Текст книги "Агитбригада (СИ)"

Автор книги: А. Фонд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Невзирая на непогоду и моё стремительно ухудшающееся состояние здоровья, перед вечерней дойкой состоялось представление агитбригады для селян. И меня туда потащили тоже. Опять мне поручили подавать реквизит. Но теперь задание усложнилось: мне дали какую-то, с виду, колотушку, и когда в третьем акте играющий белогвардейского генерала Зубатов будет стрелять из бутафорского пистоля в изображающего раненого красного командира Жоржика, я должен был изо всех сил стукнуть этой колотушкой по медному подносу. Ну типа выстрел такой.

Ну ладно, раз надо – значит стукнем.

Народу собралось, как и в прошлый раз – море. Я смотрел на них и удивлялся: с виду все верующие. Все прихожане церкви, и тем не менее все пришли, хоть и знают, что антирелигиозные номера будут показывать. Более того, моё удивление ещё больше возросло, когда я увидел местного священника с женой и дочерями, которые стояли чуть дальше, но тоже с большим интересом смотрели представление.

Гудков выбежал на сцену, одетый в странный бело-чёрный костюм, на манер матросского, но с гипертрофированным беретом, на котором красовалась красная пятиконечная звезда, и в огромной широты штанах. На голой шее, над безрукавкой, висела алая галстук-бабочка.

– Уважаемые граждане!** – дурашливо раскланялся перед публикой Гудков, – Сейчас перед вашими не менее уважаемыми органами зрения пройдёт комический хор в составе следующих злободневных персонажей, которые присутствуют сзади меня и которые покажут вам водевиль безбожников! Внимание! Понимание придёт попозжее! Ария первая – песня о богослужении по-советски! Антирелигиозный номер! Маэстро, прошу вас начинать пианину! Пианины у нас не имеется, значит будем пиликать на советской скрипке!

Зёзик заиграл на скрипке разухабистую мелодию.

На сцену вышла Люся Пересветова, опять облачённая в поповский костюм, с накладным животом и бородой из пакли. На груди её болтался гипертрофированно-огромный крест.

Посмотрев с демонстративно-важным видом на паству (паству изображали Нюра Рыжова, Жорж Бобрович и Гришка Караулов, причём все трое были в длинных юбках и платочках), она запела гнусавым голосом:

– За рабов марксовых – ВЦИК, Совнарком, госплан – Энгельсу помо-о-олимся!

И «паства» подхватила не менее гнусавыми голосами:

– Да здравствует пролетарская революция, ныне и присно и во веки веков!

И Жоржик басом закончил:

– Карлу Марксу помо-о-о-лимся!

Опять на сцену выскочил Гудков и продолжил кривляться:

– Из песни, как говорится, слов не выкинешь! Искусство облагораживает человека, поэтому следующий номер – про балаган и карусель. Маэстро, прошу джязу!

Зёзик заиграл что-то совершенно зубодробильное, а когда на сцену вышел Зубатов в костюме белогвардейского генерала, мне стало окончательно скучно, да и голова разболелась, и я перестал особо следить за сценой. Когда нужно будет бить в колотушку, Нюра, которая суфлировала, мне и так скажет.

– Скучаешь? – Енох появился так неожиданно, что я чуть не бамкнул колотушкой по подносу раньше времени.

– Тише ты! Напугал! – зашипел я тихо, чтобы стоящая совсем недалеко Нюра не услышала.

– Ты обещал подумать и взять меня с собой! – опять занудел Енох.

– Не начинай! – злым голосом сказал я: моя голова болела всё больше и больше, я полностью заболел и заболел, видимо, капитально.

– А если я докажу тебе свою пользу? – сказал Енох, видимо, приняв мой злой голос на свой счет.

– Что? – не понял я и потёр виски.

– Смотри сюда! – с довольным видом замерцал Енох.

Когда Зубатов начал произносить монолог, Енох как-то резко сперва замерцал, потом вовсе исчез, правда ненадолго. И в тот же миг стая воробьёв, которые дрались в грязи возле лошадей за просыпанный из торбы овёс, дружно взлетела, зависла над Зубатовым.

Я вздрогнул, заподозрив неладное. Можете себе представить картину, Зубатов, изображая злобного белогвардейца, стоит на сцене и поёт дурашливо-печальным голосом:

– В рядах солдат бессонница,

Уже окоп не щит,

Будённовская конница

Сюда летит…

И в этот момент вся стайка воробьев одновременно на него испражнилась.

* * *

*Евангелие от Матфея, глава 12, стих 43

** Пример реплик конферансье взят из репертуара одной из агитбригад безбожников, 1928 г.

Глава 11

Что делает кучно обосранный несколькими десятками птиц человек под ошеломлёнными и любопытными взглядами многочисленной публики?

Падает в обморок?

Бежит со сцены?

Визжит на одной ноте высоким голосом и требует прекратить это безобразие?

Возможно, возможно. Но только не Зубатов.

Первую секунду он опешил, обалдел даже. По шеренгам публики прошелся дружный полувсхлип-полувздох.

И тогда Зубатов воздел руки к небу и демонически возвопил:

– Да что ж это такое⁈ Даже силы природы помогают Красной Армии и советским людям! Уничтожить! Истер-р-р-рзать! Мер-р-рзавцы! Большевики! Ненавижу! А-а-а-а!!!

И красиво заламывая руки, выбежал со сцены под гром аплодисментов.

Я аж восхитился и невольно зауважал его.

Дальше играющим красногвардейцев Жоржику и Люсе пришлось по ходу пьесы импровизировать и тянуть время. Но когда Зубатов, уже более-менее очищенный от конечных продуктов воробьиного метаболизма, выскочил на сцену с огромным бутафорским пистолем и наставил его на Жоржика, суфлирующая Нюра повернулась ко мне и сделала большие глаза:

– Давай! – зашипела она.

И я жахнул колотушкой по металлической поверхности. Барабам получился знатный. Стоящие в первых рядах аж вздрогнули. Но потом дружно зааплодировали. Так что и свою долю оваций я тоже получил.

Скотина Енох после такой навязчивой демонстрации внутреннего мира пернатых обитателей Вербовки, старался не попадаться мне на глаза. И правильно, между прочим, делал.

После антирелигиозного водевиля была ещё лекция Лазаря Максимушкина о методах ведения сельского хозяйства по новым технологиям. Я никогда особо всем этим земледелием и удоями не увлекался. Поэтому Нюра, увидев, что я весь горю, отпросила меня у Гудкова, чтобы я шел домой.

Гудков отпустил меня без возражений. По-моему, он даже видеть меня не хочет.

Голова разболелась жутко, ломило в висках. Я хоть и не ужинал, но аппетита не было. Лёг на свою скудную соломенную постель, накрылся худым одеялком и свернулся калачиком. Меня морозило и трясло, зубы выбивали крупную дробь.

Появился Енох, что-то спросил, немного померцал и, видя, что я не реагирую на него, исчез.

Я лежал, глядя в потолок, и никак не мог согреться. В помещении было холодно и очень сыро. А за дровами на растопку сил идти не было.

И тут дверь тихо скрипнула. Я слегка повернул голову. К моему удивлению, это оказалась Клара.

– Что происходит, Гена? – тихо спросила она, внимательно заглядывая мне в глаза. – Ты можешь мне объяснить? Скажи мне правду.

– Ты о чём? – не понял я и попытался сесть на постели.

– Вчера Виктора поцарапал кот, который живёт в твоем доме. Причём не просто поцарапал, а сильно разодрал ему лицо. Сегодня к представлению сколько грима истратили, пока замазала все царапины. А теперь воробьи…

– И что?

– Потому что так не бывает, Гена! Эти воробьи сколько здесь летают. А тут вдруг взяли и внезапно все вместе налетели на Виктора. И обгадили. Дружно.

– Богатым, значит, будет, – не удержался от подколки я, – примета такая… народная.

– Гена! Прекрати эти свои шуточки! – разозлилась Клара, – Виктор на тебя взъелся, и с ним потом это случилось. Таких совпадений не бывает!

Я пожал плечами и посмотрел на Клару, как на дурочку.

– Ты… не смотри на меня так! – рассердилась она, – я знаю, что это звучит глупо, нелогично, но я чувствую, что это ты во всём виноват! Ты!

– Конечно я, – глядя в упор на Клару, с горечью сказал я, – я у вас теперь во всем виноват. Всегда. И воробьев я заставил Зубова обосрать, и кота натравил. Правда был в это время с Гудковым и Бобровичем в кузнице, на другом конце села, но это не имеет значения. Да, Клара? Раз надо виноватым быть, то хоть на Северном полюсе! Я же на расстоянии могу кота на Зубатова натравить. А ещё я могу заставить бегемотов по кругу летать. А ещё…

– Прекрати! Не паясничай! – закричала Клара.

– Клара, – тихо сказал я, – ну включи мозги. Ты же умная девушка. Сама подумай, разве такое бывает?

– Но ведь было! – не сдавалась Клара.

– Да всё просто, – устало вздохнул я, – Зубатов полез в торбу с харчами. Барсик его расцарапал за это. Ты же сама знаешь, что мы с ним голодаем. Мои зарплатные деньги идут сразу на счета школы, своих продуктов у меня нету. Один раз Гудков дал мелочь, так хватило на каравай черствого хлеба и кусочек старого сала. Ещё один раз мы позавчера на ужине в сельсовете были, так я полпирога на утро взял и немного рыбы. Здесь же, у вас, не кормят. Конечно, когда Зубатов полез в торбу, Барсик решил, что он хочет отобрать последние харчи. Ну и защищал еду как умел. Коты же хищные животные, сама знаешь. Тем более он всегда голодный. А, может, Зубатов и побил его. С него станется…

– А воробьи? – уже менее уверенно сказала Клара, плечи её поникли.

– Воробьи стайные птицы. Обожрались чего-то, перелетали и случайно оказались над Зубатовым. Они же не соображают, где можно гадить, а где нет. Сдается мне овёс тот протравленный был.

– Наверное… – задумчиво протянула Клара и вдруг без перехода спросила, – А где плащ?

Чёрт, о плаще я совсем забыл.

– Клара, – умирающим голосом сказал я, чтобы отвлечь её от ненужных мыслей, – ты можешь меня за лоб потрогать, температуры нету? Что-то плохо мне, трясет аж всего.

Клара протянула руку…

– Ого! – сказала она. – Да ты же горишь весь!

Буквально через каких-то полчаса-час я уже лежал в жарко натопленном помещении (Клара сгоняла Жоржика и Гришку за дровами и велела натопить), укрытый тремя одеялами (натащила изо всех фургонов) и Клара, осторожно поддерживая мою голову, своими руками поила меня горячим липовым чаем с мёдом и малиновым вареньем. Из ложечки, чтобы я не обжегся.

Красота. Всегда бы так. Даже моя бывшая супруга за мной так никогда не ухаживала.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Клара тревожным голосом.

– Уже лучше, – прохрипел я.

– Я сказала Жоржу, он скоро кипятка из нашего дома принесет, мы тебе сразу ноги попарим. С горчицей. До утра должно отпустить.

– Клара, – сказал я восхищённо, – ты – лучшая из всех женщин в этом мире! Я на тебе женюсь! Когда вырасту…

Крала зарделась и смущённо засмеялась. Мой неуклюжий комплемент ей явно понравился.

После всех манипуляций я с трудом отправил Клару, у которой материнский инстинкт встал на дыбы, к себе домой, уверив её раз пятнадцать или двадцать, что до утра ничего со мной случиться не может, что я буду спать, и если вдруг что – то я её обязательно разбужу. И да, чай я попью. И да, мёд тоже через час съем. И раскрываться нет, не буду. И да, дрова сам подкину.

Фух, наконец, она ушла, и я остался один.

Ну как один – рядом на кровати спал обнаглевший Барсик. После того, как я сказал Кларе, что мы голодаем, она развила бурную деятельность: и если меня она вконец залечила, то Барсика закормила и затискала. И теперь эта шарикообразная скотина валялся на мой постели, отжав у меня лучшую часть, и урчал как трактор.

Я задумался: таких, как Клара, женщин я хорошо знал ещё по моей прошлой жизни. Очень неоднозначный женский тип. С виду суровые, скучные ледышки, на самом деле эти женщины глубоко несчастны внутри – их биологические часы, нереализованное материнство, хроническое одиночество, чувство собственной ненужности и молчаливо-насмешливое осуждение окружающих – всё это формирует у них сложный, порой даже язвительный и вздорный характер. С такими женщинами очень непросто общаться, у них постоянные перепады настроения, подозрительность, они как ёжики, постоянно ждут подвоха. А на самом деле они очень добрые, нужно только быть с ними хоть капельку по-человечески. И самое грустное, что такие «синие чулки» обязательно норовят влюбиться в самого недоступного нарцисса, который есть поблизости. Чтобы потом страдать. Вот и Клара безответно и горячо любит Зубатова, а он это давно просёк, вот и пользуется.

Я вздохнул. Обещал Кларе выпить ещё чаю с мёдом. Она-то не узнает, но не хотелось обманывать хорошего человека. Да и мне лечиться надо.

Кряхтя, я пододвинулся ближе к печи и налил из закопчённого чайника уже заваренный липовый настой в кружку. Добавил туда три ложки мёда и принялся помешивать.

– Ты заболел, человек, – сообщил мне Енох, который возник из воздуха прямо передо мной.

– Угум, – отпил я немного чая и отставил кружку, горячо.

– Человеческая плоть слаба, – продолжил поражать меня сенсационными выводами призрак.

– Так, говори, чего хотел, – буркнул я, – у меня голова болит и философствовать я сейчас не способен.

– Да я вижу, – замерцал Енох. – Клара догадалась. Хоть и женщина, а думать может…

– С воробьями здорово получилось, – хмыкнул я и сказал, – спасибо, кстати. Жалко только, что этот гад выкрутился…

– Шухер! Сюда идут! – предупредительно шикнул Енох и исчез.

Через секунду дверь распахнулась.

– С кем это ты разговариваешь? – на меня с подозрением уставился Зубатов.

– С Барсиком, – я кивнул на развалившегося на моей постели кота. И добавил, – дверь, кстати, закрой. Я заболел, Жорж и Гриша растопили, а ты тепло выпускаешь.

– Ничего тебе не будет! – зло фыркнул Зубатов, но дверь, однако, закрыл. – Я тебя предупреждаю, паря, со мной твои штучки не пройдут! Не знаю, как ты это устроил, но я тебя на чистую воду выведу!

– Ты о чем? – шумно отхлебнул чай я.

– Сам знаешь! – скрипнул зубами Зубатов.

– Опять товарищеский суд будешь изображать? – невинно поинтересовался я и добавил в чай ещё ложечку мёда.

Зубатова аж передёрнуло:

– Я тебя предупредил…

И тут Барсик, который всё это время лежал на постели и спал самым что ни на есть наглым образом, внезапно подскочил. Распушил хвост и с утробным адским рычанием и горящими глазами начал медленно и неотвратимо надвигаться на Зубатова.

Тот охнул и выскочил во двор. Даже дверь не закрыл, скотина.

Пришлось мне, бедненькому, больному ребёнку вставать с тёплой постельки и идти закрывать дверь. Заодно ещё дров в печку подкинул.

– Ну как? – весело спросил Енох.

– Это было здорово! – от души похвалил его я.

– Но ты же понимаешь, что он от тебя не отстанет? – с тревогой спросил Енох.

– Понимаю, – задумчиво ответил я и добавил, глядя через мутное оконное стекло во двор, где при свете большой керосиновой лампы Зубатов и Гришка Караулов болтали и курили. – Енох, слушай, ты говорил, что с ночными животными тоже так можешь… ну как с Барсиком…

– Кое-что могу, – с явной гордостью похвастался Енох.

– Вот именно сейчас прекрасный момент, – хмыкнул я, – если бы ему в волосы, к примеру, вцепилась сова или белка.

– Я лучше придумал! – хохотнул Енох, – летучая мышь! И страшно, и готично!

С этими словами он исчез.

Буквально через пару мгновений во дворе раздались хлопки перепончатых крыльев и нечеловеческий вой.

Кричал Зубатов, и кричал с перепугу.

Я быстро нырнул под одеялки и притворился спящим.

Через несколько минут дверь в мой дом с треском распахнулась, аж штукатурка (или что там её заменяет) посыпалась. На пороге стоял Зубатов. На лбу у него была кровь. И он был страшно зол. За его спиной маячили Гудков, Караулов, Нюра и ещё кто-то.

– Ты что творишь. Сопляк! – закричал он.

– Что? – я разлепил глаза и высунулся из-под одеял.

– Ты сам знаешь, что!

– Не знаю, – зашелся в кашле я. – Извините, уснул. Клара малиной напоила и меня вырубило. А что случилось?

– Виктор, ты перегибаешь, – тихо сказал Караулов, – глянь, вот он в хате больной спит. Ну как он мог?

– Не знаю, как, но это его работа! – желваки на лице Зубатова заходили, – ты доиграешься. Убью!

– Ты сейчас убивать будешь или подождёшь пока я немного выздоровею? – невинно спросил я. – Что я опять украл?

– Ты летучую мышь на Виктора напустил, – сказала Нюра и неуверенно посмотрела на Зубатова.

– Вы какие-то странные, ребята, – устало сказал я, – сами называете себя безбожниками, с мракобесием за духовное освобождение народа боретесь и тут же сами в какие-то волшебные сказки верите. Ну как я мог это сделать? Летучие мыши разве поддаются дрессировке? Животным можно управлять на расстоянии? Или я наколдовал это всё? Какая чепуха! Вы бы ещё сеанс спиритизма тут провели, комсомольцы…

– Не паясничай, Капустин, – сделал замечание мне Гудков.

– Макар, если я вам здесь мешаю – можно же просто мне сказать, и я с превеликим удовольствием уеду обратно в школу. Там хоть кормят вовремя. Но вот зачем все эти сказки выдумывать?

– Никто ничего не выдумывает, – нахмурился Гудков, – все видели, как летучая мышь Зубатову в лицо уцепилась.

– И вы решили, что я, обидевшись на то, что Зубатов наврал вам, будто бы я украл у него еду, превратился в летучую мышь и напал на него? Ну да, вполне логично…

– Ладно, спи давай, – Гудков решил прекратить этот балаган. Он и сам понимал, что выглядит смешно.

Когда все ушли, я встал, подкинул ещё дров (выпустили почти всё тепло, гады), плюхнулся обратно в постель и радостно захохотал.

– Как мы его, а? – появился довольный Енох и принялся хвастаться.

– Сейчас бы ещё раз что-то такое провернуть, – прыснул от смеха я, – чтобы закрепить результат.

– Сделаю! – сверкнул призрак, и я остался в доме сам.

Еноха я так и не дождался, уснул.

А наутро вся агитбригада гудела, что ночью, когда парни сидели в доме и пили самогон, на Зубатова напала крыса и укусила его за ногу.

Я вышел во двор и увидел, как Жоржик запрягает лошадей в телегу – решили его везти обратно в Красный Коммунар, там была больничка.

– Ну как так может быть⁈ – воскликнула Нюра.

Я подошел к девушкам, которые как раз пили на завалинке кофий.

– Вполне может быть, – сказал я, – цепочка совпадений. После того, как воробьи нагадили на него, он отмылся в бочке с водой, а нужно было идти в баню. Бани у нас нету. Вот запах и остался.

– И что? – не поняла Люся.

Все уставились на меня.

– А то, что все мыши и крысы, видимо, на этот запах так реагируют. Вот и нападали на него.

– Да не может такого быть! – возмутилась Нюра, – сказки рассказывай.

– А почему тогда в конюшнях хозяева вешают труп сороки под потолком?

– Суеверия, – фыркнула Люся.

– А вот и нет! – пожал плечами я, – труп сороки выделяет какие-то вещества, которые отпугивают ласку и куницу.

– Враки! – не сдавалась Люся.

– Мы на уроке природоведения изучали, – сказал я (хотя я точно не знал, как этот предмет назывался в школе, может биология, а может как по-другому).

Но девушки не стали поправлять меня, а наоборот – задумались.

– Аааа… вот ты где! – сказал Гудков, увидев меня во дворе, – смотрю, ты уже выздоровел?

– Не совсем. Но уже ходить потихоньку могу.

– Тогда сходи к Сомову и скажи ему, что мы сегодня в пять часов в клубе для сельской молодёжи будем агитлекторий проводить на тему «Исторический ли факт – гонение на христиан при Нероне?». А потом Нюра с девушками проведет беседу «Женщина и религия». И в это время парни будут свободны. Так он может подойти, и мы все вместе подумаем, как коммуну организовывать и колхоз. Понял?

– Понял, – сказал я.

– Но Макар, Гена ещё болен, – вступилась за меня Клара.

– Ничего страшного, Кларочка, – хрипло сказал я, – одну ведь работу делаем. Борьбу с отжившими идеологиями постоянно вести среди населения надо. Болеть некогда.

И я пошел в село.

На самом деле, мне нужно было поговорить с Сомовым, раз я Серафиму Кузьмичу пообещал.

Погода начала налаживаться. Солнышко припекало, стало даже жарковато. В прозрачном воздухе носилась паутина, деревья стояли почти голые, но кое-где еще желтела листва. Пахло грибами и опавшими листьями, после спёртого воздуха моего временного жилища, дышалось легко и свободно.

До двора Сомова я добрался довольно быстро и вошел внутрь.

– Герасим Иванович! – закричал я.

– Что случилось? – из дома вышел хозяин.

– Нам надо поговорить, – сказал я и посмотрел на Серафима Кузьмича, который стоял между нами.

Глава 12

– О чем? – удивился Сомов, но сразу же лицо его посветлело, – А, так ты же из агитбригады? Это Гудков тебя прислал?

– Да, – сказал я, решив, что легче начать издалека, заодно и задание начальства выполню, – сегодня в пять часов в клубе будет лекция Зубатова, а затем Нюра останется для беседы с девушками. А с парнями Гудков предлагает обсудить, как вы будете организовывать коммуну и колхоз.

– О! Хорошее дело! – расцвёл Сомов, – тогда передай Макару, что я буду. Обязательно буду! Да, молодец Гудков, молодец. Хорошо, как удумал! И Лазарь придёт, только опоздает немного.

– Понятно, – ответил я, мучительно раздумывая, как сообщить Сомову секрет прадеда. Вчера я продумать и отрепетировать не смог, заболел, температурил, а сегодня Гудков времени не дал.

– Ну ладно, паря, беги тогда к своим, а я пойду в поле, – кивнул мне Сомов и приготовился уйти.

Серафим Кузьмич взволнованно взглянул на меня и рыкнул:

– Да скажи же ты ему!

– Сейчас! – брякнул я на автопилоте.

– Что ты говоришь? – обернулся ко мне Герасим Сомов.

– Герасим Иванович, я вам ещё кое-что сказать должен, – замялся я, но решил импровизировать, раз так.

– Чего?

– Мне нынче сон приснился. Странный, – начал я торопливо, – приснился ваш прадед, который просил передать, что у вас во дворе зарыты деньги от вашего отца, деда и прадеда.

– Бред сивой кобылы! – возмутился Сомов, – пьяный, что ли? А ещё комсомолец!

– Скажи ему, что, когда он был маленьким, у него была деревянная лошадка, которую звали Манюша! – взволнованно сказал Серафим Кузьмич.

– Он много про вас говорил, – скороговоркой продолжал я, – например, в детстве у вас была деревянная лошадка, которую звали Манюша…

– Я не знаю, откуда ты узнал это. Может баба моя сказала, но ты меня на арапа не возьмёшь, паря, – с еле сдерживаемой угрозой в голосе сказал Сомов, – иди-ка ты по-хорошему отседова. Я только из уважения к Гудкову сейчас тебе рёбра не пересчитал!

– Скажи, что в детстве он разбил праздничную чашку отца и черепки под крыльцо спрятал! – почти выкрикнул Серафим Кузьмич.

– А ещё вы в детстве разбили чашку отца и спрятали черепки под крыльцом, – повторил я.

– И скажи, что прабабка Марфа его лёпушкой называла! Этого вообще никто не знает.

– А прабабка Марфа вас лёпушкой называла, – как попугай послушно повторил я.

Если Сомов ещё сомневался, то при последних словах он вздрогнул:

– Ч-что? – прохрипел он, беспомощно глядя на меня. – К-как же так?

– В общем слушайте, – я пересказал, где искать бочонок с деньгами.

– Этого… не может быть… – Сомов растерянно провёл ладонью по лицу и посмотрел на меня слезящимися глазами.

– Я не знаю, что вам ответить, – развёл руками я, – такой вот сон внезапно приснился. Серафим Кузьмич, ваш прадед, сказал передать вам это. А правда это или нет – я не знаю. Можете сами вырыть яму и посмотреть. Может быть это просто сон и совпадение только…

– Кхе! – недовольно кашлянул прадед Сомова.

– Но думаю, что сон вещим был…

– Да уж, – пробормотал Сомов, нахмурясь и о чём-то мучительно размышляя.

– Ну, я тогда пойду, – сказал я.

– Постой, – окликнул меня Герасим и в его голосе я уловил нотки сдерживаемой тревоги, – ты это, никому не говори только. Лады?

– Да я и сам хотел вас просить об этом, – кивнул я, – я же в комсомол скоро вступать собираюсь. А вы же сами понимаете…

– Это да, в комсомол тебя с такими снами точно не возьмут, – хохотнул Сомов, но тон его был уже спокойным. – Замётано!

С этими словами он вернулся в дом, а я вышел на улицу.

– Погоди! – сквозь ворота просочился Серафим Кузьмич и торопливо сказал, – спасибо тебе, Геннадий. Гераська таки поверил! Вон пошел к клуне. С лопатой. Ещё раз спасибо. Пойду я, приглянуть надо.

С этими словами он растаял в воздухе. А я закашлялся и пошел по дороге.

Было как-то непонятно: с одной стороны, гордость и радость, что помог. А с другой стороны, какая-то досада царапала внутри. Призрак сказал спасибо. И всё. А где фанфары? Где восхищённые девушки, которые должны бросать чепчики?

Ну ладно, это я с двадцать первого века, потому такой меркантильный, видимо.

Дорога от двора Сомова сбегала сперва с пригорка, а затем, сделав небольшой поворот, уходила влево. К развилке. Оттуда было два пути – можно было пойти по хорошей дороге, мощенной камнем, но так было дольше. А если напрямик, то дорога не ахти, грунтовая. Вся в ямах и колдобинах, зато почти в два раза быстрее. Нужно ли говорить, какой именно путь выбрал я.

Я шел напрямик, подставляя лицо последним теплым лучам, и размышлял, что делать с едой. Вчера есть не хотелось, да и Клара малиновым вареньем обкормила. Но сегодня я ещё даже не завтракал. Давиться плесневелым хлебом – ну такое себе. Сидеть впроголодь для молодого растущего организма пятнадцатилетнего мальчишки – совсем не вариант. А денег нет. Возможности подзаработать – нет. Воровать я не хочу. Да и не умею. И вот что мне остается?

А остается только одно – нужно использовать свою способность и заработать денег или еды. Отсюда вопрос – как уговорить Еноха помочь? И что эдакое выдумать, чтобы получить хоть какой-то доход?

Я так задумался, что чуть нос-к-носу не столкнулся с Анфисой.

– Привет! – сказал я, рассматривая её лицо.

Была она бледной, лицо осунулось, под глазами залегли тени.

– Здравствуй, – прошелестела она и перекинула толстую косу с одного плеча на другое.

– Ну как ты? – спросил я.

– Да ничего, – понурилась Анфиса, – сейчас меня почти не трогают. Общаться не общаются, но и не высмеивают, зато.

– Уже хорошо, – сказал я, – ты всё-таки подумай, Анфиса, может быть тебе действительно стоит с агитбригадой уехать? Немного поколесишь с нами, а потом в городе останешься. Работу в любом случае там найдёшь, рабочие руки везде пригодятся.

– Я уже думала об этом, – она впервые взглянула мне прямо в глаза. – Но пока не могу. Знаю, что дура я, но всё жду, надеюсь, что Василёк одумается и возьмёт меня замуж. Может, у него сейчас не получается, или родители не позволяют. Просто он – послушный сын и не хочет огорчать родителей.

Я слушал и не знал, что сказать: во все времена, во всех мирах влюблённые девки как были дурами, так и остались. И неважно – Анна Каренина это или Анфиса.

– Ты с ним говорила? – спросил я, заранее зная ответ. Но ведь нужно было хоть что-то спросить.

– Да, говорила, – по щекам Анфисы потекли слёзы.

– Понятно, – не стал развивать дальше тему я, – а отец сильно ругался, когда мы к вам пришли?

– Ой, ну он как всегда, – сквозь слёзы усмехнулась Анфиса, шмыгая носом, – ругаться-то он сильно не ругался, так, пару раз вожжами перетянул и всё.

Мне было жаль влюблённую дурёху.

– Слушай, Гена, – сказала Анфиса.

– Слушаю, – мысленно усмехнулся я (надо же, хоть и топилась, и была в состоянии аффекта, но имя моё запомнила).

– А вот скажи мне по правде…

– Что?

– А это твоих рук дело? – она внимательно всматривалась в моё лицо., пытаясь найти ответ на мучившие её вопросы.

– Что именно? – не понял сперва я.

– Ну… надписи на заборах…

Я сначала хотел сказать, что нет, не моих, потому что девка явно не семи пядей во лбу – возьмёт и кому-то проболтается. А мне бы этого не хотелось, во всяком случае хотя бы до тех пор, пока я не уеду с агитбригадой отсюда. Но потом я решил признаться – у меня вдруг возникла идея.

– Ну… я… – демонстративно скромно улыбнулся я, – хотел тебя защитить.

– Спасибо! – расцвела улыбкой Анфиса, и внезапно бросилась мне на шею и расцеловала в щеки. Гормоны пятнадцатилетнего пацана от соприкосновения с упругой девичьей грудью взбесились, словно вулкан Попокатепетль.

Чтобы не случилось конфуза, я торопливо отстранился:

– Только знаешь… – смущённо признался я, мощным усилием воли взяв себя в руки, – из-за этого проблема у меня.

– Какая? – забеспокоилась Анфиса, на щеках которой выступил лихорадочный румянец.

– Да я, когда заборы в темноте раскрашивал, подол плаща извёсткой испачкал. И сильно. А это не мой плащ. Он из реквизита. Теперь не знаю, как Кларе вернуть, чтобы она не догадалась, чья это работа в селе была. А то возьмёт и скажет Гудкову, и я даже не знаю, что потом будет…

– Ох ты ж, божечки мои! – охнула Анфиса.

– Вот… – беспомощно развёл руками я.

– Слушай, Гена, – мысли Анфисы шевелились слишком уж неторопливо, но я смиренно ждал, пока она самостоятельно придёт к правильному решению, – ты это… приноси плащ сейчас ко мне. Я его постираю.

– А твои если увидят?

– А их нету сейчас, – блеснула глазами Анфиса, – они на именины к мамкиному крестнику поехали. Вечером только вернутся, это в Бобровке аж.

Я совершенно не представлял географическое положение Бобровки, поэтому просто кивнул.

– Так что давай, сбегай. Прямо сейчас.

На этой оптимистической ноте мы расстались. Я невольно бросил взгляд на её грудь и пошел к нам на подворье. Мне повезло и агитбригадовцев я не встретил. Во дворе был только Зёзик, но он по обыкновению сидел на перевёрнутой бочке и что-то тихо пиликал на скрипочке.

Дома у меня всё было без изменений. Из натопленного дома выходить совершенно не хотелось. Да, на улице было хорошо, но уже по-осеннему свежо. Хоть Клара дала мне куртку, но вся остальная одежда Генки нуждалась в кардинальной реконструкции, а лучше – в полной замене.

Еноха не было, поэтому я схватил плащ, свернул его и сунул за пазуху.

Буквально через минут десять я уже стоял под воротами Анфисы и, озираясь, чтобы соседи не заметили, толкнул калитку.

– Заходи в дом, – крикнула она откуда-то из сарая, – я сейчас.

Ох и девка, ничему жизнь не учит, только-только такой скандал был, на всё село прославилась, и тут же среди бела дня парня одна дома принимает. Но в любом случае это не моё дело. Главное, пусть постирает плащ.

Я вошел в пахнувший тмином, зверобоем и яблочной сушкой сени, разулся на пёстро-лоскутном круглом коврике и вошел в дом. Большая, перегороженная большой печью комната сияла чистотой. На выскобленном до белизны дощатом полу лежали точно такие же круглые коврики из лоскутков, только более новые. Ближайшие полати от печи были прикрыты вышитыми занавесками, в щель между ними видна была горка подушек.

– А я капустки набрала, – Анфиса весёлым вихрем ворвалась в дом, – ты же голодный небось?

– Если честно, то в последний раз вчера обедал, – признался я, возрадовавшись в душе, что сейчас меня покормят.

И я не ошибся. Из ароматных недр печи Анфиса принялась ловко доставать горшки, жбаны и горшочки. Уже через пару минут передо мной на столе дымилась глубокая миска, полная ароматного борща, жирного и такого густого, что разваренный кусок мяса на мозговой косточке торчал оттуда практически вертикально. Анфиса поставила ещё горшочек со сметаной, крупно нарезала куски хлеба и сала. На другой тарелке высилась внушительная горка вареников с творогом. И каждый вареник был обстоятельный, размерами, примерно, как моя ладонь. А рядом, в маленьком горшке, была запеченная картошка с мясом и грибами, щедро залитая зажаренным луком со шкварками. Кислую капусту Анфиса перемешала с луком и залила пахучим подсолнечным маслом. От такого продуктового великолепия я с голодухи чуть язык не проглотил.