, – кивнул он и печально развел руками. – Я и делал. Чисто, по протоколу. Стенка не выдержала.

– Такое бывает, – слишком трагично сказал Лысоткин и алчно присосался к бокалу с вином.

Бывает, ага. Плановое клипирование, опытный хирург, клиника Ройтберга, в конце концов, и «бывает». Ну-ну.

Я почувствовал, как у меня самого подскочило давление, и замедлил вдох на четыре, задержал на семь, выдохнул медленно, через полусжатые губы на восемь.

– Конечно, бывает, – сдержав эмоции, согласился я. – Не расстраивайтесь, Роман Александрович. Уверен, что вы сделали все, что было в ваших силах. Сергею Николаевичу просто не повезло.

– Так и есть, – кивнул Михайленко. – Иначе и не скажешь, Сережа, ведь сколько подобных операций я сделал? Рутина! И тут такое…

– Роман Александрович до сих пор не отошел, – сказала Ирина и взяла его за руку, лежавшую на столе.

– Ужасная утрата, – лицемерно проговорил Лысоткин.

Я тоже всхлипнул и выдавил:

– Именно Сергей Николаевич подтолкнул меня заниматься наукой… Если бы не он…

– Подтолкнул, – повторил Михайленко. – Сережа, Епиходов многих подтолкнул. Жаль только, что никого, кроме нас с Казиком, не дотолкал, потому что не успел. Дурака Борьку, конечно, мы не считаем, бездарь он. И аферист.

Минут десять они обсуждали всех, к чьей научной карьере я приложил руку, включая очень завидующую мне сейчас Ладу Горобец, а потом замолчали. И тогда я решил осторожно вернуться к интересовавшей меня теме.

– Роман Александрович, – сказал я. – А давление у академика последние месяцы каким было? Скакало?

– Скакало, – кивнул Михайленко не задумываясь и соврал: – Ирина говорила, под двести бывало. Витаминки ему какие-то прописали. Что-то общеукрепляющее: мультивитамины, магний, калий, что-то такое.

Не было у меня такого давления никогда. Но про «витаминки» я помнил. Не только те, что перечислил Михайленко, их я и сам всегда принимал, так как это важные электролиты в любом возрасте. Но было еще кое-что. Ирина, помнится, расхваливала какие-то антиэйдж БАДы, и я их тоже пил, потому что состав был вполне достойный: никотинамид рибозид, глицин, таурин, спермидин, ресвератрол, кверцетин, сульфорафан, коэнзим Q10, астаксантин, лютеин и зеаксантин. Все это в той или иной мере современная наука рассматривает в контексте старения, здоровья митохондрий, воспаления и клеточного стресса.