Текст книги "Агитбригада (СИ)"

Автор книги: А. Фонд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Глава 7

– Нет! – сказал Енох.

– Что нет? – сперва не понял я.

– Я не буду участвовать в ваших глупых человеческих играх, – ответил Енох сварливым голосом.

Я ж остановился от неожиданности. Ну, капец.

– То есть как это ты не будешь? – тихо переспросил я. – Надо помочь человеку, я тебя попросил всего-то пойти разговоры послушать. Это так трудно?

– Это не трудно, – сказал Енох. – Просто я не желаю заниматься всем этим. Кроме того, я тебе не прислужник, человек!

«Ага, вот, значит, как мы заговорили», – злобно подумал я. Хотел сказать ему пару ласковых, но этот гад просто взял и исчез.

Ну ладно.

Дощечка-то у меня, вообще-то.

Представление ещё продолжалось, но через два номера будет финал. Я опять встал на отведённое мне Жоржиком место – сторожить и подавать реквизит.

После представления был ужин. Накрыли стол в клубе от сельсовета. Кормили нас просто, но сытно. А ещё поили. Самогоном. Агитбригадовцы наклюкались знатно. А я впервые за эти дни наелся. Точнее обожрался. Пока председатель сельсовета с группой сельского актива провозглашали тосты, я стащил два больших пирога и приличный кусок запечённой рыбы. Всё остальное стояло далеко от меня и тянуться туда было неловко.

Во всяком случае завтрак и обед я себе обеспечил.

Теперь мне стало понятно, почему агитбригадовцы не заморачивались с готовкой.

С помощью для Анфисы нужно было что-то думать. Скоро полночь, а скотина Енох так и не появился. И я не мог понять, он просто не отсвечивает или улетел куда-нибудь с концами.

Раз моя затея с местью селянкам так тупо провалилась из-за одного упрямого призрака, пришлось изыскать другие, альтернативные, варианты. Силовой метод мне был недоступен, поэтому я использовал старый как мир способ психологических манипуляций из моего времени. То есть я направился к женской половине агитбригады. По законам природы, женщины более жалостливы, чем все остальные.

Нюра и Люся сидели на завалинке под звёздным небом, обнявшись за плечи, и в два голоса выводили тягучий романс «Грусть и тоска безысходная» о безответной любви. Им горестно вторил Жоржик. Рядом, но чуть особняком, сидела Клара. Она романс не пела, но глаза её подёрнулись мечтательной дымкой, грудь прерывисто вздымалась.

Момент был, как говорится, самый что ни на есть.

Я тихо подошел к ним и скромно присел рядом на чурбачке. Дождавшись, когда романс закончится и, пока они не затянули новый, сказал:

– Сегодня на болоте девушка топилась от несчастной любви. А я её спас.

Все головы враз повернулись ко мне. Из глаз Клары моментально пропала вся мечтательность.

Я же, продолжая нагнетать, скорбно кивнул Жоржику:

– Помнишь, как ты отпустил меня до ветру сходить?

Тот угумкнул.

– Так, вот пошел я к болоту, гляжу, а там она топится! Представляете? Еле вытащил.

– Да ты что⁈

– Где⁈

– А кто⁈ – посыпались вопросы.

Я, максимально сгустив краски, в самых мрачных подробностях рассказал о предательстве вероломного Василия, о коллективном буллинге от селян, о вымазанных дёгтем воротах, и об отказе идти к нам. Напоследок я очень печально добавил:

– И вот боремся мы тут с темнотой и мракобесием у селян, просвещаем их, а тут рядом, в двух шагах, гибнет простая советская девушка, почти ребенок. И никому нет никакого дела…

И для закрепления эффекта печально вздохнул.

Глаза Клары полыхнули огнём.

Люся и Нюра возмущённо загомонили. В общем, если бы не Жоржик, который хоть и был тоже подвыпимши, но голову не терял, пошли бы наши комсомолки громить село прямо сейчас.

А так, путём долгих переговоров и убеждений карательная экспедиция была перенесена на завтра.

Ну, как говорится, что смог, то и сделал. За ночь у Анфисы ничего произойти не должно (если опять топиться не удумает), а завтра или агитбригадовки на селе шороху наведут, или я Еноха перевоспитаю и к общественно-полезному труду приобщу.

К перевоспитанию я решил приступить прямо сейчас. Было хоть и поздно, но всё равно все просыпались только к обеду, так что вполне отосплюсь утром.

Перво-наперво что я сделал, так это сходил к Жоржику и одолжил у него топор. Сказал, что нужно щепы подрубить, а то очаг в доме старый, затухает постоянно.

Затем зашел в мою избу (где я ночевал). За время моего отсутствия здесь не изменилось ничего. Поделившись с Барсиком куском рыбы, я положил доску на припечек и задумчиво посмотрел на неё, прикидывая – вдоль или поперёк. Моя интуиция молчала, опыта тоже в таких делах не было, поэтому решил спросить совета:

– Барсик, как ты думаешь, рубануть по доске вдоль или поперёк?

Барсик промолчал, ему было некогда, он торопливо, с утробным урчанием, не жуя, глотал куски жареной рыбы, злобно сверкая жёлтыми глазами.

– Хотя можно и по диагонали попробовать, – предположил я, – Что скажешь?

Так как Барсик опять проигнорировал мой вопрос, я решил таки рубить горизонтально и замахнулся.

– Ты что творишь, человек⁈ – Енох возник моментально, мерцая, словно проблесковый маячок на автомобиле ГАИ, когда они едут в час пик на обед. – Не смей!

– Енох? – изумился я, – а ты не улетел разве?

– Я же говорил. что привязан к доске, – фыркнул призрак и добавил, – топор положи.

– Да не вопрос, – сказал я, положил топор на пол и поднёс зажжённую лучину к доске, – огнём, так оно всяко верней будет.

– Нет! – заверещал Енох так, что аж Барсик испугался и шмыгнул под печь, бросив недоеденную рыбу.

– Ну вот зачем ты шумишь? – упрекнул призрака я, – Барсика вон напугал. Нехорошо животных обижать.

– Ты хочешь меня уничтожить… – дрожащим голосом прошипел Енох с опаской глядя на горящую лучину у меня в руке.

– А зачем ты нужен? – удивился я, – толку от тебя всё равно нету, помогать мне ты не желаешь, хотя я вот тебе помогал. Ты же только вредишь мне.

– Но я…

– Кроме того ты бессердечный и эгоистичный, – продолжил я, – девушка вон попала в беду, а ты помочь ей не захотел…

– Эта женщина сама во всем виновата и вполне заслужила свою участь! – сердито воскликнул Енох, – если в обычаях предков не положено девице к парню в постель до замужества прыгать – значит и не надо прыгать! Традиции веками создавались и под каждой традицией есть основание и опыт поколений предков!

– Ага, а в Европе, например, была такая традиция красивых женщин на кострах сжигать, – мрачно усмехнулся я.

– В Писании так сказано, – огрызнулся Енох, – таков был наказ Моисея!*

– Ну ладно, пусть так, – примирительно сказал я, – в теологических диспутах я не силён, но Анфисе помочь надо было. Тем более здесь суть не в Анфисе, а в том, что это была моя просьба. А ты мне отказал. И я обиделся. А свою обиду я могу отпустить только так. У нас говорят – «огнём и мечом». Меча у меня нет, есть топор, но ты топором не хочешь. Значит остается огонь…

– Погоди… – начал опять призрак.

– Нет, надоело, – отмахнулся я и подул на лучину, так как мне показалось, что огонек стал меньше.

– Слушай, Генка, – льстиво прошелестел Енох, – не жги только, а я тебе помогу. Я много чего знаю…

– Я тоже много чего знаю, – отмахнулся я, – например, третий закон термодинамики. Вот ты его знаешь?

Судя по растерянному мерцанию, с энтропией у Еноха явно были нелады.

– Ну вот видишь, – удовлетворённо констатировал я, – и ты ещё чему-то собираешься меня учить.

– Я обучу тебя алхимии! – замерцал Енох, – ты сможешь покорить мир!

– Ой, да я химию почти всю вторую четверть в восьмом «А» заменял, – рассмеялся я, – когда Мензурка ногу сломала. Это училка химии у них. А так-то её Элеонора Петровна зовут. Так что это я тебя могу обучить, Енох. Вот, к примеру, у тебя с окислительно-восстановительными реакциями как?

Енох, видимо, совсем расстроился, и даже мерцать перестал. И на вопрос не ответил.

Барсик, успокоенный, вылез из-под печи и вернулся к недоеденной рыбе. Где-то в углу трещал сверчок. За окном слышался тихий говорок, вроде как Гришки Караулова, который убедительно уговаривал кого-то впустить его.

У меня глаза уже начали слипаться.

Я зевнул и поднёс лучину к доске.

– Стой! – опять завизжал Енох.

И опять Барсик пулей метнулся под печь.

– Вот ты гад! – сказал ему я, – ты зачем мне кота всё время пугаешь?

– Не губи-и-и-и-и, – заныл Енох.

– Аргументируй, – опять зевнул я.

– Что? – не понял Енох.

– Какой мне прок тебя оставлять? – спросил я, – чтобы ты выпускал моих петухов и лишал меня ужина? Будил по утрам, потому что тебе скучно и поболтать охота? Пугал моего кота? Зачем?

– Я буду тебе помогать!

– Чем? Я тебя просил помочь сегодня. Ты отказался и подвёл меня. Я не смог выручить девушку в беде. Из-за тебя, между прочим! А она понадеялась.

– Генка, ну давай так, – примирительно предложил Енох, – я же тоже не могу на побегушках все время быть. Давай договоримся – я тебе помогаю в день два раза?

– Пять, – зевнул я.

– Три, – начал торговаться призрак.

– Четыре! – пошел на уступку я.

– Два, – обнаглел призрак.

– Шесть! – сказал последнее слово я и для аргументации поднёс лучину поближе к доске.

– Генка, шесть не смогу, – заканючил призрак, – у меня сил осталось не так и много, давай остановимся на трёх?

– Ладно, – кивнул я, – но, если я узнаю, что ты обманул меня – твоя доска сгорит очень быстро. Обещаю.

– Я правду сказал! – замерцал Енох.

– Итак, сегодняшний день прошел, и ты не выполнил ни одну мою просьбу, – мстительно напомнил я.

– Говори, что надо, – вздохнул Енох.

– Я тебе говорил уже, – проворчал я.

– Но сейчас все люди разошлись, спят уже, как я узнаю? – задал вполне логичный вопрос Енох.

– Я это разве меня должно волновать? – удивился я.

– Злой ты, – проворчал Енох.

– Разве помочь девушке в беде – это зло? – хмыкнул я. – так что вперёд, действуй!

– Но я не могу далеко отходить от деревяшки, – злорадно напомнил Енох.

– Давай я привяжу деревяшку к Барсику, ты внушишь ему куда идти, и вы сходите и все разведаете? – предложил я.

– А ты не боишься, что Барсик уйдёт туда, где ты его никогда не найдешь? – захохотал Енох, – и меня тоже?

Ну и вот что с ним делать? Я вздохнул, работы по перевоспитанию предстояло ой как много.

– Нет, не боюсь, – сказал я, – Барсик видел, что у меня есть ещё кусок рыбы. Теперь, он, пока всё не съест – никуда надолго от меня не уйдёт. Так что даже не надейся.

Ночь тиха… едва колышет, ветер темные листы…** – эти строчки из школьной программы по русской литературе неотрывно крутились у меня в голове, пока мы с Енохом тихо шли по селу. Тихо – потому что собаки при любом постороннем звуке начинали неистово лаять. Стоило одной собачонке тявкнуть, как через полсекунды весь конец улицы заливался собачьей многоголосицей.

Еноху было хорошо, призрак, перемещается бесшумно. А вот мне приходилось ухищряться, чтобы не шуметь, да ещё полы плаща норовили за что-нибудь зацепиться и приходилось их постоянно одёргивать. Назло, ночь была хоть и звёздная, но месяц висел молодой, так что темно было, как в желудке афроамериканца, если можно так толерантно выразиться. И холодно так, что я всё равно замёрз.

Так как узнать, кто именно вымазал ворота Анфисы дёгтем уже было невозможно, я решил слегка подкорректировать свой план. Ну, во-первых, дёгтя у меня не было и где его взять, я не знал. Мазать ворота дерьмом было некуртуазно, всё-таки мы хоть и местная, но богема. Плюс – оно воняет. Негигиенично, в общем. Да и бессмысленно, если пойдёт дождь. Во-вторых, я банально не знал, чьи конкретно ворота надо мазать. Поэтому нашел следующий выход.

Вместо дёгтя взял известь, которой крестьяне мазали печи и основания деревьев от садовых вредителей. Извести в селе было полно. Даже в нашем дворе был почти полный мешок в одном из сараев (я там я искал лопату, и случайно обнаружил). Известь я засыпал в ведро, залил водой, дал немного постоять. И, когда реакция прошла, взял ведро и отправился в карательный поход. Кисти у меня не было, но я сделал её из куска тряпки, экспроприированной мной из сельсовета предыдущей деревни и в которой я раньше держал продукты. Теперь у меня была торба бабы Фроси, так что все продукты я переложил туда. Тряпку я на манер факела накрутил на палку и получилась у меня такая себе импровизированная рисовалка.

В общем, согласно моему плану, чтобы не красить все ворота в селе известью (а то ведь не хватит), я на каждых воротах писал общеизвестное слово из трёх букв. Кроме ворот Анфисы, естественно. Поэтому прежде, чем приступать к написанию, я засылал Еноха в каждую избу проверить, не живет ли там Анфиса.

Ах, да, были ещё одни ворота, где я тоже ничего не написал!

Да! Ворота бабы Фроси, конечно же. Я мало того, что не написал ничего, так ещё слегка покапал известью у калитки и затем забросил пустое ведро и палку-рисовалку ей в палисадничек перед окном. Такой вот небольшой расчёт за продукты для сироты.

Сказать, что я сильно навредил – это нет. Известь – не дёготь. Если второй почти не убирается из поверхности деревянных ворот, и даже после того, как смыть дёготь, там остается резкий запах и тёмные следы. То известь можно легко смыть водой, буквально за пару минут. Так что ущерба селянам я не нанёс. Разве что немного морального.

Ну и взбудоражил село заодно. Я рассчитывал на то, что селяне сейчас увлекутся поисками злоумышленника и про Анфису на время забудут. А днём мои комсомолки подсуетятся, да и для любвеобильного Василия я решил приготовить небольшой сюрприз.

Запулив бабке Фросе подарочек, я отправился домой. Скоро рассвет, хотелось хоть немного поспать. Сзади не отставал Енох, который всю дорогу ворчал и донимал меня моральными аспектами моего поступка:

– А если там человек невиновный живёт, а ты ему ворота испачкал? – бубнил он, – и вот как?

– Нормально, – огрызнулся я, закутываясь в плащ поплотнее, – если этот человек живёт в этом селе и прекрасно видел, что Анфисе вымазали ворота дёгтем, но он промолчал, не заступился за неё – значит этот человек тоже виновен! Так что всё правильно.

– А старухе этой ты зачем ведро подкинул? – не унимался Енох, – теперь же на неё подумают.

– Это такая старуха, что от чего хочешь отбрешется, – хмыкнул я, вспомнив, как её корёжило, что у Сомова урожайность репы выше. – А не надо сироту обижать! Пусть денег мало у меня, но и плесневелый хлеб подсовывать голодному – грех.

А наутро всё село бушевало, словно вулкан Гуарапуава. Прецедент вышел знатный.

Пока агитбригадовцы проснулись, в деревне уже трижды все успели перессориться, в поисках злоумышленника. Подозревали все всех и каждый каждого. Об этом нам рассказал Гришка Караулов, который ночью так и не смог кого-то убедить, чтобы его пустили и, соответственно, ночевал на селе у какой-то вдовушки, поэтому был прекрасно в курсе всех скандалов у селян.

– Там парни собираются ловить злодея! – смеясь, рассказывал он, – по всем хуторам и пятихаткам ищут. Сказали, что, если найдут – кости пересчитают. Ох не завидую я ему.

В общем, весело.

Настолько весело, что поход к Сомовым решили перенести на время ближе к вечеру, пока страсти поулягутся.

Я же прекрасно выспался и вышел во двор. На чурбачке под яблоней сидела Клара и пила кофий. Увидев меня, она заулыбалась:

– Гена, – сказала Клара. – Я нашла тебе хорошую куртку. Тёплую и красивую. Это у нас раньше была такая пьеса, где играли охотников. Сейчас эту пьесу из репертуара убрали, так что куртка просто так лежит. Я тебе её отдам. Носи на здоровье.

– Спасибо! – от души поблагодарил я, а Клара скрылась в недрах фургончика.

Я улыбался, подставляя лицо лучам осеннего солнца – настроение было преотличное.

– Вот, держи! – она вышла и с улыбкой протянула мне одежду.

Куртка действительно была, хоть и великовата, но крепкая и почти новая, тёмно-коричневого цвета, похожая на замшевую. И главное – тёплая, так что и зимой носить можно.

Многословно поблагодарив добрую Клару, я спросил, что ей помогать.

– Пока ничего, – лениво отмахнулась она. – Сегодня почти свободный день. Только Люся с Нюрой репетируют. Но у них просто новый танец. А остальные – отдыхают. Хотя спроси у Жоржика, может ему с лошадьми что помочь надо, я не знаю.

Я пообещал спросить.

– И это, – хлопнула себя по лбу Клара, – чуть не забыла. Раз у тебя есть теперь куртка, то верни плащ. Это реквизит.

– Сейчас принесу, – улыбнулся с Кларе, – две минуты!

Я побежал к себе, чтобы взять плащ.

Влетел в дом. Солнце светило прямо в подслеповатое окошко, и вся комната была залита светом. Я схватил плащ, брошенный ночью на лавку. От моего движения полы плаща развернулись, и я обмер – одна пола была обильно заляпана известью.

* * *

«Ворожеи не оставляй в живых»(Исход, 22:18)

** стихи Плещеева А. Н. « Notturno» («Ночь тиха… Едва колышет…»)

Глава 8

– Капец! – растерянно сказал я, рассматривая изрядно заляпанный с одной стороны плащ. – Походу спалился…

– Ты же обещал! – Енох появился так внезапно, что я чуть не подпрыгнул и плащ аж выпал из моих рук.

– Фух! Напугал, гад! – нахмурился я, поднимая плащ с пола, – ты о чём?

– Спалил! – указательный палец Еноха обличительно уставился на меня.

– Да нет, это выражение такое, – усмехнулся я, – «спалиться» – это обозначает «попасться», «засыпаться».

– Как у вас, человечков, всё сложно, – со вздохом проворчал Енох, успокоенный, что ничего ужасного не произошло.

– А ты что ль сам человечком не был? – спросил я, – ну до того, как призраком стал? Не пойму, откуда такое пренебрежение к людям?

Енох вместо ответа замерцал и моментально исчез.

Что же, еще одна зарубка на память – выведать его историю. Сдается мне там много всего интересного должно быть.

Я опять растянул плащ, приблизил к окну и посмотрел на пятна на свету – нет, скрыть никак не получится, застирать – тем более. Клара обязательно заметит. Мало того, что мне попадёт за порчу реквизита, так ещё и сопоставить пятна извести на плаще и известковые надписи на заборах в селе ей будет не сложно.

И вот что делать?

Что делать, что делать⁈ Я покамест зашвырнул плащ под полати, потом что-нибудь придумаю.

– Брось плащ вон туда, – велела Клара, не поднимая головы от книги, и махнула рукой в сторону фургончика, когда я вышел во двор.

– Ой, Клара, ты меня извини, я, кажется, вчера его в сельсовете оставил, – показательно «покаялся» я. – Давай, я сейчас сбегаю принесу?

Я знал, что Клара – это не Зубатов, и просто так гонять туда-сюда не будет.

– Вот недотёпа! Растеряха! – со вздохом оторвалась от романа Клара, – ты бы ещё голову там забыл!

– Понимаешь, я же был не в себе после того случая с Анфисой, – тихо сказал я. – Первый раз вижу, чтобы человека до самоубийства довели. Я эту ночь почти не спал из-за этого.

Глаза Клары наполнились тревогой, и она моментально переключилась с плаща на более волнующую тему:

– Да, ты молодец, что спас её, Геночка! Чёрт! Когда уже все проснуться⁈ Нужно же бежать её выручать, а то там в селе чёрте-что сейчас творится!

Клара ещё долго ворчала и беспокоилась, а я был доволен, что она переключилась. Проблема с плащом отодвинулась ненадолго.

Солнце заняло своё положенное место в зените, хотя светило уже холодно и лениво, когда к нам во двор пожаловала бабка Фрося. Была она сердита и изрядно взъерошена, но боевой пыл не растеряла. С нею была группа поддержки – ещё три очевидно крайне заинтересованные бабки разной степени изношенности. Они во двор войти постеснялись, остались на улице, где принялись активно лузгать семечки и обсуждать последние новости. Я подослал Еноха подслушать, а сам старался поменьше отсвечивать, чтобы не припрягли к какой-нибудь работе. Уж очень мне хотелось пойти тоже со всеми к Сомовым и посмотреть на нечистую силу, с которой якшается этот Лазарь (после того, как я увидел Еноха и начал общаться с ним, в существовании нечистой силы я даже не сомневался).

Агитбригадовцы уже давно проснулись, собрались, но сегодня не репетировали, так точили лясы и сплетничали. Гудков сразу позвал к себе Зубатова, Караулова и Нюру Рыжову и они там совещались уже добрых полчаса (это по ощущениям, часов у Генки не было, приходилось уповать на свой биологический хронометр. Кстати, надо будет этим вопросом заняться в ближайшей перспективе).

– Что там в селе творится? – первая не выдержала Люся и задала этот вопрос бабке Фросе, открыв Ниагарский водопад информации и эмоций.

– Да какая-то гадость, понимаешь ли, ночью понадписывала непотребства у всех на заборе! – возмутилась бабка Фрося и аж руками всплеснула от избытка чувств.

– А не нашли кто это? – спросил Жоржик.

– Да как же его найдешь⁈ – горячо запричитала бабка Фрося, – оно, гадина такая, ведро из-под вапна мне под окно забросило. Теперь Матрёниха и Ксенька Рябая на меня думают! Уже всем наговорили! А я невиноватая, как боженька наш на небесах! Всю ночь спала аки агнец. Мои все могут подтвердить…

Она долго возмущалась, подозревала и обличала недалёких, но коварных и злокозненных Матрёниху и Ксеньку, и вконец так задолбала всех, что народ торопливо рассосался. Одна лишь Люся не успела сбежать и теперь вынуждена была стоять и слушать этот бабский трёп.

Наконец, из дома вышли Гудков и остальные. Люся с облегчением вздохнула.

– Ну что, бабушка! – весело сказал Гудков, – идём к этим вашим ретроградам? Будем искоренять мракобесие!

– Идём, сыночка, как есть идём, – залебезила вредная бабка.

– Тогда сделаем так, – обернулся Гудков к нам, – девушки пусть повяжут красные платки, парни надевают красные повязки на рукава. Виктор, ты понесешь флаг.

– Хорошо, – деловито кивнул Зубатов, – но, может, еще пару транспарантов взять?

– Да нет, давайте не будем превращать культпросветное мероприятие в цирк, – покачал головой Гудков.

– Но постом под транспарантами можно будет прочитать небольшую лекцию о шантажных практиках духовенства, – не согласился Зубатов, – у меня как раз тезисно набросано о подделке чуда святого Януария. И есть сатирические стихи с разоблачением Страшного суда.

Бабка Фрося испуганно икнула и торопливо перекрестилась.

– А давай, – усмехнулся Гудков, глядя на реакцию старухи, – возьмите один-два транспоранта, парни понесут.

Жоржик и Клава пошли к фургону с реквизитом, за ними заторопился Зубатов со своими советами.

– Так, дальше… – Гудков обвёл глазами оставшихся агитбригадовцев, – Капустин, ты останешься тут, если пойдёт дождь, перетащишь декорации под навес.А то краска потечёт.

Меня такая перспектива не устраивала совершенно, уж очень охота была посмотреть призраков.

– Но Макар, – сказал я, – я же должен увидеть, как вы искореняете мракобесие! Мы в нашей школе тоже хотим потом бригаду безбожников сделать. Ребята попросили меня посмотреть, чтобы потом сделать также.

– Опыт перенимать будешь? – одобрительно кивнул Гудков, – ладно, убедил, перетащите с Жоржиком тогда прямо сейчас всё под навес и можешь идти с нами. Только не мешайся под ногами.

– Есть! – салютнул я, так как делали воспитанники в школе имени 5-го декабря.

Мы вышли в село торжественной делегаций, как на параде. Впереди широко шагали Гудков с Зубатовым, под развевающимся красным стягом, который доводил до истерики всех местных собак. За ними семенила бабка Фрося.

В следующей шеренге шли Жоржик, Гришка, Зёзик и я. Мы попарно несли два транспаранта.

На одном было написано:

Борьба против религии – борьба за социализм!

А на втором, кратко и лаконично:

Религия – яд!

Замыкали шествие Нюра, Люся и Клара в красных косынках. За ними, тяжело переваливаясь, словно утки, семенили три бабки из группы поддержки.

Настроение у всех было боевое, решительное и приподнятое.

Ах, да, забыл сказать, что с нами был еще один член делегации безбожников – рядом со мной мерцал Енох. Он уговорил меня прихватить доску с собой, и, соответственно, увязался следом.

До нужного двора было примерно минут пятнадцать ходу, и Нюра затянула комсомольскую песню, которую все дружно подхватили. Я слов не знал, поэтому, чтобы не выбиваться из коллектива, просто открывал и закрывал рот.

Вот так мы и шагали по селу и пели, под свирепый аккомпанемент собачьего лая.

– Похоже на отряд Святой Инквизиции, – задумчиво прокомментировал Енох.

Я ему не ответил. Во-первых, потому что для агитбригадовцев было бы странно, если бы я вдруг начал разговаривать сам с собой, во-вторых, я инквизиции не видел, а в-третьих, в чём-то он был прав.

Вскоре мы дошли до нужного двора и остановились перед добротными воротами, выкрашенными синей краской (мои ночные художества уже были аккуратно затёрты, как, впрочем, и у всех по селу).

– Вот здеся и живёт Герасим Сомов, – удовлетворённо сообщила всем баба Фрося и глаза её полыхнули злорадством.

Гудков открыл калитку и первым шагнул во двор.

Остальные гуськом последовали за ним. Бабка Фрося и группа поддержки остались снаружи. К ним начали уже подтягиваться другие заинтересованные селяне.

Дом Сомова был не чета бабкифросиному – высокий, просторный, вытянутый, с мезонином и резными ставнями. На улицу выходило аж семь окон. А на мезонине было ещё три окна. Видно было, что хозяином Сомов был крепким, справным. В эти смутные времена, как я помнил, таких называли кулаками. Непонятно, как его ещё не раскулачили. Хотя, может, это чуть позже должно произойти – в истории я не особо силён.

– Герасим, выходи! – заверещала бабка Фрося, вытягивая шею, как гусыня во двор. – К тебе комсомол пришёл! Отворяй ворота!

– Хозяин! – и себе окликнул Гудков, видимо не желая отдавать инициативу.

Дверь дома распахнулась и на пороге показался всклокоченный хозяин. Судя по добротной опрятной одежде, это был сам Герасим Сомов.

– Добрый день, – обстоятельно поздоровался он и степенно сошел к нам во двор с высокого крыльца. – Вы ко мне, товарищи? Что случилось?

– Они пришли нечисть искоренять! – не своим голосом заверещала из-за забора бабка Фрося, заглядывая во двор. – Зови своего Лазаря, будем его по-народному судить! И бесов изгонять!

– Ага, всё ясно, – усмехнулся в окладистую бороду Сомов, – не удержалась-таки, змеюка подколодная.

Был он ещё не стар, примерно моего возраста в моем мире. Но запущенная борода, всклокоченные волосы и домотканая, хоть и добротная одежда добавляли ему значительное количество лет. Так-то он, может, и вообще молодым был. В это время люди быстро старели. Особенно в деревнях.

– Попрошу не хулить! От змеюки слышу! Старый хрен! – выкрикнула бабка Фрося и торопливо спряталась за спинами группы поддержки.

– Здравствуйте, товарищ Сомов, – в тон ему ответил Гудков. – До нас тут дошли сведенья, что ваш помощник, некий Лазарь, распространяет по селу суеверия, пугает мирных крестьян, провоцирует всю эту ересь. Люди решили, что он знается с нечистой силой. Мы, как безбожники Агитбригады «Литмонтаж» и передовые представители культурно-просветительского фронта, решительно протестуем против такого мракобесия!

– Да Господь с вами! – перекрестился Сомов, – какая нечистая сила? Какое мракобесие? Да я с роду никогда такого бы у себя не потерпел! Ещё мой дед, Пантелеймон, на нашу церковь деньги давал…

Он осёкся, наткнувшись на скептически-воинственные взгляды агитбригадовцев и уже не так воодушевлённо закончил:

– В общем, брехня это всё, товарищи! Злобные наветы подлой старухи!

– А вот мы и пришли в этом убедиться! – воскликнула Нюра звонким голосом.

– Сам ты подлюка и негодяй! – выкрикнула бабка Фрося и спряталась за забором.

– Ну что ж, смотрите сами, товарищи, убеждайтесь! – развёл руками Сомов, проигнорировав наезд коварной старушонки. – Если найдёте нечисть, тогда и ответ держать буду.

– Нечисти не существует, – убедительным голосом сказал ему Зубатов, – нет ни бесов, ни бога, ни ангелов. Попы вас обманывают, чтобы вы деньги им несли…

Он затянул нудную лекцию, минут на десять. Сомов стоял, слушал, не перебивая. Но видно было, что ему явно не по себе.

– А где это ваш Лазарь прячется⁈ – продолжила не своим голосом подстрекать бабка Фрося, – пусть к людям выйдет и ответ держит, как эта хлипкая Пеструшка ажно по два ведра молока даёт! Никогда такого на селе не было! А тут по два ведра!

– И репа! – поддакнула ещё какая-то старушка из подтанцовки.

– И капуста! – включилась ещё одна.

В результате они подняли такой гвалт, что Гудкову пришлось на них прикрикнуть, чтобы соблюдали тишину и не мешали расследованию.

– Действительно, лучше позвать вашего работника, – сказал Гудков хозяину, – где он там?

– Любка! – крикнул Сомов, кому-то в доме, – а сбегай-ка на леваду, кликни там Лазаря. Скажи пусть бегом сюда идет!

Из дома выскочила мелкая девчушка в платочке, румяная, с юркими глазёнками:

Сверкнув любопытным взглядом, она рванула куда-то вниз, по меже огорода, к речушке, только домотканый подол мелькнул.

Не успел Зубатов прочитать всем лекцию о подделках мощей святых, как пришел Лазарь. Был это парень, примерно лет двадцати – двадцати пяти. Белобрысый, заросший, загорелый до черноты, он подошел и белозубо улыбнулся:

– Здравствуйте, товарищи! – просто сказал он.

– Вот, жители села обвиняют вас в использовании нечистой силы, – ответил Гудков. – Зачем же вы, товарищ, сеете сомнения и вводите в заблуждение селян? Разве вы не знаете, что бесов не существует?

– Знаю, – кивнул Лазарь, – и бога тоже не существует. Я и не спорю. Объясните мне, что я должен сейчас доказать?

– Говорят, вы батрак у Сомова? – влез с прямым вопросом «в лоб» Зубатов.

– Да о чём речь, товарищи! – рассмеялся Лазарь, – Меня зовут Лазарь Максимушкин. И я здесь на агрономической практике. Специально попросился к товарищу Сомову, он хорошо сельское хозяйство знает, особенно земледелие, так я опыт перенимать приехал. Я скоро заканчиваю аграрный институт, и мы будем здесь колхоз организовывать. А товарищ Сомов передовик по этой части. В журнале «Почвоведение» у него даже статья вышла о системе известкования кислых почв!

– Ты тут зубы комсомольцам не заговаривай! Откуда у вас такой урожай капусты⁈ – заверещала из-за забора бабка Фрося, стараясь и докричаться, и чтобы её не было видно, – у всех на селе мушка сожрала. А у Сомовых – нет! И репа! Не иначе с бесами договор подписал!

– Вот ещё! Никаких чудес здесь нету, – скептически пожал плечами Лазарь. – Я дихлор-дифенил-трихлор-метил-метан использовал. Вот и не стало вредителей. Только не мушка это, а капустная совка, моль и белянка. У них сроки размножения разные. А селяне народными средствами обходятся, вы бы видели, товарищи – золой и хозяйственным мылом! Сами понимаете, что вредителям на мыло чихать.

– А Пеструшка как же⁈ – опять крикнула старуха, но уже не так убедительно.

– Так у коровы этой был мастит и, как результат – сужение каналов вымени, – вздохнул Лазарь, – я подлечил и сразу удои повысились. При всем уважении, Герасим Иванович, агроном, конечно, первоклассный, но вот с зоотехническим уклоном ещё работать и работать надо.

– Не спорю, – чинно кивнул Сомов, – премного за Пеструшку благодарен.