Текст книги "Двадцать два несчастья 11 (СИ)"

Автор книги: А. Фонд

Соавторы: Данияр Сугралинов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Он помолчал, дав мне вникнуть и обдумать его слова, а я и правда лихорадочно думал, хочу ли в это ввязываться.

– Не думаю, что это мне решать, – ответил я неопределенно. Слишком уж неожиданным было все это.

Владимир недовольно помолчал, потом кивнул:

– Согласен. Но мне важно самому понять, насколько это правда, Сергей. Не для тех, кто спрашивал, – он показал наверх пальцем, – а для себя. Сергей, ты необычный человек. Мои ребята так ненавязчиво интересовались у твоего круга общения, кто ты.

– И что им сказали?

– Если отсечь то, кем ты был, – он щелкнул указательным пальцем по горлу, – то мнения разные. Кто-то в тебе души не чает, кто-то считает занудным, кто-то – требовательным, кто-то – обидчивым…

«Обидчивым?» Это наверняка оценка Дианы.

– Но никто не назвал тебя говном, при том что было очевидно, что люди затаили на тебя какую-то обиду.

– Думаю, я не один такой, – пожал я плечами. – Люди разные, мнения тоже.

– Согласен. Но в том вагоне метро было с три десятка разных людей. Помог мне только ты… – Подумав, Владимир посмотрел в окно, где мимо нас прошелестел по покрытию внедорожник. – Ладно, к делу это не относится. Сейчас ответь на простой вопрос. Что у тебя реально на руках? Это твое личное или наследие академика? Чего стоит то, что они продают наверх? И не случится ли так, что они с этим своим товаром угодят в тупик?

– Это четыре вопроса, Владимир, – сказал я и посмотрел в боковое стекло. На столбе паркинга мигала лампочка с табличкой «выход». – Но, чтобы ответить на них, я начну с другого. С того, с чего начинался наш разговор.

– Подозрения академика? – напрягся Владимир. – Ты сказал, что у Сергея Николаевича были основания полагать, что кое-кто из нечистых на руку коллег пытается присвоить его наработки и открытия.

– Да. А еще я сказал, что его жизнь была под угрозой. И сейчас могу назвать фамилии тех, кого он подозревал…

– Дай догадаюсь… – Владимир приблизил свое лицо к моему и тихо сказал: – Казимир Сигизмундович Лысоткин и Роман Александрович Михайленко?

– Да. А еще его супруга – Епиходова Ирина Павловна.

Глава 11

Некоторое время Владимир задумчиво молчал, и я бы списал это на удивление, но эмпатический модуль показал, что реакция у него была сдержанная, без удивления. То ли он сам Ирину подозревал, то ли узнал от своих ребят раньше. А может, ее участие идеально укладывалось в ту картину, что он уже увидел.

– Жена академика, значит, – сказал он спокойно и почесал щеку. – Хорошо. По тем двоим у меня материал есть, по ней – пока нет. Так что про нее рассказывай первой, а потом – про Михайленко и Лысоткина. И давай только конкретно, без воды и домыслов.

– Конкретно, – кивнул я. – Вчера я как раз встречался с Ириной Епиходовой, Лысоткиным и Михайленко…

– Да, я в курсе. Вербовали?

– Да, и теперь ясно почему.

– Так ты согласился? – насмешливо поинтересовался Владимир.

– Согласился, но совсем не для того, чтобы реально перейти под крыло Лысоткина…

– Так, вот здесь притормози. – Он, до того лениво рассматривавший парковку за окном, резко повернул голову и посмотрел мне в глаза. – А для чего согласился? Пойми меня правильно: звезд с неба в науке ты не хватал, карьера хирурга у тебя, скажем мягко, так себе, и тут тебе поступает такое роскошное предложение. Оно же было роскошным? Слава, признание, деньги обещали? И звездочку с неба?

– Обещали.

– И с большой вероятностью обещания выполнят, – сказал Владимир. – Особенно если поймут, что ты способен дать им больше, чем просто утерянные данные академика. Одно то, что вы единым фронтом выступите, как продолжатели научной школы Епиходова, уже повысит акции Лысоткина и Михайленко наверху в несколько раз.

– Согласен.

– А раз согласен, объясняй, ради чего соглашался.

Я помолчал, тщательно обдумывая слова, потому что как только я все озвучу, это перестанет быть только моим делом. Более того, если ошибся во Владимире… я стану настоящей угрозой для всех, кто собирается славно попировать на костях академика, осваивая колоссальные бюджеты.

– Сергей Николаевич однажды в личной беседе со мной упоминал, что пил японские БАДы для долголетия… – начал я. – С гордостью упоминал, что его супруга Ирина чуть ли не заставляла его не пропускать прием. Приносила в постель, лично контролировала. По упаковке состав нормальный, его и сам Сергей Николаевич одобрял, потому что это была современная геропротекция, а не шарлатанство, раздутое агрессивным маркетингом.

– С БАДами было что-то не так?

– У меня нет такой информации, – пожал я плечами. – Только домыслы.

– Поясни, – потребовал Владимир.

– Видите ли, капсулу БАДа при сохранении внешней маркировки можно начинить чем угодно: гипертензором, симпатомиметиком, чем-то еще, что плавно ведет к скачкам давления. У академика последние месяцы давление было под двести, как вчера за столом обмолвился Михайленко, оперировавший Епиходова. И вот еще факт: до этого Епиходов никогда на давление не жаловался.

– Откуда знаешь, что раньше у него такого давления не было? – нехорошо прищурился Владимир, слишком уж цепко посмотрел.

– Тонометр Сергея Николаевича был электронным, он синхронизировал все замеры с базой данных, к которой у меня имелся доступ. Как истинный ученый, многие вещи в своих исследованиях Епиходов тестировал на себе. И вот, судя по этим данным, до августа давление у него было ровное, а с августа начались скачки. Совпало с началом приема БАДов.

Тут я не соврал, доступ к аккаунту «Гармин», чьей марки были и мои смарт-часы, и тонометр, у меня оставались. Собственно, именно из-за тех скачков давления Михайленко и убедил меня на операцию.

– Допустим… – проговорил Владимир. – Что дальше?

– Дальше по тем двоим, – сказал я. – То, что Михайленко за два месяца до смерти академика подал заявку на патент при живом авторе, само по себе странно. Но вчера при встрече со мной, когда я согласился на их предложение, Лысоткин расслабился, плюс пил вино, и обмолвился такими словами, цитирую почти дословно: «У нас в прошлом году такой случай был, к августу – край, после ноября все бы развалилось». Вы понимаете, о чем он?

– Понятия не имею.

– Я тоже. Но кое-что в этих датах кажется странным.

– Смерть академика, – хмыкнул Владимир. – Скажу так. Не одни они претендуют на разработку нового направления. Возможно, речь о группе Смирнова-Кацнельсона, они активно копают эпигенетическое перепрограммирование. Возможно, о ком-то еще. Там желающих вагон и тележка, сам понимаешь, какой жирный куш. А возможно, все это твои домыслы, Сергей. Ладно, это мы сами еще изучим. А что у тебя с Караяннисом?

– Знаете моего адвоката?

– Вышли через тебя. Так что с ним?

– Караяннис был близким другом академика. Поэтому я обратился к нему, когда у меня начались проблемы в казанской больнице. Потом, когда я познакомился с Марусей Епиходовой, дочкой академика, выяснилось, что отец написал завещание, по которому оставил детей без наследства. При этом Ирина кремировала тело на следующий день после смерти академика. Согласитесь, это было странно.

– Странно? – поморщился Владимир. – Не соглашусь. Напротив, отлично вписывается в картину заговора против Епиходова. Продолжай.

– В общем, я, представляя интересы Александра и Маруси Епиходовых, нанял Карянниса Артура Давидовича, чтобы он покопал, все ли чисто в отношении завещания академика. Выяснилось, что завещание подписано его рукой, но к нотариусу Сергей Николаевич приехал не сам. Его привез какой-то водитель на черной машине. Караяннис эти номера сейчас пробивает по камерам. Но вот что странно: по свидетельству нотариуса Епиходов был в прекрасном настроении и травил анекдоты.

– И что?

Незаметно выдохнув, что Владимир не задается вопросом, а на кой мне сдались эти дети академика, что я ради них вписался во все эти суды, да еще и нанял такого адвоката, я продолжил:

– Епиходов никогда не рассказывал анекдоты. Это и его дети подтверждают. Я бы больше поверил в то, что он прочитал нотариусу лекцию о вреде курения.

Секунд двадцать он молчал, а потом беззлобно сказал:

– Епиходов, ты дурак. Не то чтобы совсем… но без головы. Ты сильно недооцениваешь этих людей и теперь, когда в открытую вступил с ними в конфронтацию, они от тебя не отстанут. Либо ты у них в команде, либо нигде. Я серьезно говорю. Там интересы таких людей затронуты, что никто не удивится, если какой-то докторишка-алкоголик из Татарстана вдруг по пьяни утонет в марийском озере зимой. Ты это понимаешь?

– У тех двоих реально такие большие… возможности? – удивился я.

– Да при чем тут они? Они ширма, свадебные генералы, под которых будут лить деньги. С них же потом будет и спрос. И тут появляешься ты и ломаешь всю схему! Хорошо, что ты ко мне сегодня попал, а не на следующей неделе. Плохо, что мои ресурсы ограничены.

Я промолчал. Спорить было не о чем, я повел себя безрассудно, не понимая, во что лезу. Тем более данные эмпатического модуля говорили, что Владимир говорит искренне.

– А теперь слушай меня внимательно, Сережа, – отчеканил Владимир. – Первое. С Лысоткиным сейчас в открытую конфронтацию не лезь. Никаких «материалы мои, идите лесом». Ты меня понял? Сегодня же позвони ему или Михайленко и скажи: в целом готов сотрудничать, но после Нового года. Объяснишь, что у тебя в Морках завал, что пациенты, еще что-то… Им это пофигу, главное, чтобы ты пел в их тональности. Они уже расслаблены – у них все лоббируется на самом верху, от тебя нужно только согласие. Ты им его дал.

Он, не спросив, открыл подлокотник и достал термос. Свинтил крышку, налил себе в крышечку и пояснил:

– Пустырник жена заваривает, чтобы слишком не волновался. Нельзя мне сейчас… после операции.

– Правильно делает, – одобрил я.

– Передам, что ты одобряешь, – улыбнулся он и пригубил напиток. – Ладно, вот второе. Все, что ты сейчас рассказал, я беру в работу, потому что одно дело – присвоить чужие наработки, а другое – убить, чтобы потом присвоить. По тому, что тебе вытащил Караяннис, мы с ребятами тоже пройдемся. Сам ты в это дерьмо не суйся, понял? И Караяннису про то, что я подключился, не говори. Адвокат он, может, и хороший, но пляшет там, где больше платят, понял?

– Понял, – ответил я, взяв на заметку, что с Артуром Давидовичем нужно бы теперь держать дистанцию. И ухо – востро.

– И третье – самое важное. – Владимир повернулся ко мне и четко проговорил: – То, что мне сейчас выложил, ты больше никому не должен рассказывать. Попадет не в те уши, – а у вас, среди интеллигенции, – он усмехнулся, – «доброжелателей» всегда хватает, – подпишешь себе смертный приговор. Так что никогда и никому. Сейчас твоя задача не в том, чтобы делать ходы. Сейчас твоя задача – жить обычной жизнью и спокойно дотянуть до того дня, когда мы закроем эту историю. Уяснил?

– Так точно, – машинально ответил я.

– Тогда вылезай. И шапку купи себе нормальную.

Я вытащил свою вязаную из кармана:

– А с этой что не так?

Отмахнувшись, он залпом допил пустырник, надел крышку обратно на термос и постучал ногтем по стеклу водителю – тот стоял в нескольких метрах от машины, держа в зубах сигарету, и неторопливо ее докуривал. Водитель кивнул, с готовностью бросил окурок в урну и пошел к машине.

Я вылез. Дверь захлопнулась. «Бэха» неторопливо тронулась, объехала колонну и укатила.

В паркинге снова стало тихо. Только гул вытяжки и где-то далеко скрипела чья-то тележка из супермаркета. Я пошел к выходу.

Внутри было тяжело оттого, что сглупил, вляпался, хотя мог действовать тоньше, но уж слишком кипело и бурлило у меня на душе и в сердце, когда правда о моей смерти и плагиаторах начала раскрываться.

Но, что важнее, в то же время стало спокойнее.

Лысоткину я позвонил с улицы, где шел снег. Мимо торгового центра шли москвичи с пакетами, и лица у всех были предновогодне-сосредоточенные.

– Слушаю! – раздраженно рявкнул он в трубку, словно я оторвал его от чего-то важного. А может, он мучился от похмелья после вчерашнего.

– Казимир Сигизмундович, добрый день, – сказал я. – Это Сергей Епиходов.

– А-а, аспирант, – лениво сказал Лысоткин. – Решил чего?

– Я обдумал ваше предложение.

– И? Ну, говори!

– Я согласен. Но не до Нового года. В Морках завал, работы по горло. После праздников – пожалуйста.

– Ну надо же, – гоготнул Лысоткин. – На праздники отдыхают люди, а у него в Морках работы по горло. Ишь ты, трудяга-стахановец какой! А у нас, по-твоему, работы нет?

– Уверен, что есть, и потому вы меня поймете. Конец года, куча дел.

– Ладно, бог с тобой. Я все равно на Мальдивы улетаю до пятнадцатого. Так что добро. После пятнадцатого жду. Скажем, шестнадцатого у меня в кабинете в десять утра.

– Буду, Казимир Сигизмундович.

– И вот еще что, – рассмеялся Лысоткин, но смех вышел паршивым каким-то. – Ты Маришку Носик больше по театрам не води, понял? Нехорошо. Юная девочка, на гнойной хирургии у нас неплохо растет, а ты ее портишь, отвлекаешь. Услышал?

– Услышал… – проговорил я, не веря своим ушам. Неужели Лысоткин положил глаз на Маринку Носик?

– Ну и молодец. С наступающим, Епиходов, хе-хе…

Лысоткин, не переставая мерзко хихикать, отключился.

Я сжал и разжал кулаки, заставляя себя дышать на 4−7–8. Я этого подлеца, о котором давно ходили слухи, как о сладострастном похотливом козле, когда-нибудь уложу мордой в асфальт и оторву все причиндалы. Отсеку скальпелем! Причем ржавым! Буду медленно резать, посыпая раны крупной йодированной солью…

Только мысль эта мне сейчас никакого удовольствия не доставила, потому что получалось, что и Лысоткин – лишь вершина айсберга. А на тех, кто за ним, скальпелей не напасешься…

Спрятав телефон в карман, я поправил воротник и пошел в метро. На углу у киоска с шавермой стояла оранжевая дворничиха с лопатой и истошно кричала кому-то: «Катюха, зараза! Я не успеваю, иди сюда! Сгребай на хрен этот мусор!»

Мысленно согласившись с призывом женщины, я сгреб мысли о Лысоткине на хрен. И пошел «жить обычной жизнью», как велел Владимир.

Однако Лысоткин снова напомнил о себе, правда, уже не сам. Мне позвонила Ирина:

– Сережа, я не сильно тебя отвлекаю? – проворковала она мурлыкающим голосом. – Найдешь минуточку?

– Минуточку найду, – буркнул я, потом вспомнил, что решил сблизиться с ней, и сказал уже ласковее: – Для вас, Ирина Павловна, хоть две!

Она игриво рассмеялась, потом сменила тон на просяще-капризный:

– Сережа, ты бросил меня вчера ночью одну! В такси! А если бы водитель оказался маньяком?

– Как я могу искупить вину, Ирина Павловна?

Издав довольный смешок, она все же без интереса поинтересовалась:

– Как там твоя двоюродная тетка? Спас ты ее?

– Слухи о ее недомогании оказались сильно преувеличены, – с деланым сожалением признал я.

– Вот видишь! Такой шанс ты упустил, Сережа! Но ничего, я могу дать тебе еще один. Если…

– Сегодня вечером не могу, – быстро выпалил я. – Научный руководитель потребовал, чтобы я вместе с ним пошел на какое-то мероприятие, Ирина Павловна!

– Терновский? Да плюнь на него, ты же все равно к Казимиру пойдешь.

– Не могу, – печально сказал я. – Я уже пообещал, а раз пообещал, не выполнить не…

– Бла-бла-бла… – разочарованно перебила Ирина. – Ладно, звони после своего мероприятия, если не слишком поздно. Посидим у меня, выпьем вина. Договорились?

– Конечно! – изобразил радость я. – Жду с нетерпением!

После любой беседы я люблю обдумать сказанное, уложить в голове по полочкам, но сейчас мне такого шанса не дали.

Стоило ступить на эскалатор, как в кармане завибрировал телефон.

– Алло? – вопросительно ответил я, так как номер был незнакомым.

– Сергей Николаевич, добрый день! – прожурчал в трубке приятный женский голос. – Это Таисия Милославская. Помните меня? Программа «Люди говорят», Первый канал…

Айя в магазине, оказывается, не зря про нее спросила. Будто чувствовала, что та мне сегодня позвонит. Перед глазами встал образ телеведущей: высокая красивая женщина с серьезными глазами.

– Помню, Таисия. Добрый день.

– Сергей Николаевич, узнала, что вы в Москве. Решила, что просто обязана вам позвонить. Помните, я говорила про другой формат? Не ток-шоу, а длинная задушевная беседа. Один на один, без массовки. Сорок пять минут на хорошем телеканале, в моей авторской программе.

– Помню.

– Я готова записать с вами программу. Чем раньше, тем лучше. Можно даже до Нового года. У меня есть окно двадцать пятого вечером и двадцать шестого утром…

Она продолжала говорить, завлекая плюшками и выгодами, которые даст мне участие в ее программе, а я подумал, что ее звонок не случаен. Откуда все знают, что я в Москве, хотя я даже поселился не в отеле? И соцсетей у меня нет. То есть странички там у Сереги, скорее всего, есть, но я их не веду. Разве что…

Уж не дергают ли за нужные ниточки те же люди, что поручили Владимиру поговорить со мной? Может, они же отправили мириться ко мне и Лысоткина с Михайленко?

Хотя нет, это уже похоже на паранойю. Кому я нужен, районный врач из Марий Эл? Скорее, у Милославской просто остались контакты с моим кругом общения в Морках.

– … повысит вашу узнаваемость, в конце концов, – закончила свой спич Милославская.

Смысл в ее словах был. Когда мы откроем санаторий, первые клиенты могут пойти именно на мое имя, если я достаточно убедительно выступлю в программе Милославской и расскажу о санатории. Но с учетом происходящего вокруг меня… Нет, пока лучше выждать, посмотреть, как будет развиваться ситуация с Лысоткиным.

– Таисия, – сказал я. – Спасибо за предложение, но до Нового года я не смогу. Возвращаюсь в Морки, у меня там и команда, и работа. А вот в январе – давайте обсудим. Сразу после праздников я планирую снова в Москву, договоримся по дате и теме.

– Хорошо, Сергей Николаевич, – сказала наконец Таисия. – Январь так январь. Так даже лучше, люди после праздников намного серьезнее относятся к своему здоровью. Только… вы уж простите, Сергей, но такие истории, как ваша, имеют срок годности. Они интересны, пока в них есть свежесть. Я не тороплю, просто констатирую, чтобы вы понимали, как это работает.

– Понял, Таисия. Спасибо.

– До связи. С наступающим.

Ну вот и ладненько.

Я спокойно доехал до Таганки, не торопясь прогулялся до дома Алены Петровны и поднялся, намереваясь пообедать вместе с ней, рассказать новости и начать собираться в гости с Марусей и Борькой Терновским.

Однако даже зайти в подъезд не успел, как мне снова позвонили – Наиль.

– Да, Наиль Русланович. Я немного занят, так что говори, но быстро. Что там у тебя?

– Сергей Николаевич, я нашел Тимофея, брата Венеры, – быстро сказал Наиль.

– Так это же хорошая новость! Венере сказал?

– Да, но… – замялся он.

– Но я так понимаю, это не все?

– Так и есть, Сергей Николаевич, вот только…

Он снова замялся, и меня это начало порядком раздражать.

– Тимофей в порядке? – нетерпеливо спросил я. – Живой?

– О, с ним-то как раз все в порядке, но вот… Даже не знаю, как сказать…

– Так, Наиль Русланович, стоп. Скажи, то, что там с Тимофеем… оно терпит? Хотя бы до моего возвращения? А то на меня тут столько навалилось, что хоть вешайся.

– Терпит, – вздохнул Наиль. – Просто Венера Эдуардовна переживает.

– Хорошо, раз терпит. Главное, Тимофей в порядке.

Сказав это, я попрощался и отключился. Бесило, что в сутках всего двадцать четыре часа и в них нужно умещать и такие важные вещи, как научные исследования, и участие в судьбе брата-паразита Венеры, чье существование в глобальном масштабе вряд ли серьезно волнует хоть кого-либо, кроме его сестры. Даже его односельчанам плевать на Тимофея.

Но такой уж я человек.

Глава 12

После того как Алена Петровна накормила меня вкусным обедом, в котором все было как полагается (наваристая солянка на первое, гречка с куриными котлетами на второе и вкуснейший и полезный взвар из сухофруктов, шиповника, корицы, гвоздики, лимона и меда – семейный рецепт семьи Бехтеревых), я принял душ и начал собираться на журфикс с Борькой Терновским и Марусей.

Когда дело дошло до костюма, мне позвонили.

– Привет, Сережа, – раздался голос Маруси, как только я принял вызов. – Ты уже готов или как?

– В принципе готов, – сказал я, так как стоял в брюках и рубашке, но пиджак еще не надел. – Еще минуты две–три, и могу выходить. А где вы?

– Да ты же не сказал, откуда тебя забирать. Давай говори, мы заедем.

– Да не хлопочите, – сказал я. – Марусь, я возьму такси да сам доеду.

– Нет, мы все равно будем тебя забирать, потому что ты не знаешь, куда ехать.

– Ну так продиктуй адрес.

– Это очень долго объяснять. Лучше скажи, куда заехать?

Мне ужасно не хотелось говорить Марусе, что я живу сейчас у Алены Петровны! Она ведь бывала у нее дома пару раз, в детстве, когда мы с Беллой и ребятишками приходили к ним в гости на семейные посиделки. Она могла что-то заподозрить, поэтому я сказал уклончиво:

– Давай вы меня заберете у Театра на Таганке, я там неподалеку остановился.

– Хорошо, – согласилась Маруся. Я услышал, как она говорит Борьке, куда за мной ехать, и его ворчливый голос. – Через полчаса будем там.

И отключилась. У меня еще оставалось время, и я с ухмылкой посмотрел на Алену Петровну, которая со старательностью муравья копошилась и педантично стягивала в кучу все, что, с ее точки зрения, будет крайне необходимо в санатории.

– А лыжи вы зачем берете? – еле сдерживая улыбку, спросил я.

– Ну как? – удивилась она. – Я всю молодость провела на лыжах, и у меня даже есть медали за победы в соревнованиях от нашего учреждения. Вообще, я хорошо стою на лыжах, а там, в санатории, как я поняла, снег по колено, поэтому придется передвигаться на лыжах.

– Не беспокойтесь, Алена Петровна, дорожки там чистят от снега рабочие, поэтому все будет хорошо. И если уж вам потребуются лыжи, мы их в Морках найдем. Потому что я даже не представляю, как мы их провезем на самолете.

Тем временем, распрощавшись с Аленой Петровной, я оделся и быстро добрался до Театра на Таганке, где меня и подобрали Маруся с Борькой.

Терновский сидел за рулем и был по обыкновению собран и немногословен.

– Здорово, – буркнул он в ответ на мое приветствие.

Маруся, которая сидела впереди, повернула голову и улыбнулась:

– Как ты, Сережа? – мягко спросила она, напомнив мне Беллу.

Аж сердце заболело.

– Нормально, – сказал я.

И мы поехали.

По дороге особо между собой не разговаривали: Борька включил какие-то политические новости на всю громкость и внимательно их слушал, Маруся что-то писала в телефоне, а я смотрел через окно на заснеженную Москву и размышлял: правильно ли я сделал, что поехал на эту встречу?

С одной стороны, нужно укреплять социальные связи, а с другой – столько всего навалилось, что непонятно, за что хвататься, и тратить время еще и на это как-то было не ахти. Хотя, с другой стороны, а пьянка аспирантов – это тоже разве такая уж необходимость?

Однако… если совсем все отбросить, то что тогда за жизнь остается? Только кушать листики салата, делать пробежки и лечить пациентов? Ну так взвоешь от тоски, какой бы правильной эта жизнь ни была. Да и не такая уж правильная это жизнь, ведь мы, люди, в первую очередь животные социальные! Мы загибаемся, когда не в стае.

Тем временем мы наконец выбрались из Москвы, миновали МКАД и ушли на Рублево-Успенское шоссе – в сторону Жуковки.

Проехав по хорошей дороге, притормозили у шлагбаума и, дождавшись, пока он поднимется, свернули в сторону поселка. Он представлял собой не аутентичную деревню, а хорошее такое место, где дорогие коттеджи соседствовали с домами чуть попроще, но все равно видно было, что здесь обитают богатые люди, которые работают в банковско-финансовой сфере, номенклатурные работники и тому подобная публика.

Подъехав к довольно невзрачным по сравнению с соседними двумя домищами воротам, Борька нажал на пульт, и створки автоматически раскрылись.

Мы въехали в святая святых.

Внутри дома первое, что сразу бросилось в глаза – подчеркнутая утонченность. Правда, с каким-то еле уловимым налетом мещанской аляповатости, что ли. Вроде стандартный набор для жилища такого вот уровня: просторный холл, залитый светом десятка люстр и светильников, мраморная лестница. Но что-то царапало несоответствием. Потом я понял: к примеру, мало того что на диванах лежали покрывала, так они к тому же были меховые. Я потом подошел поближе, посмотрел – точно, мех норки. Лепнина, правда, выполнена довольно качественно, а в резных антикварных сервантах работы явно европейских мастеров девятнадцатого века блестела костяным фарфором старинная посуда. Во всяком случае, мейссеновский «Лебединый» сервиз я узнал сразу.

Мы вошли в следующий, тоже не менее просторный холл, где уже собрались гости, и Борька Терновский представил меня принимающей стороне, предварительно поручкавшись с хозяином и трехкратно расцеловавшись с дородной дамочкой умышленно томного вида а-ля Вера Холодная, явно хозяйкой.

– Анатоль, позволь представить тебе своего аспиранта. Это Сергей. Подающий надежды молодой ученый.

– А с каких это пор ты своих аспирантов начал на журфиксы водить? – язвительно хохотнул Анатолий, высокий, очень подтянутый мужчина с холеной бородкой в стиле Дзержинского и в столь дорогих очках, что на одну только оправу можно было покрыть бюджет Морков за второе полугодие этого года.

– Ты не дослушал, Анатолий, – с мягкой укоризной пожурил его Борька, – это Сергей Николаевич Епиходов. Мой аспирант.

– Ничего себе, – уже более заинтересованно взглянул на меня хозяин, но руки все же не подал. – Интересные экземпляры ты находишь, Борис. И как тебе все это удается?

– Потому что талант надо иметь, – хохотнул Борька, нисколечко не смутившись. Очевидно, он чувствовал себя здесь словно рыба в воде и вполне вписывался в общую обстановку.

Маруся тем временем закончила щебетать с хозяйкой и представила ей меня:

– Это Сережа. Он тоже Епиходов, кстати. Полный тезка моего отца. И его ученик, – отрекомендовала она. – А это Антонина Юрьевна, хозяйка этой усадьбы и муза нашего вечера.

– Ах, Мари, скажешь тоже, муза… – Мне была подана пышная ладонь, над которой я символически обозначил поцелуй в воздухе, вызвав вполне благосклонный кивок.

Антонина Юрьевна, в отличие от своего супруга, была дамой сильно в телесах и в возрасте. Многочисленные подтяжки нисколько этого не скрывали. А явно свеженькая блефаропластика придавала ее лицу крайне изумленный вид. Создавалось такое впечатление, что Антонина Юрьевна очень всему удивляется.

– Мари, только не говори мне, что вы родственники! – всплеснула она обильно унизанными перстнями руками и потрясенно похлопала наращенными ресницами.

– Все может быть, – уклончиво ответила Маруська и лукаво подмигнула мне.

Меня при этом ни о чем не спрашивали.

Когда с приветствиями хозяевам было покончено, Маруська вцепилась в меня и потащила дальше, поминутно знакомя со всеми присутствующими и тихонечко, на ушко, давая всем характеристики. Борьку она благополучно бросила, но он, ничуть не смутившись, сцепился с каким-то боевым дедком, и они принялись азартно переругиваться. Их окружило еще несколько человек, и такой там поднялся гвалт, что я аж забеспокоился:

– Они не подерутся?

– Кто? Борька? – усмехнулась Маруся. – С Генрихом Францевичем? Да никогда. Они просто любят про политику поговорить. Но слушать это очень скучно.

– Мне кажется, тут все скучно, – заметил я отстраненно.

– Не будь занудой, Сережа, – попеняла мне Маруська. – Тебе просто хозяева не понравились. Ну, они специфические люди. К их манере общения надо привыкнуть. Но зато они всегда здесь собирают приличное общество, где порой полезно повращаться.

– И давно ты такой светской леди стала? – усмехнулся я.

– Не очень, – призналась Маруся.

– Тебя Борька втянул? – ревниво спросил я.

Это общество было мне незнакомо. Хотя в прошлой жизни доводилось вращаться в абсолютно разных кругах, этих людей я не знал. Может, где-то пересекались, но мне не запомнилось.

– А вот и нет, – покачала головой Маруся, – наоборот, это я его втянула.

– А ты-то как сюда попала? – удивился я. – Вроде такая домашняя девочка.

Вопрос повис в воздухе.

Маруся вздохнула и пространно ответила:

– Если б ты знал, через какие круги ада за последние два года я прошла со своим первым мужем… Поневоле пришлось попасть в такие круги.

Она замолчала, явно не желая продолжать тему, неприятную для себя. А я еще раз внутренне выругался – сколько же всего я еще не знал о своей дочери, занимаясь личной жизнью с Ириной и своими делами. Упустил детей. Сашка вон разводится, Маруся тоже темнит. Что-то явно страшное произошло у нее. И мне обязательно нужно будет все выяснить. Конечно же, не сейчас. Я очень опасался нарушить то хрупкое взаимопонимание, что у нас возникло.

– А кто такие эти хозяева? – тихо спросил я, чтобы отвлечь ее от тяжелых дум.

– Антонина Юрьевна – дочь бывшего министра торговли СССР, а ее дедушка был замминистра путей сообщения СССР, – шепотом пояснила Маруся. – А вот ее муж – он из деревни, но об этом вообще нельзя говорить. Он учился в торговом институте и женился на ней.

– Так он ее моложе? – догадался я.

– Да, лет на десять или даже больше, – кивнула Маруся и подмигнула: – Зато работает сейчас замминистра Минпромторга.

– О как, – пробормотал я, а Маруся тем временем потащила меня дальше.

У огромного резного буфета играла на арфе полная женщина в черном бархатном платье. Рядом с ней на козетке сидела сухонькая дама примерно лет семидесяти на вид. На ее плечи была накинута прекрасная шаль из тончайшего ирландского кружева. У Беллы была похожая, и я знал, сколько такая стоит. Полмиллиона минимум. И это если без громкого имени на бирке.

– Знакомьтесь, Любовь Ельматовна, это Сергей Епиходов, аспирант Терновского и мой друг, – представила нас Маруся. – Сережа – хороший врач, так что имейте в виду.

Мы перекинулись с Любовью Ельматовной парой вежливых фраз, она даже скупо мне улыбнулась, и мы раскланялись.

Маруська потащила меня дальше.

– Ты ей понравился, это хорошо, – одобрительно усмехнулась дочь.

– Понравился и понравился, – равнодушно буркнул я.

– Да ты что! – охнула Маруська, а потом спохватилась. – Ой, я же забыла тебе сказать, что Любовь Ельматовна работает в ВАКе. Так что твой кандидатский диплом во многом зависит и от нее.

Я оглянулся и уже совсем другими глазами посмотрел на старушку.

Она сидела и в упор смотрела на меня. Наши взгляды встретились, и она торопливо отвела взгляд, сделав вид, что всецело увлечена арфой.

Дальнейшая наша прогулка выглядела примерно так: Маруська подводила меня к кому-то из гостей, представляла, мы о чем-то вежливо переговаривались, затем отходили, и она шепотом объясняла, кто это.

Чета Назаровых – Людмила Чеславна и Виктор Федорович – отнеслись к моему появлению сдержанно. Насколько я понял, он был академиком, только в какой отрасли наук, Маруся не уточнила. А вот про жену его, Людмилу Чеславну, рассказывала долго. Та ранее была акробаткой в цирке, но неудачно упала во время репетиции и повредила тазобедренный сустав. Больше выступать не смогла и ушла преподавать в институт культуры. И даже защитила сначала кандидатскую, затем докторскую.