Текст книги "Вслепую (СИ)"

Автор книги: ViolletSnow

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)

– Прости меня, – едва слышно говорит Элис. – Не стоило позволять тебе видеть тот ужас. Но я так боялась потерять твое доверие, что не подумала, как легко можно разрушить этим неподготовленного человека.

Он медленно подходит, берет её за руку, и сердце, истосковавшееся по нему, замирает, будто Элис одна из тех тентакул – страшно шипастых снаружи, но втягивающих колючки в его присутствии. Как же давно она не ощущала свою ладонь в его, как давно не погружалась в его мир, овеянный древесными нотками.

– Буду честен, это почти случилось, – обычно ровный голос Оминиса надламывается, переходит на шепот с налетом хрипотцы. – Я был настолько раздавлен, разломлен, что не мог ни есть, ни спать первые два дня. Ты была права, это страшнее непростительных, во много раз. Настолько, что я даже не хотел существовать в мире, где есть то, что ты мне показала.

Его пальцы и сейчас немного дрожат, и Элис переплетает их со своими, отдает свое тепло. Она бы пожертвовала каждую частичку и всю свою сокрушительную магию в придачу, чтобы успокоить его. Если бы она только знала, что её воспоминания выжгут его душу сильнее Круцио…

– Но я не жалею, что увидел войну. Без этого я бы никогда не узнал, сколько ты от меня прячешь. Никогда бы не осознал ту колоссальную разницу между нами: в то время, как я просил тебя забрать мои страдания, желая забыть о них, ты, наоборот, хотела их сохранить. Чтобы помнить. Когда я понял всю глубину этой боли, решил, что не имею права оставлять тебя наедине с ней. Что должен что-то сделать.

– Ох, Оминис, ты… не обязан мне, – ей хочется спрятаться в ладонях, но он держит их крепко.

– Еще как обязан. Ведь это ты научила меня – слепца, выращенного в гадюшнике – сражаться, быть сильным, а я… и впрямь не прилагал достаточно усилий, чтобы дать то, что действительно для тебя важно.

То, что имело значимость пару недель назад, теперь кажется лишь мороком, затуманивающим рассудок. Оглядываясь вокруг, Элис впервые понимает, что готова отказаться от навязчивой идеи овладеть древней магией, от бесплодных попыток обратить зло во благо. Оминис сполна доказал ей существование иных путей. Она скажет ему об этом, прямо сейчас…

– Я нашел его, Элис, – говорит он внезапно, и её невысказанное признание виснет в воздухе, – нашел для тебя… портрет Рэкхема.

Похоже на резкий удар, на Бомбарду, неожиданно брошенную под ноги, и мысли, без того перескакивающие одна на другую, путаются окончательно. Трудно поверить, что цель – такая недостижимая, как бы Элис ни старалась – вдруг лежит на ладони. На его ладони. Язык путается не хуже мыслей, с трудом выдавая дурацкие вопросы о том, как Оминис это сделал. Он отвечает ей, взахлеб и охотно, о том, как по крупицам собирал информацию о живописи шестнадцатого века, о том, как подключил связи Мраксов, как наконец нашел коллекционера и умолял позволить побеседовать с картиной.

– Он не согласился продать его, да и не думаю, что я бы осмелился просить такие деньги у отца, но мне удалось поговорить с портретом, узнать в чем твоя проблема.

– Ты говорил с ним… обо мне? – звучит как отдаленно-призрачный сон, который она не в силах удержать, но так хочет в него верить.

– Прости, что без тебя, но я хотел убедиться, что Рэкхем не ложная надежда, и на самом деле может помочь. Он поведал многое. Куда больше, чем смогли вместить мои записи. Но главное, рассказал, как научить тебя. Мы можем поехать к нему снова, если скажешь, но прошу, позволь сначала показать все, что я узнал.

– Когда…? – едва выдыхает Элис, теряя почву под ногами.

– На следующих выходных. Отвезу тебя в одно удивительное место, где есть всё: много природного материала, много пространства и достаточно древней магии, чтобы ты могла сотворить, что пожелаешь.

– Оминис, – голос вдруг перестает слушаться, а глаза начинают предательски щипать.

Ей стоит молить о прощении, ведь она едва не искалечила, не перемолола его в пыль окончательно. Разве она имеет право после такого принять этот дар?

– Я едва не убила тебя своими воспоминаниями…

Первые слезы текут горячими каплями, жгут глаза. Элис не в силах остановить этот внезапный порыв, будто что-то внутри резко лопнуло, обнажив неприкрытую ничем сердцевину. Спрятанная боль вдруг выпирает острыми иглами, ломает ребра изнутри, рвет кожу, заставляя кровоточить и без того незаживающие раны. Сколько раз она забивалась в угол, съедаемая сожалением о случившемся, исчезала в тенях, растворялась, представляя что не существует вовсе – беззвучно, без истерик. Даже когда погиб Фиг. Так почему сейчас, в ту минуту, когда она должна благодарить Оминиса, когда должна радоваться маленькому проблеску надежды, эти эмоции вдруг берут верх над всем остальным? Она пытается опуститься прямо на холодный пол, слиться с шершавыми камнями, но Оминис не позволяет. Удерживает, прижимая к себе по-особенному нежно, с волнующим трепетом, как израненную птицу, которую еще можно спасти. Целует каждую слезинку, собирает их как драгоценности.

– Пожалуйста, не плачь, – слова и змеиное шипение сливаются воедино, пока он покрывает её лицо и шею поцелуями. – Ты не знаешь, как я рад, что смог увидеть тебя… настоящую.

От этих слов внутри снова все рвется, растекается болезненными кровоподтеками, рассыпается режущими плоть осколками. Будто она наконец осмелилась признать боль как нечто действительно существующее, позволила ей выползти из своих многочисленных убежищ, выплеснуться наружу.

– Настоящую? – давится она отчаяньем. – Такой ты хотел меня видеть? Истекающей кровью, сломленной, со шрамами, что уже не залечить?

– Да, ведь кое-что во мне уже не изменится, – он обнимает её еще сильней – змей, ставший вдруг с ней единым целым – и с каждым его последующим словом все вокруг становится таким несущественным, незначительным. – Я принимаю тебя всю, без остатка, полностью. Той, кем ты была, и той, кто ты сейчас. Колючей, изломанной, мне все равно. Потому что люблю тебя… любой.

========== Только для него ==========

Комментарий к Только для него

Ну что ж… вот и обещанные недостающие теги и рейтинг, хотя мне он больше видится R. Надеюсь, никто не против, что конец у главы пройдет без происшествий. Пусть котики насладятся.

Подтаявший снег внезапно проваливается хрупкой корочкой, отчего Элис едва не падает. Оминис удерживает её за руку и улыбается, он уже давно привык к подобному.

– В этом нет ничего забавного, – ворчит Элис, выдыхая облачко пара и все еще поражаясь, как он – лишенный зрения – никогда не спотыкается даже в столь гористой местности.

– Моя улыбка не относится к твоей неуклюжести. Просто я сегодня особенно счастлив. А ты сосредоточься, иначе и к ужину не закончим.

Он обхватывает её ладонь с палочкой и наклоняется над ухом, заставляя позабыть и про учебу, и про древнюю магию. Сегодня они упражняются с самого утра, но Элис слишком взволнована, чтобы думать хоть о чем-то кроме его пленительных улыбок и легких касаний. Место, куда привез её Оминис – заброшенный дом его покойной тетушки – и впрямь полно древней магии, вокруг десятки руин и еще больше совершенно разного материала: камней, воды, коряг и сбросивших листву кустарников. Элис уже испробовала на части из них свое волшебство. Пока безрезультатно.

– Расскажи-ка мне, что ты делаешь? – просит Оминис. – У меня чувство, что ты меня вообще не слушаешь.

На самом деле слушает. Его дыхание. Его негромкое цоканье языком. Его смех. Что-то о том, как нужно направлять энергию.

– Я направляю волшебство внутрь, – послушно отвечает она, зная, как он самоотверженно старается помочь, – потом пытаюсь придать ему форму.

– А как именно направляешь? Рэкхем сказал, что древняя магия в разных руках ведет себя по-разному. Исидора в основном использовала палочку, Персиваль мог направлять ее точечно. Твоя может работать иначе. Например, – он чуть медлит, – так, как ты убиваешь врагов.

– Бессмыслица, – неприятно ежится Элис не то от холода, не то от воспоминаний, – я же видела, как они плели её.

Они вместе смотрели это воспоминание, там Исидора закручивала магию нитями, словно переплетала с объектом, формируя из него нечто новое. По крайней мере, так казалось. Но когда Элис пытается сделать то же самое, камни лишь трескаются, а коряги рассыпаются в щепки.

– Не забывай, для них это было естественно. Но ты не пользовалась палочкой до пятого курса, ты привыкла выпускать её из рук. Так почему бы не попробовать?

Элис снова ворчит что-то о нецелесообразности, но бросает сгусток в ближайший валун. Древнее серебро проникает внутрь, расплывается, но стоит только подумать о форме, как камень расходится трещинами, крошится от усилий.

– Мне кажется, – говорит Оминис, пытаясь унять поднимающуюся злость Элис, – ты слишком рано начинаешь придавать ей форму. Рэкхем говорил, что магия как поток, нужно позволить ему заполнить пространство, и тогда она не станет противиться. Ты слишком усердствуешь, пытаясь заставить её действовать так, как ей не свойственно.

– Ах, значит, я слишком усердствую? – руки уже вконец окоченели на морозе, и продолжать она не хочет. – Я попробую в последний раз на сегодня. До заката два часа, я замерзла и хочу есть. Так что, если не получится…

– Элис, – Оминис снова наклоняется к уху, обнимает за плечи, – все получится. Даже если не сегодня. Попробуй направить силу не в камни, а… скажем, во что-то более податливое.

Он уже говорил, что материалы тоже могут быть более или менее подвержены древнему волшебству. Что кому-то проще влиять на живые объекты, а кому-то на твердую породу. Но Элис и впрямь вымотана неудачами, зимним холодом и, к тому же, расстроена. Оминис хоть и не подает виду, но явно ожидал не такого результата. Магии в пальцах еще много, и если она и впрямь хочет закончить на сегодня, нужно избавиться от нее. Она швыряет поток не в отдельно стоящие камни, а прямо в землю, позволяет ей растечься, заструиться под широкими валунами и корешками, засветиться под снегом и напитать жухлую траву под ним. Отпускает от себя, выплескивает. А затем… вдруг чувствует, как серебряные нити начинают отзываться, тянуться снова к пальцам, замирая в ожидании. Сила все еще льётся из нее, но продолжается там под землей, ждет решений, и Элис направляет её, плетет мысленные узоры.

Первое, чего она хочет, согреться, и снег моментально тает, впитываясь в почву, а трава поднимается, колосится серебром, пробивается поверх тонкими стеблями с мелкими лиловыми цветами. Они стелются по земле, окутывают словно сиреневым туманом, расползаются на много метров вокруг. Оживают кустарники, распускаясь иссиня-темными соцветиями, наливаются голубоватыми ягодами. Меняются даже камни, так упорно сопротивляющиеся все это время – самые крупные покрываются душистым мхом, средние становятся чем-то резным, превращаясь в светильники или загадочные скульптуры, мелкие теперь имеют иные текстуру и форму, подстраиваясь под новый мир. Элис понимает, что может менять и дальше, преобразовывать во что-то еще более удивительное: превращать коряги в резные арки, увитые плющом, выращивать загадочные деревья прямо из земли, но попробовав лишь немного, останавливается, не желая портить естественную гармонию навязанной сложностью.

– Оминис… кажется, получилось, – она бросается к нему, окрыленная этой победой, – совместной с ним – обнимает за шею, не в силах выразить всю глубину нахлынувшей радости.

Внутри все поет, и Элис хочет кружиться от ударившей в голову эйфории, целовать Оминиса, делиться с ним этим прекрасным чувством.

– Должно быть, это красиво, исходя из твоего дыхания, – улыбается он. – Запомнишь для меня, чтобы потом показать?

– Каждый миг, – говорит Элис, чувствуя себя в его объятиях самой счастливой на свете.

***

Брошенный пять лет назад дом тети Ноктуа совершенно не похож на жилище одной из Мраксов. Скрытый от лишних глаз, чтобы случайно не нашли маглы, простой, без изысков, в нем есть только самое необходимое, а единственным излишеством является маленькая оранжерея, увы, теперь заросшая и высохшая. Оминис не раз извинился за запустение, однако, вдвоем с помощью нескольких заклинаний они смогли привести эту скромную обитель в более подобающий вид. В камине приятно потрескивает огонь, но оставаться здесь, когда Оминис снаружи, совершенно не хочется, и наскоро поправив складки платья перед зеркалом, Элис выходит на морозный воздух.

Она выпускает кусочек древнего волшебства на волю, чтобы продлить дорожку из травы до самого порога – идти босиком по снегу все же холодно – и ступает в серебряное море. Это так странно, видеть вокруг белые пики и укрытые изморосью кустарники, но ощущать под ногами теплую землю. Капли росы касаются щиколоток, пока она идет сквозь мерцающую в последних лучах траву, а нежно-лиловые цветы цепляются за юбку, тянутся вослед, словно желая стать частью её нового наряда.

Цвета зимних сумерек – в тон нынешнему времени года – это платье не для балов, не для представления перед чужими взглядами, не способ заявить о себе. Оттенок не важен для Оминиса, и Элис постаралась наполнить его более значимыми элементами: мелкими камнями – прохладными и гладкими, шелестом складок, тонким звоном металлических колечек в украшениях. Легкая ткань на ощупь как цветочные лепестки – бархатисто-приятная, сотканная из запахов ранней весны, смешанных с её собственными: черной смородины и ежевичных листьев. Плечи и шея нарочно оставлены открытыми, как и часть спины – нет нужды соблюдать перед кем-то приличия.

Это платье только для него. Для него одного.

– Ты здесь уже целый час, – она подходит к Оминису, перебирающему в руках маленькие ягодки, встает на цыпочки, обнимает и целует в шею чуть пониже уха – его излюбленное место.

– Мне нравится изучать детали, – он бережно проводит по траве, по тонким цветам. – Их так много, и в каждом твое дыхание.

– Теперь это всё твое.

– Ох, Элис. Жаль, что как младший из Мраксов, я вряд ли смогу претендовать даже на это полуразрушенное строение и поляну вокруг. Но я помечтаю.

Элис полагает, что он ошибается, отец не оставит его без наследства. Но заводить об этом разговор вовсе не хочется. К тому же, сегодня Оминиса ждет нечто ценнее, чем покосившийся от старости дом. Чуть помедлив, она вдруг обнимает его снова, в этот раз со всем трепетом, на который способна, прижимается всем телом.

– Оминис… я…

«Хочу принадлежать тебе», – не договаривает Элис, зная, что он поймет её и без этого. Без пылких признаний, без лишних слов. Только он один в силах это сделать: уловить едва заметное волнение в голосе, прерывистое дыхание, гулкий стук сердца. И он замирает, догадываясь о вложенном в простое объятие смысле, читает между строк как всегда это делал. Никаких вопросов – Элис готова боготворить его за это качество – только выдыхает особенно горячо, а затем целует в губы с исключительной нежностью, притягивает к себе, скользит руками по легкой ткани, под которой нет ничего. От одного этого касания Элис готова задохнуться, она сминает его губы, тянется к рубашке, порывисто расстегивая верхние пуговицы, но Оминис легко перехватывает её запястья, останавливает.

– Тише, не торопись. Мы должны насладиться сполна этим моментом. А я ведь даже не «распробовал» твое платье.

Он улыбается так, как только он один и может – соблазнительно-сладко, маняще – вновь тянет ладони к ткани, изучает каждую мелочь, как несколько минут назад это делал с её творениями, и Элис трепещет под его пальцами словно цветок от весеннего ветра. Проводя по краю вышивки из полупрозрачных камней, Оминис вдруг опускается перед ней на колени, скользит руками под складки платья, по ногам, проводит от щиколоток до самых бедер, заставляя вздрагивать от накатившего смущения. Приподнимает ткань до половины и покрывает поцелуями колени, взлетает выше, но останавливается, чувствуя её скованность, и возвращается к верху платья.

Пока он приникает губами к шее, Элис снова позволяет себе коснуться его рубашки, пуговицы легко поддаются и когда белая ткань падает на землю, настает её очередь замереть. В книгах – единственном источнике знаний Элис о плотской любви – мужчины часто восторгались женскими формами, но разве нельзя делать того же в обратную сторону? Для нее Оминис по-настоящему прекрасен: бледной кожей, нетронутой ни жарой, ни шрамами, сияющей в отблесках серебристой травы, пьянящим запахом, что горит еще острее на обнаженном теле. В его волосах запутались последние блики догорающих сумерек – подернутое дымкой солнце, отраженное в ледяном озере. Оминис и сам как конец зимы: еще морозной, но пропускающей сквозь снег первые цветы.

Он находит пальцами ленты на спине, осторожно распускает их, и тогда платье, не сдерживаемое больше ничем, тихим шелестом ниспадает в траву, оставляя Элис полностью обнаженной. Ей нечего стесняться, Оминис не видит её в привычном смысле, но для него она обнажена куда больше, распахнута как книга, он читает её тело иначе, будто перелистывает страницы, перебирает струны души. Чуть подталкивая Оминиса в грудь, она перешагивает изящную ткань и оказывается в таком долгожданном плену его рук.

– Ты так восхитительна, – шепчет он, исследуя каждый изгиб тела, проводя по линиям бедер и округлостям груди, касаясь прохладными пальцами её сосков, отчего Элис забывает как дышать.

Голова кружится от его прикосновений, от теплого дыхания на коже, от энергии разливающейся снизу. Оголенная спина горит под тонкими пальцами, но горит и сам Оминис, плавится под её осторожными поцелуями, вздрагивает, но сдерживает себя. Его шелковистая кожа околдовывающе-притягательна, Элис водит по ней носом, приоткрывает губы, едва сдерживая желание попробовать её на вкус. В конце концов, не находя ни единой причины отказывать себе в удовольствии, она касается кончиком языка сначала его уха, а затем скользит по шее, чувствуя, как сильнее забилась на ней жилка.

– Элис…

Её имя, сказанное со сдавленным придыханием, щекочет слух, заставляет улыбнуться и продолжать, направить ладонь вниз по его груди, по животу, добраться до единственной одежды оставшейся на них обоих. Он снова выдыхает её имя, еще более рвано, но руку не убирает, позволяя водить поверх натянутой ткани, а затем и вовсе избавить от этой напасти. Элис не отдергивает пальцы, даже когда касается его плоти внизу. Смущение уже ни к чему, а книги сестры – хоть где-то оказавшейся полезной – дали достаточно информации, чтобы не краснеть в самый ответственный момент. Однако даже её неумелые на первый взгляд ласки, заставляют Оминиса едва ли не молить о пощаде. Он осторожно убирает её руки и тянет в траву – высокая и мягкая, она и впрямь похожа на постель – изысканное ложе среди цветов и ягод, предназначенное лишь для них.

Отдышавшись, Оминис вновь становится нарочито нетороплив, осыпает поцелуями, втягивает её запах: впервые он так явственно ощущается наряду с его собственным, смешивается с ним. Неспешно исследует каждый кусочек её тела, приникает к коже все теснее. Нетерпение захлестывает быстро, трепещет внутри, вырывается все более несдержанными вдохами и нестерпимым желанием. Но, противореча всем бумажным романам, Оминис вовсе не разводит её ноги в стороны, наоборот, теснее сдвигает их, накрывает собой её тело, струится поверх как настоящий змей. Поцелуи – все более жаркие, настойчивые – пылают на коже, отдают приятным топлением и все более беспокойной жаждой чего-то большего. Когда кажется, что она сейчас не выдержит, он проскальзывает между сведенных ног в заветную узость, заставляя тихо вскрикнуть. Останавливается, замирает в беспокойном ожидании.

– Тебе… больно? – испуганный голос вызывает большее волнение, чем едва заметная тяжесть внизу.

– Нет… почти нет, – говорит она, слегка двигаясь под ним, не желая, чтобы он прекращал.

Шелестящие слова – умиротворяющие, как и всегда, сказанные так вовремя – проникают в самое ухо, и тело, секунду назад напряженное от боли, расслабляется, впускает Оминиса в себя. Становится податливым, подстраивается под него, готовое выгибаться навстречу. Он сплетается с ней по-змеиному близко, сильнее прижимает к траве, медленно скользит внутри, ищет в полумраке её губы. Течет и двигается как древнее волшебство, пульсирует неоспоримой силой, которая накатывает приятными волнами. И Элис позволяет себе потерять голову, утонуть в его бархатной власти, абсолютной и безоговорочной, в его вкрадчивом шепоте, сладостных стонах и змеиных ласках.

Окружающий мир – тот, что вне их пространства, заполненного серебром и зеленью – окончательно смазывается, плывет, растворяясь в тихом шипении Оминиса, пока Элис сжимается вокруг него. Единение уже давно связало их, ширилось с каждой раскрытой тайной друг перед другом, но в этот момент затопило собой окончательно.

Туман полудремы приходит неожиданно, поспешно укутывает в покрывала приятной усталости. Оминис выпускает Элис из своих объятий, ложится рядом, но тут же льнет, ищет её ладонь, чтобы переплести со своей. Окончательно догоревшие сумерки, уступают место густеющему мраку, но все это едва заметно из-за листьев, укрывших их со всех сторон. Отблески травы отражаются от их все еще разгоряченных тел, словно сияют маленькими звездами, и Элис думает, что согласилась бы провести так вечность – только они вдвоем, посреди мягких бликов и цветов. В окружении магии, которую они сплели вместе.

========== Персиковый дом ==========

Комментарий к Персиковый дом

Знаю, что в этот раз вам пришлось ждать довольно долго. Простите, я морально умерла после той главы.

Эстетика к прошлой части – https://vk.com/violletworld?w=wall-127222944_136

Персиковая бумага неприятно шуршит в руках, впивается в кожу, будто пропитанная мельчайшими осколками стекла. Всего несколько строк, переворачивающих мир с ног на голову. Отец ждет её на пасхальных каникулах. Ждет… чтобы она ознакомилась с брачным контрактом. На днях ей исполнилось семнадцать, и, вероятно, подарок в виде будущего мужа он считает достаточно привлекательным. Элис со злобой бросает столовые приборы на тарелку, резко вскакивает, не замечая, как подходит Оминис.

– Что такое? – удивленно спрашивает он.

– Позавтракай без меня, мне надо пройтись.

Она почти выбегает из Главного зала, хлопая тяжелыми дверьми, мнет письмо, режет до крови пальцы его острыми краями. Песочные часы в холле будто издеваются над ней самим существованием времени. Всего два месяца спокойствия, два месяца почти безмятежного счастья, за которые она успела остыть в своей ненависти: к отцу, к семье, к прежней жизни. Да она вообще попросту забыла о них. И как теперь она должна сказать обо всем Оминису?

– Элис, постой, – он нагоняет её почти на спуске к Черному озеру – на лодочной станции будничным утром никого не бывает – перескакивает ступеньки, и она решает подождать его: лестница достаточна крутая, чтобы свалиться с нее даже зрячему.

– Мы же договорились, что будем решать всё вместе. Что ты не будешь скрывать от меня что-то, как бы больно это ни было.

Вместо ответа она молча протягивает письмо, пусть прочтет.

– И что? – он проводит палочкой по строкам и как-то спокойно сворачивает и без того помятую бумагу.

– Действительно, что? – отчаянье в голосе сдержать не удается. – Что мы будем делать дальше, Оминис? Сегодня письмо прислал мой отец, завтра такое же получишь ты. Мы не сможем вечно игнорировать их.

– Ну во-первых, – Оминис берет её ладонь в свою и тянет вниз по лестнице, – мой отец сейчас слишком занят новой женитьбой Ксантиса, а затем есть еще Марволо. Я его буду интересовать в последнюю очередь. Во-вторых, будем решать проблемы постепенно. И для начала нужно спросить, чего хочешь ты?

Он останавливается на одной из площадок, с которых открывается невероятный вид на озеро, притягивает к себе, обнимая сосновым лесом, можжевеловой сладостью и своей уверенностью. В этот момент хочется только свистнуть Крыланну, взмыть в небо вместе с Оминисом и улететь далеко-далеко. Чтобы не было никаких Морганов и Мраксов, лишь они вдвоем, не скованные бессмысленными обязательствами своих семей. Она желает быть только с ним. Так сильно, что могла бы навсегда вычеркнуть всю прошлую жизнь, но дело не только в этом. Отец – сам ни на что ни годный – мог проявить свое «могущество» только в одном: в подавлении Элис, и прежде она никогда не была достаточно сильна, чтобы возразить ему.

– Хочу выбирать сама, – говорит она твердо. – Что мне одевать, как колдовать и кого любить. Но отец ни за что не захочет слушать меня. Это не будет мирным способом, – Элис уверена, что и с мистером Мраксом выйдет так же, но сейчас и впрямь не время думать об этом. – Что бы ты сделал на моем месте?

– Предложил бы сбежать вместе со мной, – он улыбается, как если бы это было настоящей глупостью. – Прежний я именно так бы и поступил, ведь я уже пытался однажды. Бросить все и уехать туда, где нас никто не знает, начать новую жизнь, пусть и не ту, что мы привыкли вести. Но ты научила меня сражаться и защищать то, что дорого. Поэтому мы должны хотя бы попытаться. Заставить его послушать.

– Мы?

– Ты же не думаешь, что после всего, я смогу отпустить тебя одну к Морганам? – он легко проводит пальцами по её шее, осторожно целует. – Хочу быть рядом, когда ты снова встретишься с ним.

В руках Оминиса, вблизи огромного озера, чье безмятежное спокойствие сродни его собственному, Элис чувствует себя почти в безопасности. Некоторые раны ему и впрямь удалось залечить – терпением и нежностью, настойчивостью и чуткостью. Может, и отец её послушает? Она целует Оминиса в ответ, позволяя ненадолго отпустить все тревоги, подставить лицо прохладному ветру, полного запахов цветущей по берегам вишни и свежескошенной травы. Но тут же распахивает глаза, вспоминая, что завтрак прошел, и они здесь уже довольно давно.

– Оминис, мы опоздаем на занятия по трансфигурации, – Элис беспокойно оборачивается к замку, нависающему над ними.

– Правда? – он делает невинное лицо, будто даже не слышал о таком предмете, а потом озорно улыбается, притягивая её еще ближе. – Значит, придется миссис Уизли хоть раз в жизни отчитать нас за настоящий проступок.

***

Конечно же, мистер Морган зол. Элис читает его скрытую за мягкими полуулыбками агрессию с самого порога, когда его фигура показывается вслед за служанкой. Он оглядывает сначала её, а потом куда более тщательно Оминиса, о чьем визите она предупредила прямо перед приездом. Понимая, что он слепой, отец даже не пытается скрыть надменное выражение на лице. Он не знает, как себя вести, протянуть ли руку, кивнуть ли головой, вместо этого приветствует одними словами – сухими, как осенние листья. И все же не может позволить себе скандал незадолго до ужина, да еще и после того, как слышит фамилию неожиданного гостя. Просит слуг подготовить комнату. Все это сильно напоминает первый визит к Мраксам, только теперь они с Оминисом поменялись местами.

Элис не ступала в этот дом с самого лета, и теперь чувствует головокружение от навалившейся приторности, висящей в воздухе. В замке потомков Слизерина воздух густой и тяжелый, но среди широких комнат цвета пудры дышать и вовсе невозможно. Окна от самого пола пропускают закатный свет, затапливающий все вокруг, будто кричат, что им нечего скрывать. Вранье напоказ – углы здесь куда темнее, чем у Мраксов, только залиты персиковым сиропом, оштукатурены бежевым, украшены поддельным золотом и не менее поддельными улыбками.

Быстро поздоровавшись с матерью и сестрой, прибывшей со своим женихом, Элис спешит подняться наверх. Её старая комната после длительного отсутствия кажется совсем чужой – пустой клеткой, кукольным домиком, из которого она давно выросла. Порядок в ней настолько идеален, что Элис с трудом подавляет желание разбить вдребезги какую-нибудь вазу или зеркало. К великому облегчению, до ужина их никто не беспокоит. Впрочем с сестрой они никогда не ладили, а мать – блеклая тень, едва ли не сливающаяся с персиковыми обоями, – с самого детства, с того раза, когда в доме пришлось починить каждое стекло, избегает её.

Она не удивлена, какие места им с Оминисом уготованы, обеденный зал в фамильном поместье куда меньше, чем у Мраксов, но даже так ощутимо заметно расстояние между ними и семьей Морганов по другую сторону стола. Они приехали всего лишь поговорить, но Элис заранее чувствует – никакого разговора не будет: слишком они разные, слишком контрастные. Их противостояние очевидно даже в нарядах. Несмотря на ужин, отец и его будущий зять в светло-серых костюмах, а наряды сестры и матери – голубое и персиковое – будто нарочно похожи своей закрытостью, которые компенсируются легкомысленными рюшами и избыточными цветочными мотивами. Они с Оминисом, напротив, одеты в темное. Платье Элис – спелая ежевика с легким фиолетовым отливом – в этот раз намеренно строгое, подчеркнуто деловое, как и её настрой. Нет нужды в особом фасоне или украшениях, достаточно декольте и легкой серебряной вышивки по краям, делающей этот наряд именно вечерним. Трапеза проходит напряженно и тихо, в бессмысленную болтовню между друг другом Морганы их не пускают, слишком далеко, и как бы ни пытался Оминис успокоить Элис прикосновением прохладных пальцев, к концу ужина она вне себя от возмущения.

Пока жених сестры внезапно проявляет интерес к Оминису, отец застает Элис врасплох, хватает больно за руку и тянет в свой кабинет.

– Не хочешь объясниться передо мной? – хлопает он дверью и смотрит так, как смотрел всегда: как на зверька, который отказывается выполнять заданные команды.

– Объясниться? Ты ведешь себя оскорбительно. Это невежливо по отношению к гостю.

– Невежливо явиться вместе с ним накануне встречи с потенциальным женихом. Хорошо, что я смог убедить Пруэттов приехать на день позже. Вот, – он бросает на стол аккуратно сложенную бумагу с их фамильной печатью.

Так вот, кто прислал контракт. Элис с ужасом вспоминает спесивую рожу рыжего кретина Леандра. И её почти бросает в дрожь, когда она представляет это самодовольство, еще более расцветающее от новости, что она станет его невестой. Даже Уизли вместе со своей тетушкой не настолько противен.

– Чистокровная семья, достаток, ты не будешь ни в чем нуждаться, – отец говорит это с такой гордостью, словно сделал все возможное для её счастья.

– Ты решил, если мне исполнилось семнадцать, можно выставлять меня на торги? – впервые она разговаривает с ним таким тоном, понимая, что диалог здесь невозможен, никогда не был возможен.

– А ты решила, что приведя с собой слепого мальчишку, я изменю свое решение?

– Этот слепой мальчишка – Мракс.

– Вот именно. Думаешь, его папаша, этот высокомерный змей, отдаст его тебе? Не тешь себя надеждами, он скорее женит его на собственной дочери. Они так кичатся своей фамилией, что никогда не позволят кому-то чужому вступить в их семью. Особенно тебе, с твоим проклятыми способностями.