Текст книги "Двадцать два несчастья 11 (СИ)"

Автор книги: А. Фонд

Соавторы: Данияр Сугралинов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– А что за витаминки конкретно, не помните? – спросил я у Ирины, решив до конца выяснить, стоит ли копать в этом направлении.

– Японские какие-то, против старения, – небрежно пожала плечами Ирина. – Да они всегда на столе стояли у солонки с перечницей. Я Сереже просто напоминала, чтобы он не забывал их по утрам за завтраком принимать.

– За завтраком, – повторил я. – Понятно.

Все было почти правдой, кроме одного. Эти БАДы она чуть ли не заставляла меня пить, начиная с августа, а если я забывал, приносила в постель и пичкала. Я, помнится, даже гордился этим, списывал на ее заботу обо мне… А тут «просто напоминала»… Не хочет заострять на этом мое внимание?

– Сереж, а ты чего вдруг спросил? – насторожилась Ирина. Она слишком быстро улыбнулась, а эмпатический модуль показал волнение. Так что я отступил, хотя понимал, что именно в этом направлении и нужно рыть дальше.

– Извините, – сказал я. – Профдеформация. Когда мне рассказывают про чью-то смерть, начинаю интересоваться ее обстоятельствами. Я же наукой занимаюсь, мне интересны все причины смертности. Это плохо?

Она засмеялась, Лысоткин подхватил, и Михайленко выдавил из себя смешок. Я тоже улыбнулся.

– Это абсолютно нормально, Сережа, – сказала Ирина, расслабившись.

– Сразу видно настоящего ученого! – похвалил меня Михайленко одобрительно-фальшивым голосом.

А Лысоткин, разглядывая бокал вина на просвет, задумчиво сказал:

– В таких делах главное не грубить. Организм сам все делает, если его правильно подтолкнуть.

Это он сказал как бы между прочим, но прозвучало двусмысленно. Ирина посмотрела на него удивленно.

– Казимир Сигизмундович… – сказала она.

– Да что я такого сказал? – Лысоткин махнул рукой. – Я в общем смысле. Давление у всех скачет, особенно после шестидесяти. Возраст, сосуды, осенняя хандра, стресс – собери все в одно, и может унести человека.

– Правильно подтолкнуть организм… – задумчиво повторил я. – Интересная формулировка. Очень верная. Как подтолкнешь, туда и направится.

– Казик образно, – прогудел Михайленко. – У людей в возрасте все и так на грани, любая мелочь срабатывает. Стресс, погода, переутомление. У Сергея Николаича последние месяцы было все сразу.

Стресс… Был стресс, конечно, куда без него, если ты много работаешь и каждый день оперируешь, дома капризная молодая жена, требующая внимания, а еще дети не хотят с тобой общаться. Не говоря уже о склоках в научных кругах, где своих подковерных игр всегда хватало. Но это все было привычно.

– Понимаешь, Сережа, – устало сказала Ирина, не отрывая глаз от бокала в руке. – Сергей Николаевич сильно страдал после смерти первой жены Беллы. Я всегда понимала, что он не будет любить меня так же, как ее. А тут еще дети от него отвернулись. У него сын в Чехии, тот вообще его проклял. Дочь Маруся, ну, ты ее знаешь… Та еще хуже себя повела. Все это раздирало его, и когда он уставший приходил домой… срывался на мне. Так что, даже если бы он не пошел на операцию… если бы еще пару месяцев так пожил, он бы и без аневризмы лопнул.

Ирина, конечно, сильно преувеличивала. Я никогда не повышал на нее голос и уж тем более не поднимал руку. Но, бывало, когда сильно уставал после работы, просто просил оставить меня в одиночестве. Возможно, в глазах молодой женщины, дожидавшейся мужа с работы, это выглядело как «срывался на мне». Но я просто желал в такие моменты немного покоя, чтобы дать утомленному мозгу передышку.

В этот момент Ирина отставила бокал, положила локти на стол и спрятала лицо в ладонях. Эмпатический модуль подтвердил, что она не играет и искренне жалеет покойного мужа, то есть меня, и это был первый ее живой жест за вечер. И первый момент, когда я ее против собственной воли на секунду тоже пожалел.

– Понимаю, Ирина Павловна, – сказал я. – Сочувствую вам.

– Спасибо. – Она кивнула.

Я взял свой стакан и сделал глоток минералки, после чего копнул в другую сторону:

– Слушайте, Роман Александрович… Казимир Сигизмундович… А что вообще от меня нужно? По-честному. Я, конечно, подумаю еще про то, чтобы перейти под ваше научное руководство, но вы же не только за этим меня пригласили.

Ирина заливисто рассмеялась.

– Сереж, ну ты и жук! А не такой простой, оказывается!

Лысоткин подмигнул ей и повернулся ко мне.

– Молодец, парень, – сказал он. – Прямо, в лоб и по делу. Что ж, по делу так по делу. Видишь ли, Сергей Николаевич Епиходов всю жизнь работал как старая школа: часть данных в институте, часть дома, часть разбросана по ученикам в каких-то полевых дневниках и лабораторных журналах. Тебе, как ученику, он тоже что-то передал, ты же показывал накануне на совете по Кабановичу? Ну вот, подозреваем, что ты не все показал, что у тебя есть и еще данные и идеи, так? Да ты и сегодня нам это подтвердил. Но самому тебе не пробиться, а Терновский дурак, у него много врагов. С нами у тебя, Сережа, большой шанс вознестись быстро и надежно. С Борькой – хрена лысого. Я доступно изъясняюсь?

– То есть вам нужны эти материалы?

– Нам нужны, Сережа, нам, – вальяжно поправил меня Михайленко.

– Материалы есть, – сказал я. – Но не в Москве.

– Где? – мгновенно спросил Лысоткин.

– В надежном месте. Казимир Сигизмундович, я не идиот. Отдам вам материалы, и на фиг я вам не сдался. Все, что вас интересует, находится здесь, – сказал я, показав на свою голову, и посмотрел Лысоткину в глаза.

На секунду там вспыхнуло что-то, что эмпатический модуль обозначил коротко: злобную алчность. И вот это меня заинтересовало больше всего. Лысоткин и Михайленко неизменно демонстрировали, что у них ассоциируется с моими данными: власть, могущество и богатство. Похоже, за пару часов за столом с ними я выяснил больше, чем ребята Караянниса за месяц.

– Хорошо, Сережа, – медленно сказал Лысоткин. – Мы это уважаем. Когда у нас будет договоренность, мы поработаем вместе. Соавторство, доли, все по-человечески, по-людски.

– Все будет как полагается, – добавил Михайленко, не уточнив, как именно, по его разумению, полагается.

– Должность, – начал я перечислять свои условия. – Соавторство в статьях и публикация их в ведущих научных журналах. Помощь в написании и проталкивании через ученый совет моей монографии. Участие в зарубежных экспедициях. Стажировка за границей. Защита кандидатской. Деньги. Жилплощадь в Москве. Работа в хорошей клинике.

– Все устроим, – торопливо кивнул Михайленко, чем окончательно подтвердил, что в их связке именно он тот, кто принимает решения.

– Я подумаю, – сказал я.

– Думай, – опять кивнул Михайленко. – Только недолго… Завтра желательно дай какой-то ответ, а непосредственно двигаться начнем уже после Нового года.

– Хорошо, – сказал я.

– Ну ладно, ребята, – сказал толстяк, поднимаясь. – У меня завтра с утра плановая операция, так что я поехал. Казик, тебя подвезти?

Лысоткин кивнул и ухмыльнулся.

– До Кутузовского, Рома.

Ух ты… Лысоткин жил в другом месте, это я знал точно. Значит, жаждал продолжения банкета… Хм… Может, у него там любовница?

Тем временем Михайленко махнул официанту, что-то шепнул и не глядя расплатился картой.

– Сережа, – сказал Лысоткин, поднимаясь и крепко хлопая меня по плечу. – Поверь, такие двери открываются за жизнь один раз. Я тебе не угрожаю, ты не подумай. Я просто говорю как есть.

– Понимаю, – сказал я. – Спасибо за ужин.

– Это Роману Александровичу спасибо, – усмехнулся Лысоткин. – Он сегодня щедрый.

Михайленко надел пальто, которое подал ему официант, поправил воротник. Потом подошел ко мне, наклонился и тихо сказал:

– Сергей, у меня такое ощущение, что я тебя знаю гораздо дольше. Где я тебя мог видеть?

– По телевизору?

– Ты про то ток-шоу? Не, я о другом. У меня ощущение, что я тебя очень давно знаю.

– Мы с вами раньше точно не встречались, Роман Александрович, – сказал я. – Я до этого года из Казани вообще не высовывался. Ну разве что на конференции в Самаре дважды был. Но там она для молодых ученых, так что не знаю…

Он кивнул.

– Хорошо, – сказал он и ушел.

Лысоткин похлопал меня по плечу и двинулся за ним.

Мы с Ириной остались одни. Она сидела так, словно собиралась продолжить вечер. А я, сначала решив с ней распрощаться, вдруг передумал. Потому что по ней эмпатический модуль теперь выдавал кое-что новенькое.

Все тот же расчет по отношению ко мне, легкое удовольствие от приятного вечера и фоном кое-что еще.

Предвкушение.

Глава 8

После того как Михайленко и Лысоткин уехали, Ирина долго молчала, просто смотря на меня искрящимся взглядом. Глаза ее блестели в полумраке интимного освещения ресторана.

Я не стал отворачиваться, глядя на нее чуть насмешливо, с вызовом, считывая ее нехитрые желания, и тогда отвернулась она. Посмотрела в окно, за которым плотными хлопьями шел снег. Потом откинулась на стуле, закрыла глаза и помассировала шею.

– Господи… – сказала она, обращаясь непонятно к кому. – У меня шея как каменная. – И капризно добавила: – Я из-за тебя, Сережа, пропустила свой массаж.

– Из-за меня?

– Ну да, я же тебе с обеда названивала, а ты все не отвечал! Парился там в своей бане, а я осталась без спа!

– Ну извини, – сказал я, прекрасно понимая, к чему она ведет.

Это была ее постоянная тактика – сделать из себя жертву, завиноватить тебя, а потом в качестве компенсации заставить сделать что-то, что нужно ей.

– Сереж. – Ирина снова демонстративно потерла шею. – Разомни мне плечики, а? Раз уж ты сам виноват, что я в спа не успела.

В ее логике это был двойной удар: получить то, что ей хочется (не массаж, а желаемое развитие ситуации), и вроде как подарить мне доступ к комиссарскому телу, за что я, конечно, тоже буду должен. Ну а если откажусь, то вообще попаду, ибо такое не прощается, и отказом опущу себя настолько ниже плинтуса в глазах Ирины, что выбраться оттуда смогу лишь за бриллиантовое колье. Такая вот многоходовочка от моей бывшей благоверной.

И мне даже не пришлось притворяться, что я не хочу это делать. Это был шанс превратить Ирину в воск, из которого можно потом лепить что хочешь. Да и… ну да, здоровые реакции и желания, возникавшие у любого половозрелого мужика при виде Ирины, ровесницы Сереги, тоже присутствовали.

Так что я встал у нее за спиной, положил ладони на ее оголенные плечи и трапециевидные мышцы (или мышцу, учитывая, что она одна), чувствуя, что они стянуты спазмом. Хоть в этом Ирина не соврала.

– Посидите ровно, Ирина Павловна, расслабьтесь, – тихо сказал я. – Сейчас поначалу будет неприятно, но потом отпустит.

– Угу, – тоже тихо сказала она.

Столик наш находился не на виду, в закутке, поэтому внимания на мои манипуляции никто не обратил.

Я нашел большим пальцем точку под лопаткой и надавил. Ирина невольно застонала, подалась спиной ко мне и затаила дыхание. Вспомнилось, как когда-то я целовал эту шею, и как страстно Ирина реагировала на мое дыхание, сразу же возбуждаясь…

Работал я молча, догадываясь, что не все в ее жизни складывалось после моей смерти так, как бы ей хотелось. Что-то пошло не так, раз она вынуждена плясать под дудку Михайленко с Лысоткиным, выполняя роль моста ко мне, и проявляет интерес к провинциальному аспиранту. Но вот что именно, мне пока только предстояло выяснить.

Судя по показаниям Системы, Ирина плохо спала. Стрессы, алкоголь, плохой сон… и в результате мышечные спазмы, каменные трапеции и напряженные плечи. Большими пальцами я разогрел верх трапеций, ребром ладони прошел вдоль позвонков и вскоре почувствовал, как под моими ладонями напряжение уходит волной снизу вверх, к затылку. Ирина обмякла.

– Думаю, пока хватит, Ирина Павловна, – сказал я. – Дам вам врачебный совет. Завтра часик погуляйте в парке, у вас возле дома есть замечательный парк, я помню. Расходитесь, продышитесь, это поможет улучшить кровоснабжение в спазмированных мышцах.

Я вернулся на свое место и поймал на себе откровенный взгляд Ирины: она меня хотела прямо сейчас, уж мне-то этот взгляд был известен. Да и эмпатический модуль подтверждал эти мысли. В ее голове пульсировало: «Я тебя хочу – и я тебя возьму».

Епиходова Ирина Павловна, 36 лет

4-й уровень социальной значимости.

Отношение к носителю: Увлеченность.

Я уже решил, что поеду с ней – мне нужен доступ к квартире и к информации о моей смерти, которая имеется у Ирины. Но напрашиваться не собирался: пусть позовет сама, тогда у нее будет ощущение, что происходящее – ее инициатива. Иначе можно вспугнуть.

Желание ее переполняло, но с ходу предлагать мне что-то она не стала. Возможно, здраво оценивая ситуацию, а может, просто потому что все еще не могла смириться с мыслью, что хочет переспать с нищим аспирантом откуда-то из провинции.

Потому Ирина просто спросила:

– Ты где этому научился, Сережа?

– В Казани в спа-салоне подрабатывал, правда, недолго.

– Да ты талант! – алчно усмехнулась Ирина. – Меня позавчера массажистка месила час. Эффекта – ноль. А ты погладил пару минут, и я как ожила. Ты волшебник, Сережа?

– Так это простая анатомия, Ирина Павловна. Никакого волшебства.

– Ты говоришь, как он бы сказал, – тихо произнесла она. – И почему я только сейчас заметила? Интересно, ты стал его учеником, потому что говоришь и мыслишь, как он, или говоришь его словами и в его манере, потому что был его учеником?

Я ничего не сказал. Взял свой стакан и допил минералку до конца маленькими глотками, потому что во рту вдруг стало сухо.

– Скорее, второе.

– Странно… – сказала Ирина, – что я о тебе узнала только после его смерти. Обычно он рассказывал о своих учениках.

Разговор пошел в нежелательной для меня плоскости, и я решил рискнуть:

– Ирина Павловна, я пойду. Поздно уже, мне завтра с утра в институт. Борис Альбертович знаете какой? Не дай бог, что не по его, орать будет полчаса.

– Знаю, – улыбнулась она. – Терновский этот твой такой дурак…

Она молчала секунд двадцать, прежде чем решиться и предложить:

– Сережа… Поехали ко мне?

– Что? – сделал вид, что удивился, я, отвесив челюсть для достоверности. – К вам?

– Я не про то, о чем ты подумал, гадкий мальчик! – игриво и строго сказала она и для дополнительной иллюстрации погрозила мне пальчиком. – Я про то, что ресторан закрывается, а мне не хочется оставаться одной. Разве ты не хочешь продолжить наше общение? Дома, без суеты. Я тебя утром отвезу, куда скажешь.

– Ирина Павловна… – пробормотал я и посмотрел на ее грудь шальными глазами, надеясь, что все же не переигрываю. – Поехали…

Она звонко рассмеялась и подозвала официанта. Когда нам принесли верхнюю одежду, я помог спутнице надеть норковую шубку.

На улице нас уже ждало такси – черный «мерседес».

Ирина шла, крепко взяв меня под руку. Снег падал ей на волосы и не таял.

И тут у меня в кармане завибрировал телефон.

Я достал его, увидел на экране имя Алены Петровны и нажал «принять».

– Алло?

– Сережа, ты? – обеспокоенно сказала Алена Петровна. – А я не ложусь, думаю, как ты зайдешь. Ты скоро? Я ужин на тебя оставила, давно подогрела. Ты бы предупредил, я бы хоть знала. И что-то мне с самого вечера нехорошо. Давление, кажется, подскочило, померила – сто восемьдесят на сто. Сережа, ты приедешь?

Я закрыл глаза и медленно выдохнул, потому что ее голос отрезвил. Словно Белла устами своей подруги напомнила о себе и о том, что всему есть предел и что важно оставаться человеком. А я стою у такси с пьяной Ириной и собираюсь ехать к ней, чтобы ублажить и вытащить необходимую мне информацию. И так мне стало совестно, что я сказал:

– Алена Петровна, извините, что не предупредил, я уже еду. Встречался с коллегами из аспирантуры. Не вставайте, лежите. У вас есть тонометр под рукой?

– Под рукой, Сереж.

– Под язык – каптоприл, четверть таблетки. Есть?

– Кончился… – печально сказала она.

– Куплю. Я еду, дождитесь.

И отключился. Ирина настороженно смотрела на меня, стараясь не выдать разочарования.

– Что случилось? – спросила она.

– Да я тут остановился у двоюродной тетки, а ей стало плохо, – соврал я. – Так что… Ирина Павловна, мне аж плохо становится, что я не смогу провести с вами сегодня больше времени, но надо срочно ехать. Не могу ее бросить, она пожилой человек…

– Сережа, давай уже на ты, – грустно сказала Ирина. – Ладно, езжай к своей тетке и передай, что плохо ей стало вообще не вовремя. Но… я понимаю.

Она шагнула навстречу, положила обе ладони мне на плечи и поцеловала в губы, долго и взасос. Я не отстранился, потому что ей нужно было обозначить свое хотя бы так, а мне – дать ей это, чтобы не оборвать наметившееся доверие.

Потом Ирина отступила, открыла сама дверцу такси и села.

– Сережа, – сказала она из машины. – Если ты уедешь в свои Хорки, не встретившись со мной еще раз, я тебя не прощу.

Дверца хлопнула, и «мерседес» уехал. А я нашел по карте ближайшую открытую в это время аптеку и пошел туда напрямик, дворами, благо было недалеко.

Купив лекарства от давления, я вызвал такси до Таганки.

Без пробок добрался до дома Алены Петровны за пятнадцать минут.

Она меня ждала и, увидев за порогом, всплеснула руками:

– Сереженька! Я уже решила, что вы опять в театр девушку повели, только меня забыли предупредить.

– Да если бы… – улыбнулся я. – Сначала в бане был, потом пригласили коллеги, не мог отказать. Еще раз простите, что не предупредил.

– Нет, нет, ну что вы! Вы же молодой мужчина, что вам еще в столице делать? Сидеть со старухой в четырех стенах? – Она рассмеялась. – Да это я просто спросила. А я вам вареничков с творогом налепила. Жду вас… – Она торопливо затараторила и тут же смущенно замялась.

И я понял – даже без эмпатического модуля, без Системы, – что она ужасно рада, что я эти дни ночую у нее. Ее прежде одинокие, печальные вечера теперь заняты привычными семейными хлопотами. И как же ей, бедной, страшно одиноко в этих четырех стенах. Весной и летом еще куда ни шло: дача, сельскохозяйственные хлопоты, переезды – день заполнен, и хроническое одиночество как-то не замечается. А вот длинными зимними вечерами эти бабушки… они же не знают, куда себя деть. Если ни внуков, ни других забот – изнывают от тоски.

И так мне жаль стало Алену Петровну, что я сказал:

– Слушайте, Алена Петровна, я вот смотрю на вас и думаю: вы когда там начинаете свою рассаду для дачи проращивать?

– Ну, как обычно, в марте, – немного удивленно сказала она. – В конце февраля проращиваю на подоконниках, а потом, с конца марта высаживаю на даче. Что-то сразу в открытый грунт, а что-то в парничках. А что?

– А вот что. У меня же есть санаторий. Прекрасный санаторий. – И я рассказал ей в двух словах. – Он, правда, еще в ремонте, все мы пока живем во флигеле, но одна свободная комната там есть. И знаете что? Давайте-ка вы со мной туда поедете и, пока зима, поработаете. Я вам заплачу – не сильно много, говорю сразу, но заплачу. Живая копейка, как говорится. Тем более это же санаторий: попьете минеральной водички, очень целебной, подышите лесным воздухом. Заодно в свободное от работы время начнете проходить кое-какие процедуры.

– А что же я там буду делать? – Она немного испуганно всплеснула руками – вся моментально какая-то по-детски радостная и воодушевленная.

– Ну, вот, к примеру, есть у нас там такая тетя Нина, Нина Илларионовна. Она готовит на всю нашу команду. Только нас уже около десяти человек, и количество будет расти. А ей, прямо скажем, тяжело: примерно ваш возраст, одна не справится. Вот и подумал: раз вам нечем заняться, может, вы бы помогли. Готовить вы, судя по всему, очень любите, ведь так?

– Безумно, – призналась она.

– Ну так вот… Разделили бы обязанности на кухне, или по очереди готовили, или вместе. Подработали бы за эти два с половиной месяца, сэкономили бы пенсию: проживание и питание у нас за счет санатория. А не понравится – в любой момент уедете. И привезем, и отвезем, не беспокойтесь. И вам не так скучно будет.

– Ох, Сереженька… – Она всплеснула руками и от избытка чувств аж плюхнулась на диван. – Ох, да как же это так? Я же не знаю… и что… Ох! – Она запричитала, тайком утирая слезы и растерянно крутя головой.

Вид у нее был такой по-детски испуганно-восторженный, что я не выдержал: сел рядом и обнял ее за плечи.

– Ну что вы, Алена Петровна? Не расстраивайтесь. Но вы подумайте. Если захотите, я в январе снова сюда приеду и вас заберу…

От моих слов Алена Петровна вся аж побледнела. Она посмотрела на меня огромными блестящими глазами и тихо сказала:

– Как же так, почему аж в январе? Нет, нет, только не в январе!

– А когда? – тут уже я растерялся.

– А вот вы когда уезжаете, Сережа, извините за неделикатный вопрос?

– Планировал через два дня, – сказал я. – Если вы, конечно, меня еще не выгоняете. Меня просто завтра Терновский пригласил на закрытое мероприятие – должен там присутствовать. Ну и еще кое-какие дела здесь нужно сделать: однокашник в больницу попал, надо проведать, потом с аспирантами хотели отметить праздники заранее, а то разъедемся, ну и свои вопросы решить. А дальше планирую домой, но через Казань.

– Ну вот и возьмите меня с собой! – снова всплеснула руками Алена Петровна.

– Так как же с собой? – удивился я. – Сейчас же вот-вот новогодние праздники начнутся, потом Рождество…

– Ну что вы, Сереженька, – жалобно сказала она. – Неужели вы думаете, что мне приятно встречать новогодние и рождественские праздники в одиночестве, в этих четырех стенах? Меня ведь даже никто не поздравляет. Все мои друзья или умерли, или разъехались к детям, контакты давно утеряны. Я дружу здесь так, по верхам, с двумя такими же старушками-соседками. Но это общение – на уровне лавочки во дворе, иногда словом перемолвиться, кулинарным рецептом поделиться, не больше. И еще со старой работы пара человек остались, но это все не то. Вот когда живы были Беллочка и Сереженька Епиходовы, я имею в виду вашего покойного руководителя, – вот мы тогда да, дружили. Это была хорошая дружба: и встречались семьями, и ездили друг к другу на дачу, и проводили какие-то праздники вместе – весело было. А сейчас уже всего этого нет. Одна я осталась. И никому мы, старики, не нужны…

Она вздохнула и продолжила:

– Поэтому, если можно к вам туда попасть в новогодние дни, мне бы очень хотелось. Я буду готовить вам, буду вести себя тихо-тихо, ни словечка не скажу, но зато среди людей. Это же так хорошо.

Я посмотрел на нее, и такая тоска сжала сердце. Одиночество убивает быстрее, чем пятнадцать сигарет в день, научный факт. Отказать ей – все равно, что добить. Ну уж нет! Вон как Элен у нас расцвела! Да и как я могу бросить свою старую приятельницу, подругу жены?

Так что я кивнул и проговорил:

– Хорошо, Алена Петровна, раз вы так хотите – решено. Но имейте в виду, у вас есть ровно два дня, чтобы доесть продукты и собрать кое-какие вещи. А через пару дней полетим, билеты я вам возьму. И еще такой важный момент: возьмите с собой что-нибудь старое и теплое. А то наденете хорошую шубу, как наша Александра Ивановна, – в лесу ее все равно никто не оценит, а испачкать жалко. У нас же там стройка полным ходом идет.

– Да-да, конечно, конечно, – радостно закивала она. – Я все сделаю, вы не беспокойтесь. У меня пальтишко старое есть.

И в этот момент, своими глазами увидев, как резко выросли ее жизненные показатели, как само собой опустилось давление и загорелись глаза, я осознал, что эти мгновения стоят десяти страстных ночей с Ириной.

Система было со мной солидарна:

Получены очки социальной значимости.

– Награда за помощь близкому в острой ситуации: +180.

– Награда за этический выбор без отдачи: +420.

– Награда за социальную поддержку: +560.

Итого начисление: +1 160.

На текущем уровне (9) набрано очков социальной значимости: 8 445 / 10 000.

Пока я вчитывался в эти строки, пришло сообщение от Ирины: «Спасибо за чудный вечер, Сережа. С нетерпением жду нашей следующей встречи. Целую».

И все же бывшую придется дожимать.

Потому что хуже отвергнутой женщины врага не найти. А для полноценной мести враждовать мне с ней пока рановато.

Глава 9

Вчерашние разговоры с Пашкой Чемоданниковым в бане, а потом в ресторане с Лысоткиным и Михайленко напомнили, что в череде проблем и задач ни в коем случае нельзя забывать о собственном здоровье.

Самодиагностика Системы продемонстрировала неутешительные вещи. Не то чтобы я снова угробил тело, но прогресс улучшения жизненных показателей сильно затормозился, а где-то даже состояние ухудшилось, так что я решил твердо держаться изначально намеченной программы оздоровления нового тела. Без оправданий. Да, я не контролирую рабочие моменты, вызывающие стресс, но правильная и своевременная еда, здоровый сон, физическая активность – уж это было в моих силах.

Поэтому ранним утром, после всех своих процедур, я отправился насыщаться утренним солнечным светом и пробежаться.

Раннее утро среды 24 декабря ознаменовалось сильным снегопадом. Густые свинцовые тучи наползли своим брюхом практически на тротуары, заполнив окружающее пространство плотным ватным коконом.

Я сдуру выскочил на улицу, даже не посмотрев, какая погода, пробежался всего-то три квартала и замерз, как цуцик, так что пришлось возвращаться, пока совсем не простыл.

«Погодка какая-то мерзопакостная, – неодобрительно подумал я, зябко кутаясь в куртку и вспоминая хрустальные рассветы в санатории. – Эх, как там сейчас хорошо, как приятно прогуляться под заснеженными лапами елей, пройтись по дорожкам, припорошенным снегом. Поговорить с соседями по флигелю, шутливо перекинуться словцом-другим с охранником, обстоятельно побеседовать с Тайрой Терентьевной, а затем вернуться во флигель и отведать румяных оладушек, приготовленных тетей Ниной…»

И понял, что жутко соскучился по дому. И мне хочется вернуться к своим, но тем не менее, когда я вернулся в квартиру, меня там тоже ожидали, правда, не оладушки, а блинчики в исполнении Алены Петровны.

– Вот, – сказала она мягко и улыбнулась. – Сереженька, я сделала вам блинчиков со сметаной и творогом.

Я тяжело вздохнул – придется есть блинчики, как бы я ни хотел урезать подобные углеводные продукты. Ладно, поем сначала творога со сметаной. Если употреблять углеводы не сами по себе, а после белков и жиров, то вреда от них намного меньше. Объясняется это тем, что белки и жиры замедляют опорожнение желудка, и углеводы всасываются не так резко. Сахар в крови поднимается плавнее, инсулиновый отклик тоже получается мягче. Не то чтобы блинчики от этого превратятся в полезную еду, но вреда меньше, чем если начать с теста и сахара натощак.

Поэтому я решил сперва съесть творог со сметаной, а уже потом браться за блинчики. Компромисс, конечно, так себе. Но отказаться от еды, которую для тебя приготовили с заботой, было бы хуже.

Пока я завтракал, Алена Петровна хлопотала: на полу посреди комнаты стоял огромный чемодан, куда она собирала вещи в санаторий.

– Сереженька, – радостно обратилась она ко мне. – Послушайте, а если я возьму свое любимое одеяло? Там же небось холодно спать.

– Не беспокойтесь, Алена Петровна, одеяла там есть. Вы не переживайте, если вдруг что, докупим за счет компании, это наша обязанность – обеспечить сотрудникам комфортные условия работы и проживания.

– Угу, – задумчиво кивнула она и опять полезла на антресоли.

Что-то там поковырялась, поковырялась, и я не успел доесть следующий блинчик, как последовал очередной вопрос:

– Сереженька, а в какой обуви там ходят во флигеле этом? Мне нужны домашние тапочки или лучше взять войлочные чуни?

Я озадаченно поскреб себя по затылку: как-то я и не думал над таким вопросом. Сам-то я весь день на ногах, во флигель только спать приходил.

– Э… Возьмите тапочки, хотя можно и чуни… – неуверенно ответил я и развел руками: – Не знаю.

– Ладно, возьму и тапочки, и чуни, – решила Алена Петровна. – А скажите, может, стоить взять спальный мешок? У Вадика остался превосходный спальный мешок. Армейский. Он тяжелый, конечно, но зато очень теплый. В нем как в печке…

– Берите, – проворчал я, а потом добавил: – Только имейте в виду, Алена Петровна, что в аэропорту норма багажа двадцать три килограмма, за остальное придется доплачивать. Поэтому вы, конечно, набирайте, и чуни, и спальный мешок, но только так, чтобы самолет потом смог взлететь.

– Ох, Сереженька, вы же шутите… – вздохнула она, а потом взволнованно сказала: – Послушайте, я еще думаю, может, огурчиков взять? У меня несколько баночек есть очень хороших, хрустящих огурчиков. И они к Новому году будут совершенно прекрасны.

– Алена Петровна, – вздохнул я. – Ну почему вы считаете, что в Морках нет консервированных огурцов? Думаю, как-то уж мы там на месте решим огуречный вопрос.

– Ну ладно, – вздохнула она. – И все же думаю, что мое вишневое варенье надо будет обязательно взять. Вы говорили, что эта ваша тетя Нина постоянно балует оладушками. Вот и оладушки хорошо с вишневым вареньем.

Я поперхнулся творогом и ответил не сразу. Мои планы оздоровиться могли рухнуть под натиском бесконечным блинчиков и оладушек двойной артиллерии тети Нины и Алены Петровны. Ну уж нет.

И взмолился:

– Я вас умоляю, Алена Петровна, не надо никакого варенья! Возьмите только свои личные вещи, причем минимальное количество, плюс какой-то более-менее приличный праздничный наряд на Новый год. А все остальное – чтобы не жалко было. И все, больше ничего не берите. Говорю же, если чего-то не будет хватать, мы вам там на месте все найдем. Не пропадете!

– А постельное белье брать?

– Постельное белье тоже казенное, – сказал я. – И стиральная машинка есть, и мы все по очереди там стираем.

– Ладно, а вот покрывало брать?

– И покрывало не надо…

Чтобы избежать последующих расспросов я торопливо доел последний блинчик и, практически на ходу застегивая одежду, выскочил из квартиры, наскоро распрощавшись с Аленой Петровной, у которой нынче все мысли были о грядущем переезде, и вышел в непогоду.

Хорошо, что до метро было совсем недалеко, и через каких-то десять-двенадцать минут я нырнул в теплый зев подземки.

Спускаясь по эскалатору, прикидывал, что да как, ведь впереди меня ждал насыщенный и полный дел день.

Вечером придется идти с Борькой и Марусей в гости, в какую-то их академическую тусовку, и ничего хорошего я от этого не ждал. Какая там, вероятно, банка с пауками я знал не понаслышке. Но идти нужно, ведь мне-Сереге нужно обрастать контактами в этой среде.

А сейчас путь мой лежал в Склиф, куда положили Елисея Ротоноса, аспиранта Лысоткина, который зачем-то пытался повеситься. Надеюсь, коллеги допустят меня к нему, даже если он находится в палате интенсивной терапии. В принципе, они могут не пустить: я не родственник, не законный представитель и вообще никто по документам. Но я всю жизнь проработал в медицине, сам не раз был лечащим врачом и знал то волшебное слово, которое открывает перед врачом если не все, то многие двери медицинских организаций.