Текст книги "Агитбригада (СИ)"

Автор книги: А. Фонд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Погоди! – сказала мне Анфиса и хитро подмигнула.

Она полезла куда-то в большой сундук и через миг вытащила оттуда бутыль мутного самогона. Примерно такого же, как я свистнул у Зубатова. Но только бутыль была раза в три побольше.

Она ловко разлила самогон по стопочкам и белозубо улыбнулась:

– Ну давай, за всё хорошее! – и первая лихо хлопнула стопку и закусила щепоткой капусты. – Ты давай, ешь, а я сбегаю постираю. Обычно мы на озере стираем, но вчера была баня и там ещё вода горячая, так что я управлюсь быстро.

Она убежала из дома, и я остался один. Умопомрачительные запахи были столь чудесны, что, недолго думая, я принялся насыщаться. Я не ел, я жрал. Точнее обжирался. Я навалил в миску с борщом целых три ложки сметаны. На кусок хлеба я положил сразу несколько кусков сала, один на другой.

Немного насытившись и утолив первый голод, я таки хлопнул стопочку самогона. Для пищеварения. Хоть мне в этом теле было всего пятнадцать лет и пить вроде как ещё и не стоит (да и вообще не стоит), но уж больно еда была вкусная. Да и для дезинфекции тоже не помешает, а то живу в непонятной халупе, где с гигиеной не ахти, Барсик спит рядом, а кто его знает, какие гельминты там у него.

В общем, аргументацию я составил, так что хлопнул с удовольствием. В голове приятно зашумело. Я теперь понял Гришку, который предпочитает каждую ночь ночевать у вдовушек на селе.

– Ну вот, – Анфиса вернулась в дом, когда я еще даже не приступил к вареникам. – Я же говорила, что быстро управлюсь.

Она показала мне мокрый свёрток.

– Только знаешь, ты его сушиться домой забирай, а то если отец увидит… сам понимаешь…

Я понимал. Где мне это сушить я тоже представлял слабо, но что-нибудь придумаю. В крайнем случае совру, что спасал Анфису на болоте и измазал в грязи и решил застирать. Думаю, прокатит.

– Спасибо, красавица, – благодарно улыбнулся я.

– Давай я тебе ещё вареничков подложу, – зачирикала Анфиса, опять подмигнула и налила ещё по стопочке, – ну, давай за наше знакомство!

Я вторую пить так-то и не хотел, но отказываться было не удобно, и я хлопнул свою стопку тоже.

– Закусывай варениками, – хихикнула Анфиса и подала пример.

Минуты три мы усиленно жевали вареники, обмакивая их в густую сметану.

– Гена, ты квас будешь? Ох, у меня и вкусный квас… мммм… – нараспев сказала Анфиса.

– Буду, – ответил слегка окосевший с непривычки к спиртному я.

– Ага, сейчас, – Анфиса наклонилась мимо меня, чтобы достать кувшин с квасом, который стоял на полке за моей спиной. Она случайно коснулась моего плеча грудью, и я позабыл о квасе.

– Мы с мамкой делали, – похвасталась Анфиса, налила мне в кружку кваса и опять потянулась мимо меня, чтобы поставить обратно, опять прикасаясь грудью.

Непроизвольно мои ладони вдруг очутились на её упругих ягодицах. Анфиса замерла, затем чуть потёрлась и хрипло прошептала:

– Иди сюда…

Квас мы так и не попробовали.

Ближе к вечеру я сидел в нашем дворе на завалинке и пытался проволочкой аккуратно прикрутить разрисованную табличку с транспарантом к длинной палке. Проволока была изрядно ржавая, гнулась плохо, табличка была неаккуратно раскрашена гуашью и требовалась изрядная сноровка, чтобы не размазать буквы. А ведь Клара велела сделать аж восемь таких транспарантов.

Хоть задание и было неприятным, но дурацкая, абсолютно довольная улыбка не сходила у меня с лица. Всё вышло хоть и сумбурно, но было великолепно, а потом Анфиса, поцеловав, быстро вытолкала меня из дома, со словами: «Ой, сейчас же батя с мамкой приедут. Иди, давай».

И вот я сижу на завалинке, а мысли мои там, у Анфисы. Девка – огонь. Мы договорились встретиться завтра в обед, на том же болоте. И я заранее предвкушал эту встречу, как пятиклассник какой-то (хотя Генка по возрасту недалеко ушел).

Рядом возле меня сидел Жоржик и мастерил какую-то приблуду для телеги. Люся и Нюра подшивали подол театрального платья. Зубатов вышел из дома, зыркнул на меня и обратно скрылся в доме. Он уже вернулся из больнички, ему там дали укол, надавали порошков, и он был злой на весь мир и на меня в особенности.

Скрипнула калитка и заглянул Пётр, он был одним из двух комсомольцев на Вербовке, и Гудков возлагал на него большие надежды по организации колхоза и сельского клуба.

– Здаров, Петь, – поприветствовал гостя Гудков, который как раз вместе с Зубатовым и Гришкой Карауловым вышел покурить. – К лекции сегодня ваши готовы? Все придут?

– Да какая там лекция! – воскликнул Пётр, – вы что последних новостей не знаете?

– А что случилось? – спросил Зубатов.

– Да Анфиску нашли мертвой!

Табличка с грохотом выпала из моих рук.

– Утопилась-таки? – севшим голосом спросил Гудков.

– Голову ей кто-то разбил.

Глава 13

– И этим самым пролетариат взял в собственные руки борьбу с отжившими религиозно-церковными идеологиями, являющуюся одним из важнейших средств классовой борьбы… – Зубатов говорил уже битый час вместо отведённых ему на лекцию тридцати пяти минут.

Нет, я понимаю, что нужно было чем-нибудь «занять эфир» вместо Нюры, которую известие о гибели Анфисы вывело из работоспособного состояния.

В общем, Нюра осталась рыдать дома, а Зубатов пошел читать лекцию за себя и за неё. А меня подрядили ему в помощники: раздавать и собирать дидактический материал и раздаточные картинки. Ну и тащить ещё туда и обратно (естественно Зубатов мне не помогал).

Гудков с агитбригадовцами, как комсомольцы, отправились разбираться с ЧП, девушки остались плакать, ну а вот мы теперь тут, в сельском клубе (клубом назвать маленькую избушку с подслеповатыми окнами, в которой воняло заплесневелой древесной трухой и пылью, было сложно, но уж как есть).

Меня аж трясло всего внутри! Чёрт! Меня отправили сюда и даже слушать не стали! Как же плохо быть подростком! Никто серьёзно не воспринимает, зато работой завалить все норовят.

Я таскал, подавал, раздавал, собирал, перекладывал кипы бумажек и листочков, а сам, мыслями, был там, у пруда. Как сказал Пётр, именно там убили Анфису.

– Религия имеет своей задачей отвлечение пролетариата от его жизненных интересов… – упорно бубнил дальше Зубатов, стоя за декоративной трибункой, сбитой из фанеры.

В другое время я бы посмеялся или повозмущался над этим бредом, но сейчас мои мысли занимал единственный вопрос – как и что мне делать? Наконец, Зубатов дочитал вежливо позёвывающим крестьянам руководящие антирелигиозные тезисы и народ, взбодрившись, потянулся к выходу, стараясь поскорее покинуть душное помещение и общество душного лектора.

– Собери здесь всё и отнеси на бригаду, – велел мне Зубатов демонстративно пренебрежительным тоном, а я и так был в таком состоянии, что мог сейчас взорваться от малейшего слова.

Пришлось взять себя в руки:

– А ты? – выдавил из себя я.

– Не твоё дело! – вспылил он.

– А если Гудков спросит?

– Скажи, агитировать пошел, – отрезал Зубатов, давая понять, что всё, разговор закончен.

Не буду говорить, как сильно я обрадовался, что не придётся идти с ним вместе. Торопливо собрал все бумажки в большую стопку, подвязал холстиной, закинул на плечо и вышел во двор, с облегчением вдыхая свежий воздух, чуть горьковатый от запахов палой осенней листвы. Я решил идти по другой дороге, чтобы заскочить туда, к болоту, может, удастся разузнать хоть что-нибудь.

По дороге домой я повстречал Сомова, который шел навстречу. Увидев меня, он разулыбался:

– Здарова, Генка! – видно было, что он рад меня видеть, – ты откуда и куда?

– Здравствуйте, Герасим Иванович, – вежливо ответил я, в душе досадуя за задержку, – из клуба иду, домой уже. Зубатов там лекцию читал, а я вот помогаю.

– Лекцию? – усмехнулся Сомов, – селянам эти лекции как мёртвому припарка, но всё равно все ходят. А знаешь почему?

– Почему? – проявил вежливость я.

– А других развлечений в деревне и нету. А тут хоть какое-то оживление. Вот и ходят.

Я не знал, что ответить, стоял и думал, что бы такое сказать, чтобы вежливо было.

– Ты это… – сказал вдруг Сомов, закашлявшись.

– Что? – не понял я.

– Погоди, – остановился Сомов и, оглянувшись вокруг, тихо сказал, – а что тебе ещё снилось?

– Да ничего вроде, – сначала не понял я (мыслями был там, рядом с Анфисой).

– Я о том сне, где мой прадед… – терпеливо принялся объяснять Сомов, – он ещё что-то говорил?

– Говорил, – вспомнил я вторую просьбу Серафима Кузьмича, – сказал передать вам его запрет сыпать дуст под капусту.

– П-почему? – от удивления Герасим аж заикаться стал.

– Потому что это яд, – сказал я.

– Он так сказал?

– Он.

– И всё?

– Да вроде и всё.

– Ну ты это… если что вспомнишь ещё – говори, – сказал Сомов и быстрым шагом пошел дальше.

Вот жук! Значит нашел-таки клад. И даже ни слова не сказал.

Сплюнув с досады, я пошел своей дорогой.

По мере приближения к болотцу, мой шаг становился всё медленнее и медленнее. Не сказать, что я думал, что это из-за меня её убили – никто не видел, как я к ней приходил. И это точно. Тем более, что тут такого – мало ли почему я пришел? Может, с агитбригады с поручением прислали. Нет, это явно не повод убивать. Тогда что? Проболталась своему Василию о нашей связи? Или пошла сдуру троллить его, что мол, вот на меня как парни ведутся, а он приревновал и убил?

Да нет, бред какой-то. Ему явно было фиолетово на неё.

А кто тогда? Отец? Тоже вряд ли. Если после обмазанного дёгтем забора не убил. То сейчас тем более. Всё-таки родная дочь. К тому же, как я понял – единственная.

От болотца тянуло сыростью, торфом и сладковатым вереском. Земля под ногами зачавкала. Я старался искать место, куда ставить ногу – не хватало ещё ботинки промочить.

Чуть в стороне, в камышах, послышались голоса. Я ускорился.

Через пару шагов вышел к людям.

– А ты чего здесь делаешь? – сердито спросил Гудков.

– Зубатов сказал передать, что он ушел агитировать, – сказал я, немного подкорректировав, как всё действительно было.

– Ладно, иди уже, – чуть смягчился тон Гудкова, – девчатам нашим скажи, что мы тут задержимся.

– А где Анфиса? – спросил я, сглотнув комок в горле. – я гляну только.

– Перебьешься, – рыкнул Гудков. – Тем более её уже в холодную увезли. Следователь из города приехал. Разбираться теперь будет.

– Но…

– Иди давай! – повысил голос Гудков и добавил, – ишь, любопытный какой.

Пришлось уйти. Для виду. На самом деле, я немного отошел в сторону и, как только меня скрыли камыши, тихонечко, по кругу, вернулся, но так, чтобы меня видно не было. Голоса было слышно чуть сбоку, но глухо. Слова различить было тяжело.

– Енох, – тихо позвал я.

Ноль реакции.

– Енох, мать твою! – иди сюда! А то я сейчас твою деревяшку прямо тут утоплю! – зашипел я.

– И что ты так сердишься? – замерцал Енох и сообщил преисполненным добродетели голосом. – Перестань гневаться и оставь ярость; ибо дающие зло истребятся, уповающие же на Господа наследуют землю…*

– Ты можешь пойти послушать, о чём они говорят?

– Могу. Но не хочу, – с чувством титанического самоуважения ответил призрак.

Я вытащил из-за пазухи дощечку и продемонстрировал строптивому недоразумению.

– Да понял я! – вспыхнул Енох и исчез.

Я остался в одиночестве. Рядом звенел комар, невзирая на холодную погоду. Очевидно на болоте был свой микроклимат или свои комариные законы. Зябко поёжившись, я приготовился ждать.

Енох появился минут через десять и сразу заявил:

– Никакой человекоубийца не имеет жизни вечной, в нём пребывающей…!**

– Слышь, продукт полураспада стронция, прекращай вот это! Говори, что узнал⁈

– Они подозревают троих: Василия, отца Анфисы и какого-то Никиту.

– А как она сюда попала и как её убили, что-то известно?

– Непонятно, – развёл костлявыми руками Енох. – Они не могут понять, что ей понадобилось на болоте. Она почему-то бежала сюда, сильно торопилась, даже не оделась нормально. Выскочила, в чём была, из дома. А потом её кто-то огрел по голове. Камнем или чем-то твёрдым.

– А как её тут нашли? – спросил я, – обычно же тут не ходят особо.

– Старая Селезиха козу искала, та оторвалась с привязи и забрела сюда. Ну вот она и нашла Анфису твою.

– Так уж и мою, – я почувствовал, как мои уши заалели.

– Твою, твою, – хохотнул Енох. – А то я не знаю!

– Как думаешь, мог кто-то видеть, как я к ней приходил? – этот вопрос тревожил меня, не давал покоя.

– Да нет, точно никто не видел, – успокоил меня Енох. – Я бы заметил и глаза отвёл.

– Не знаю, что делать, – пожаловался я.

– Пошли домой, – сказал Енох, – ты вчера только больной был, а сейчас на болоте ходишь. Анфисе ты не поможешь уже. Зато сам опять заболеешь.

Здесь я признал его правоту.

Вечером я сидел на полатях и в неясном, колеблющемся свете свечи (у сердобольной Клары выпросил) читал учебник по истории. Нужно было навёрстывать учёбу. Я решил, что как только вернусь обратно в школу – сдам сразу за несколько классов экзамены. Сидеть на уроках с детьми – это выше моих сил. А без аттестата, хотя бы школьного, найти работу мне будет сложно. Кроме того, нужно включаться в жизнь этой эпохи более активно. Может быть какую-то карьеру даже сделать. По профсоюзной линии, к примеру…

Я хмыкнул этим своим мыслям и перевернул замусоленную страницу. И тут в дверь постучали, и в дом вошла закутанная в платок женщина. От неожиданности я аж учебник выронил (в мигающем полумраке показалось, что это Анфиска).

– Батя тебя в гости к нам зовёт, на ужин, – заявила она звонким голосом, и по юрким чёрным глазам я узнал Любку, дочку Сомова.

– Иду, – с облегчением выдохнул я, так как делать мне всё равно было нечего, а читать при таком освещении – только глаза портить. Набросил куртку, сунул дощечку под солому на полатях, затушил свечу и вышел вслед за Любкой.

Девчонка оказалась юркой не только глазами. Она не шла, а неслась, я еле-еле поспевал за нею. У дома Сомова она проскользнула во двор, я же задержался – у входа маячила призрачная фигура Серафима Кузьмича.

– Благодарствую тебе, Гена, – степенно сказал он, – и за капусту благодарствую тоже. Слышал я, как Гераська Лазарю запретил яд туда сыпать. Ох и ругались они. Лазарь даже уехать грозился.

– Всегда пожалуйста, – вежливо ответил я и не удержался, – так нашел он клад?

– А как же, – с довольным видом огладил бороду Серафим Кузьмич и вдруг расхохотался. – Ох и глаза были у него! Видел бы ты. Перепугался так, аж за сердце схватился. Я думал он прямо туда, в яму сейчас упадёт!

Из дома выглянула женщина, как две капли воды похожая на Любку. Она увидела меня и позвала в дом.

Пришлось разговор прервать и идти.

В доме у Сомовых было богато. Этой фразой можно охарактеризовать всё.

Полы застилали настоящие тканые ковры. Ковры, кстати, были и на стенах, что для крестьянского дома нехарактерно. Скорее для купеческого. А там, где ковров не было, стены обильно покрывали многочисленные фотопортреты всевозможных родичей в затейливых рамочках, увитых бумажными цветами. На кроватях, покрытых плюшевыми покрывалами, возвышались белоснежные горки подушек. Все подушечные горки, каждая высотой с маленькую Эйфелевую башню, были затейливо накрыты кружевными шалями.

За большим, заставленным яствами, столом восседал сам Сомов, Лазарь, еще какие-то два мужика, какие-то женщины. Мать Любки подавала на стол.

– Садись, Геннадий, поужинаем, – любезно пригласил хозяин меня к столу.

Ну что я скажу. Ужин у Сомова был обильным, сытным. Одна запечённая утка с яблоками и черносливом чего стояла. А гурьевская каша. А пироги и расстегаи.

«Что-то мне сегодня на еду везет», – подумал я, наяривая густо пахнущий чесноком холодец. Вспомнил Анфису, стало грустно.

У Сомова за столом ели молча, почти без разговоров. Правда самогону выпили. По три рюмки, не больше. Мне Сомов не предложил, видимо, посчитал, что мал. Я удивился, в эти времена в пятнадцать лет на селе уже парня женить могли, а девок – тем более замуж отдавали повально. Хотя, может быть потому, что Генка выглядел щупло, возможно от недоедания, или же генетика такая, а может он решил, что это тело моложе.

В любом случае я был рад, что удалось так плотно и вкусно поужинать.

После еды Сомов позвал меня в другую избу на разговор (через сени была другая, точно такая же «квартира», только необжитая. В ней хранились мешки с крупой, какие-то ящики, стояли бутыли с самогоном, еще всякий хлам. В общем, типа сарая, или кладовой, только дома).

– Слушай, Геннадий, – начал хозяин разговор, как только мы уселись на лавку. – Я хотел поблагодарить тебя. Я поискал, там, где мой прадед сказал, и действительно нашел там всё.

– Пожалуйста, – вежливо ответил я.

– Да погоди ты, – скривился Сомов, – эк вы, молодёжь, в городе научились старших перебивать, не дослушав…

– Извините, – опять вежливо перебил его я.

Сомов нахмурился, но делать замечание не стал. Зато сказал совсем другое, что у меня аж челюсть чуть не отвалилась:

– Так вот. Нашёл я клад. Наш, семейный. У нас легенды о нём ходили, но никто никогда найти не мог. Я лично думал, что бабьи сказки это. И тут фу-ты, ну-ты!

Он сделал паузу. Я промолчал.

– В общем, Генка, я хочу тебя отблагодарить, – тихо сказал Сомов.

Я удивился, только что уже благодарил.

– Пожалуйста, – опять повторил я.

– Ну ты опять! Погоди! Вот! Это тебе, – Сомов достал из-за пазухи свернутые в трубочку деньги и протянул мне.

Я чуть не присвистнул, но вовремя себя одёрнул. Свистеть в доме, да ещё и при деньгах – плохая примета. Суеверные крестьяне блюли такое строго. Ещё и побить могли.

– Здесь меньше, чем по закону тебе полагается. – извиняющимся голосом сказал Сомов, – но там червонцы еще реализовать надо. Через знакомых ростовщиков придётся. Это долго и нудно. Так что бери вот. Это всё, что у меня на руках есть.

Я изумлённо взял деньги. Слов у меня не было.

– Но ты не думай, – зачастил Сомов, – я не жмот и не сквалыжник какой. Пока ты тут, будешь ходить ко мне обедать и ужинать. Завтрак тебе Марья с собой будет давать. Мы завтракаем кто, когда может.

– Спасибо, – от души поблагодарил его я.

– Я эти деньги поменяю где-то в течении года, не раньше, – вздохнул Сомов, – так что через год приезжай, я тебе остальное отдам.

– Спасибо, – ещё раз сказал я, – не надо мне остальное. Мне и этого хватит. Хотя, по правде говоря, для меня и это – слишком уж много.

– Бери, – махнул рукой Сомов, – ты сирота, тебе никто больше не даст.

Мы еще поговорили некоторое время ни о чём, и я заторопился домой. Уже давно стемнело.

На прощание Сомов мне сказал:

– Ты это, Гена, – если ещё тебе сон такой приснится – ты мне говори сразу. Хорошо?

– Хорошо, – усмехнулся я и, не удержавшись, съехидничал, – а что, у вас ещё много кладов припрятано?

– Да не в кладах дело, – ничуть не смутился Герасим, – это же от прадеда весточка. Тут главное, что он ко мне обозвался! Ради такого можно что хочешь!

Серафим Кузьмич, который весь наш разговор торчал рядом и слушал, аж прослезился.

– Хорошо, – серьёзно сказал я, – если ещё ваш прадед приснится – я сразу скажу.

Я вышел из дома под звёздное небо, провожаемый хозяином аж до ворот, и еле-еле распрощался с ним. Он ушел в дом, а меня тут же нагнал Серафим Кузьмич с сердитым вопросом:

– Сколько он тебе дал?

– Ну ты смотри! – возмутился я, – мне что, прямо тут пересчитывать?

– Да нет, – уже тише сказал Серафим Кузьмич, – это я так. Интересно же.

Я пожал плечами и поёжился от ночной сырости.

– Ты как завтра придёшь, расскажи, – попросил призрак и добавил, – и слушай, там возле забора он хочет выгребную яму переносить. Так ты скажи ему, пусть лучше справа от черешни её обустраивает. А там, возле забора, ещё мой дед табак выращивал. И такой хороший табак у него родил, ни у кого на селе такого не было. Причём самое интересное, что именно на этом месте. А у Гераськи я посмотрел – не табак, а насмешка одна. Курам на смех только.

– И как я ему скажу? – рассердился я, – опять сон мне приснился, да?

– Да. Давай так, – обрадованно кивнул головой дед.

А я психанул:

– А не часто сны мне такие вещие снятся⁈ Так не бывает! Ты что хочешь, чтобы меня на костре сожгли?

– Сейчас не сжигают на костре, – сказал Серафим Кузьмич, правда неуверенно.

– Ну, значит, на опыты заберут, один чёрт, – фыркнул я. – Нет. Это всё слишком подозрительно. Я не буду больше этого делать.

– Ну пожалуйста. Гена, – тихо попросил Серафим Кузьмич. – Ты – единственная возможность передать весточку правнуку. Знаешь, как это тяжело, годами, десятилетиями жить возле своих родных, смотреть на них, а ни обозваться нельзя, ничего.

Он тяжко вздохнул. Мне стало жаль старика. Действительно, это ужасно.

– Скажите, Серафим Кузьмич, а вы что делать можете? – спросил я.

– В каком смысле что делать? – заинтересовался он.

– Предметы двигать можете?

– Могу, но смотря что. Бумажку могу. Щепку могу. Монету уже не могу. И очень недолго, – ответил Серафим Кузьмич.

– Вот и отлично, – улыбнулся я, – значит будете общаться с правнуком хоть каждый день.

– Как⁈ Что ты задумал⁈ – заволновался, запричитал призрак.

– Я сделаю и подарю вашему правнуку спиритическую доску, – пожал плечами я.

* * *

* Псалтырь, Псалом Давида 36, кафизма 8–11.

** Библия, Иоанна 1-е, глава 3, стих 15.