Текст книги "Вслепую (СИ)"

Автор книги: ViolletSnow

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 8 страниц)

– Ты долго, – говорит он и берет её под руку.

Они вовсе не собирались опаздывать, но если бы он знал, с каким трудом Элис уговорила себя переступить порог Крипты и выйти в новом платье. Она никогда не трусила перед настоящими опасностями, бросалась в бой и даже не дрогнула перед битвой с Ранроком, но когда двери в Большой зал распахиваются, сердце готово упасть в пятки. Глаза – первое, что она видит. Удивленные, смущенные, жадные, обращенные, в основном, к ней. Взглядов так много, что перехватывает дыхание.

– Они все… смотрят на меня, – как можно тише говорит она, подавляя в себе желание немедленно покинуть это место, чувствуя, как начинает уходить пол из-под ног.

– И правильно, – Оминис уверенно кладет ладонь поверх её руки. – Ты достойна, того, чтобы они именно так на тебя смотрели. Пора привыкнуть.

Его холодное спокойствие перетекает сквозь пальцы, и Элис – не нашедшая ни единого слова в ответ – позволяет вести себя куда-то в сторону, мимо танцующих, вдоль маленьких столов с напитками и замеревших от одного их вида групп студентов. А за ними густым шлейфом следует чужой шепот с привкусом зависти. Нацай, с некоторых пор научившаяся соблюдать личные границы, борется с порывом подойти, и Элис улыбается ей в благодарность за внезапную сдержанность. Амит, и без того восхищавшийся Элис, в этот раз, похоже, потерял дар речи. А Поппи сама машет ей издалека, и даже Сэллоу, вот уже пару недель как притворяющийся невидимкой, провожает их глазами неожиданно долго.

После всех цепляющихся будто дорожные колючки взглядов Элис наконец замечает, как удивительно сегодня внутри Большого зала. С темно-фиолетового потолка крупными хлопьями летит снег, а колонны украшены не традиционной рождественской омелой и леденцами, а полупрозрачными кристаллами. Эти же кристаллы – причудливые, фантастические – расставлены вокруг, их зеркальные грани отражают танцующих и приглушенный свет жаровен – сегодня он голубовато-белый, искрящийся, похожий на древнюю магию.

Ради приличий они с Оминисом должны поприветствовать хотя бы часть учителей и только потом приступать к танцам. Пройдя нескольких, они останавливаются перед профессором зельеварения и директором, так вовремя оказавшимися в одном месте.

– Вы сегодня великолепны, Элис, – пока Оминис занят разговором с мистером Блэком, Шарп чуть наклоняется к ней и тихо произносит: – Только будьте осторожнее, кажется, профессор Уизли слишком взбудоражена вашим видом и готова снять за него все пятьдесят баллов, что я начислил за зелье и доклад.

Элис оборачивается и действительно видит преподавателя трансфигурации, на всех парах спешащую к ним с крайне недовольным видом.

– Мисс Морган, это… – она резко останавливается, осуждающе оглядывает её с ног до головы.

«Возмутительно». Элис уверена, Уизли хочет сказать именно это, но не может позволить себе устроить скандал прямо на балу.

– Правда, замечательное платье, профессор? – говорит Элис таким невинным голосом, словно ни разу не получала выговоров о морали. – Отец Оминиса подарил, – а потом смотрит прямо на директора Блэка.

Блэк непонимающе хмурится, переводит взгляд на своего заместителя, отчего она спешит ретироваться, оставляя стойкое ощущение, что Элис ждет полугодовая отработка по всем предметам.

– Теперь я безумно хочу знать, что за платье преподнес тебе отец, раз эта ведьма так разъярилась, – говорит Оминис, когда они отходят подальше.

– Весьма нескромное. И вызывающе дорогое, – Элис оглаживает юбку, едва касается камней на корсете.

– Как и все, что он делает. Но не дай обмануть себя. Отец может производить хорошее впечатление, ровно до тех пор, пока ты не узнаешь, как он использует твои же желания во вред.

Чувство навязчивой тревоги колет где-то внутри, и Элис опасливо оглядывается. Замечает их с Оминисом отражение в кристаллах и не может не отметить, насколько хорошо они смотрятся вместе. Дополняющие друг друга, они выглядят чем-то единым, столь близким по звучанию, что каждый оборачивается им вослед. Роскошная ткань костюмов, змеи, скользящие по украшениям и вышивке – темная Слизеринская зелень и текущее серебро. Символы принадлежности даже не столько к факультету, сколько к самому Оминису. И Элис читает в этом другое скрытое послание, будто Мракс-старший, делая подарок ей, на самом деле красиво оборачивал будущий трофей для сына.

– Давай потанцуем?

Он протягивает ей руку, приглашая, и Элис внутренне ухмыляется мотивам его отца. Зачем нужны эти намеки, когда Оминис – воплощенное спокойствие студеной воды и её же неудержимая сила – и без того способен увлечь за собой? Когда возобновляется музыка, он обхватывает её спину, берет ладонь в свою и начинает вести. Оминис прекрасно чувствует ритм, но куда более чутко – её тело. И она не перестает удивляться, как ему без зрительных образов удается так тонко улавливать каждое движение, предупреждать каждую заминку.

– Перестань волноваться, – он притягивает её ближе, отчего просьба кажется совершенно бессмысленной. – От этого ты так одуряюще пахнешь, что я перестаю мыслить здраво.

Мыслить? Да после его слов Элис вообще забывает, куда переставлять ноги, и Оминис останавливается, обволакивает пряностью древесной смолы и лесной прохладой. Будто они снова оказались в том скрытом ото всех месте, пронизанным древней магией, где его сила – такая непоколебимая и незыблемая – заставляет следовать за собой безоговорочно.

– Танцуй со мной так, будто мы здесь одни, – говорит он, и Элис вдруг ощущает себя едва ли не обнаженной под его пальцами.

Ей некуда бежать, Оминис давно пленил её своими змеиными чарами, околдовал терпкой хвоей и мхом, поймал к капкан нежных прикосновений. И вместо побега, ей хочется льнуть к нему еще больше, искать убежища в его руках и невидимом, но таком осязаемом спокойствии.

***

Они уходят пораньше, чтобы не толкаться с остальными, ускользают от любопытных глаз, желая просто побыть наедине. Спустившись к Слизеринской двери, Элис тянет Оминиса направо, по гулким подземным проходам, где когда-то они открыли скрипторий, уводит дальше к почти заброшенной лестнице – ею пользуются так редко, что даже не зажигают жаровен вокруг.

– У нас есть час до отбоя, сомневаюсь, что на каникулах будет много времени друг для друга. Все еще хочешь увидеть платье?

– А у тебя с собой зелье обмена телами? Может, омут памяти? – игриво спрашивает Оминис, прижимая её к шершавой стене под самыми ступеньками.

– Нет, просто подумала, ты сможешь понять, какое оно, если дотронешься.

Оминис не отвечает, щекочет дыханием шею и осторожно проводит по юбке. Пальцы скользят по её талии, оглаживая ткань, струятся вверх по корсету, трогают богатую вышивку вдоль декольте, слегка проводят по обнаженной коже. А когда он губами касается ключицы, неясное пламя словно древняя магия, поднимается снизу, настойчиво горит, ударяя в голову как вино, которое Элис пробовала всего раз в жизни. Исследовав линию плеча, Оминис поднимается выше, оставляя россыпи горячих следов, шепчет змеиные слова, отчего внутри Элис все призывно сжимается.

– Жаль, что я ничего не понимаю.

– Я сказал: «Ты прекрасна», – бархатный шепот будоражит мысли, заставляет желать большего.

Оминис накрывает её губы своими, но не так как в лесу, там он был осторожен, сегодня обжигает касаниями, почти беззастенчиво проводит ладонью по груди, скрытой за вязью камней и серебряных нитей. Его прикосновения – на грани вседозволенности и все еще существующих ограничений – настоящая чувственная пытка, а Элис и не против вновь побыть пленницей. Она едва не задыхается, впивается ему в губы, прижимается ближе, жадно хватая его сбившееся дыхание, неровное, как у нее самой. А он выдыхает фразы на парселтанге, окончательно погружая в пучину гипнотического морока.

– Еще одно твое змеиное слово, и я… просто сойду с ума.

– А, может, мне нравится сводить тебя с ума?

Элис чуть прикусывает его губы – пусть не улыбается ей как истинный хищник – и притягивает Оминиса за галстук, почему-то не находя на нем серебряного украшения. Скользит рукой по зеленой ткани, и предчувствие – острое как внезапный укол под кожу – вонзается чуть пониже уха, обматывает её страхом. Элис тянется к горлу и понимает, что это вовсе не фантомные ощущения, не призраки прошлого, это происходит сейчас: тонкая как веревка змея – живая и настоящая – обхватывает шею, затягивается удавкой.

– Оминис… змея… – только и успевает сдавленно сказать она, не зная, успеет ли он вообще среагировать, успеет ли, лишенный зрения, заметить эту угрозу, появившуюся совсем не с той стороны, откуда ждали.

Страх, о котором она так давно забыла впивается холодными щупальцами, врезается в кожу, расковыривая старые раны. Пытаясь удержать тварь, Элис раздирает ногтями шею, готовит невербальное контразаклятье, но оно почему-то не срабатывает. Искусное трансфигурационное колдовство продолжает медленно душить, змея шипит, обвивая сильнее, вытягивает последние силы. Оминис применяет Випера Эванеско, затем с осторожностью замораживающие чары, а когда и они отскакивают, начинает паниковать, извиняться за что-то. Теряя последний воздух, Элис едва ли слышит про то, что он может сделать что-то непростительное, а затем:

– Империо!

Давление вокруг шеи прекращается, Элис хрипит и кашляет, пытаясь стряхнуть уже несуществующую удавку, пока змея, разворачиваясь кольцами, падает на пол, тонким звоном ударяется, превращаясь снова в украшение для галстука.

– Подонок, – едва не кричит Оминис, отшвыривая безделушку. – Никогда не стоило забывать, кто он такой.

Его голос, как и смысл с трудом доходят до Элис, кровь шумит в ушах, а дыхание учащается, будто она долго и изнурительно бежала. Как давно она позабыла тот ужас, что душил во сне и наяву, забыла, каково хватать ртом воздух, задыхаться от чувства бессилия. Царапать пальцами стену, чувствуя себя на волоске от гибели. И все это, давно стертое, вычеркнутое из памяти, вдруг оживает вполне реальным кошмаром, врывается в жизнь, где казалось, что любую угрозу можно уничтожить одним маленьким сгустком древней магии.

– Элис, – руки Оминиса удерживают её от медленного стекания на пол, прижимают к себе, отдают свою силу.

Он обволакивает своей невидимой защитой, но в поисках спасения Элис протягивает ладонь к стене, жадно высасывая тонкие нити древней магии. Еще немного. Это пройдет. Она сотрет и это.

– Почему… ты… применил Империо? – голос еще не слушается, а губы дрожат.

– Змей шептал об этом, – Оминис поворачивается в сторону, куда отбросил серебряное украшение. – Он был так заколдован, чтобы… научить меня. Непростительному. Чтобы у меня не было выбора. Эта мразь, мой отец, он все лето твердил, что мое время пришло. И нашел способ. Будто нет ничего важнее умения подчинять других своей воле.

Ловушка скрывалась вовсе не платье, но разве могли они предположить, что отец применит магию к вещам собственного сына. Элис отпускает стену и обнимает Оминиса – внутри него снова этот вьющийся клубок: ненависти, презрения, боли и страха, того, что давно не поднимал свою голову и не показывал клыки.

– Что, если бы я промахнулся, – он прижимает ее так трепетно, что сжимается сердце, – что, если бы применил на тебе? От одной только мысли…

– Не думай об этом, прошу.

– Ты не поедешь со мной в замок Мраксов. Почти все они – такие же выродки, и в этот раз я намерен серьезно поговорить с отцом. Это уже слишком.

– Нет, – говорит Элис жестко, это вовсе не тот случай, когда она будет следовать его решению. – Мы поедем вместе, Оминис. Потому что там опасно. И если твой отец и впрямь желает мне смерти, – Элис сжимает кулак, в котором скопилось немного древнего волшебства, – пусть убедится, что у него ничего не выйдет.

========== Забери мою боль ==========

Комментарий к Забери мою боль

Большая и напряженная глава.

Собрала альбом с визуалами – https://vk.com/album-127222944_290470277

(ничего исключительного, не особо в это умею, эстетики по Элис будут позже, как и плейлист)

Темная громада – замок Мраксов – отчетливо выделяется на фоне поздне-вечернего неба, пока они с Оминисом скользят по дорожке к его входу.

– Готов? – Элис стряхивает крупицы снега с волос Оминиса, задерживает руку на плече.

– В этом доме никогда нельзя сказать наверняка, к чему ты готов.

– Сохраняй самообладание. Мы не можем заявиться в твоей фамильный замок и начать с обвинений, – у нее все еще нет полной уверенности, что во всем виноват его отец, по словам Оминиса, любой из Мраксов был ничем не лучше. – Держи наготове щиты. И помни, мы здесь для демонстрации силы, а не для расправы.

В руках Элис плещется древнее волшебство, по пути сюда она собрала достаточно и непременно пустит его в ход, если их жизням начнет что-либо угрожать. До тех пор они должны вести себя осмотрительно – ненависть не лучшая советчица, когда нужно сохранять холодную голову. Неприятно признавать, но этому научил родной отец: растворять её в себе, стирать, прятать как нечто постыдное, неугодное миру. Да, ненависть нельзя забыть насовсем, просто загнав в угол, но именно благодаря этому годами тренируемому умению, Элис могла сдерживать неконтролируемый поток магии. Теперь могла.

– Будет замечательно, если до ужина мы никого не увидим, – говорит Оминис, заходя в холл, но тут же морщится – двери из боковых комнат распахиваются, и к ним навстречу бежит молодая девушка.

– Ох, братец, ты стал настоящим красавцем! – она виснет на его шее. – Жаль, что мы так редко видимся.

Ей не жаль, ложь с её языка неприятно-горькая, царапает воздух, заставляет Элис отшатнуться. Ненамного старше их с Оминисом, она полна навязчивых жестов и липкой энергии, хваткий взгляд задерживается на каждой детали, пытаясь как можно быстрее сделать выводы.

– Познакомься, Элис, это Медея – одна из моих старших сестер.

Элис ненавидит любые дружеские объятия, даже искренние от Онай, но Медея – холодная змея, чьи прикосновения способны задушить, а физический контакт похож на экипаж, окативший тебя грязью посреди безлюдных улиц.

– Рада, что в этот раз буду не единственной молодой девушкой на семейном празднике, – говорит она, пока Элис не может отделаться от мысли, что Медея нарочно касается её спины, чтобы знать, куда лучше загнать нож. – Хотя знаешь, Оминис, домовые эльфы сказали, что Пандора прибыла утром. Одна, бедняжка. Осенью она опять потеряла ребенка.

– Снова? – бледнеет Оминис.

Он почти не говорил про Пандору – самую старшую из детей Мраксов, лишь то, что она обычно молчалива, давно носит чужую фамилию, а значит, почти умерла для своего отца.

– Её супруг хочет расторгнуть брак. Будет большой скандал, – Медея рассказывает о родной сестре как о ничего не значащей соседке, сплетни о которых – само собой разумеющееся у всех богатых семей за чашкой чая, что еще больше коробит Элис.

– Медея, мы только приехали и…

– Должны успеть переодеться к ужину, – заканчивает она за Оминиса. – Понимаю. Он будет через два часа, не опаздывайте.

Они и не собираются, и ровно в отведенное время предстают перед гостиной, готовые к чему угодно. Элис ненадолго сжимает ладонь Оминиса в своей, затем смело толкает дверь. Чужие взгляды в этот раз она пьет как должное, пусть смотрят: идеально подобранное платье стоило того, чтобы почти опоздать на этот ужин. После войны у нее предостаточно средств, чтобы позволить себе любой наряд – подарок Мракса был проверен, и ради бала не нужно было брать иного, но в честь рождественского вечера Элис не постеснялась задействовать деньги и некоторые волшебные навыки, чтобы достичь нужного эффекта.

Цвета стали и серебра – это платье, определенно, выделяется среди темных мужских костюмов и не менее темных нарядов дочерей Мракса, звенит как лезвие, вынутое из ножен и внезапно отразившее лунный свет. Агрессивно-острое, с манящим декольте и отдельным шарфом, хорошо прикрывающим уже побагровевшие синяки на шее, это платье-кольчуга – шелестит металлическими чешуйками на корсете – и одновременно платье-оружие: ранит любого украшениями в виде терновых ветвей. Легкие вкрапления черного оникса – будто ягоды ежевики среди шипов и снега. Сверкающий металл и серебряные нити, символы заточенного клинка и древней магии. Сегодняшний наряд Элис – это настоящий вызов её врагам, пусть знают, что она не боится и готова дать отпор. Оглядывая собравшихся, она удовлетворенно улыбается – впечатления у них ровно такие, на которые она рассчитывала.

Едва ли гостиная Мраксов выглядит уютнее от расставленных елей и веток омелы. Обилие зеленого в интерьере придает этот оттенок всему вокруг, и никакие украшения не могут сделать это ядовитое гнездо хотя бы немного приветливее. Слизеринские блики отражаются в блеске её платья, делая Элис полноправной частью этой комнаты.

– Добрый вечер, мисс Морган! – отец Оминиса подходит к ней сам – удивление, граничащее с толикой восхищения – подает руку. – Я хочу представить вас своим детям.

На нем одна из тех улыбок, за которыми трудно угадать истинные чувства. Оминис напрягается, как зверь готовый к прыжку, но Элис успокаивает его легким касанием: сомнительно, что прямо сейчас мистер Мракс причинит ей вред.

– Ваш подарок был восхитителен, – говорит она, когда они отходят от его сына подальше, но на бесстрастном лице Мракса-старшего не читается ничего.

– Зеленый просто создан для вас, – легко парирует он и ведет вдоль гобеленов и семейных портретов, безмолвно наблюдающих за каждым их шагом. – Надеюсь, школьный бал прошел спокойно?

Находясь по левую руку от него, Элис не может понять, издевается ли он, или это ничего не значащий вопрос, поскольку его тело не выражает ни волнения, ни садистского трепета, который как, она полагает, должен был выразиться хоть в чем-то. И пока она отвечает, что в этот раз никто, к счастью, не умер, он лишь слегка поворачивает голову, будто не понимая, о чем она говорит. Пожалуй он вообще единственный в этой гостиной, кто не проявляет никакой настороженности – истинный хозяин своего логова, не беспокоящийся попусту о случайно забредшей дичи. От него веет той же спокойной силой, как и от Оминиса, только она так тщательно скрыта за внезапной вежливостью, что заставляет теряться саму Элис.

– Семейство Блэков прибудет завтра, – говорит он. – Рождественский ужин пройдет в более тесном кругу.

«Семейном», – сказала бы Элис, поражаясь, когда вдруг успела стать частью их прелестного клуба змей. Она не должна быть здесь единственным чужим человеком, но почему-то остальных гостей не замечает. Впрочем, мистер Мракс пока не задает ей неудобных вопросов – видимо приберег для ужина – и в целом ведет себя прямо как они с Оминисом: будто ничего не произошло. Знакомит сначала с Пандорой. Болезненного вида женщина с тихим голосом не выглядит опасной, скорее смирившейся со своей участью. Прозрачные тени под глазами, осунувшееся лицо, тонкие запястья, будто кости обтянутые кожей – даже Анна под проклятьем выглядела живее.

– Марволо. Мой средний сын, – представляет её мистер Мракс коренастому мужчине лет двадцати двух.

С широкими плечами и короткой шеей он похож на несуразного ликантропа, и только нос – удивительно правильный для такого грубого лица – выдает в нем Мракса. «Заносчивый, неприятный, узколобый» – вспоминает Элис слова Оминиса, и Марволо сразу же начинает оправдывать их, с налетом необоснованной спеси спрашивая о том, какое положение занимает её семья в волшебном мире.

Затем наступает очередь Медеи, хотя они уже знакомы, а недалеко от нее, прикрыв глаза и вальяжно откинувшись на спинку роскошного дивана, сидит старший из сыновей.

– Ксантис – мой прямой наследник, – говорит почти недовольно Мракс-старший и ударяет тростью по его колену. – Я просил тебя явиться со своей новой невестой. И где она? – кажется, присутствие Элис его нисколько не смущает.

– Я подумал, что больше не хочу вступать в брак. Зачем обременять себя узами с женщинами, если я и так могу получить от них все что пожелаю? – говорит он, все еще не поднимая головы с мягкой спинки и совершенно не замечая, что отец не один. – А для всего остального… как ты знаешь, я непригоден.

– Не смей дерзить мне, еще и при гостях, – он бьет тростью во второй раз, и Ксантис подскакивает как укушенный и тут же заинтересованно застывает, видя Элис. – Завтра же аппарируешь за ней в Лондон и привезешь сюда. А пока поздоровайся с мисс Морган, близкой подругой Оминиса.

– Оминиса? – внезапно оживляется он, чуть прищуривая глаза. – Вспомнил. Обладательница редкого дара управлять древней магией, верно?

Несмотря на внешнюю красоту, есть в Ксантисе что-то неуловимо отталкивающее, как и в Медее. Текущая по венам ложь, цинизм, льющийся изо рта как отрава, физически-ощутимая неприязнь к другим, въевшаяся в кожу. Что-то дергано-нервное, хаотичное и очень опасное не из-за потенциальной силы, которой Ксантис хочет сдавить каждого, но из-за непредсказуемости.

Ей совсем не нравится, как он на нее смотрит, колко и неприятно, прямо как Мракс-старший в их первую встречу – как на приглянувшуюся вещь, которую он непременно должен получить. «Не приближайся к нему», – сказал ей вчера Оминис, и этого достаточно, чтобы догадаться о том, кто главный инициатор пыток в подвале, кто подавляет всех и каждого в этом доме, за исключением отца.

И одного взгляда на него хватает, чтобы сказать, кто настоящий враг со дна её кофейной чашки, и кто может быть замешан в инциденте со змеей.

***

До странности спокойный ужин пролетает быстро, и Элис ускользает в библиотеку, которая совсем рядом. Мраксы сюда почти не заходят, и они с Оминисом договорились, что встретятся здесь, чтобы обсудить дальнейшие планы. Но пока она смотрит, как метель задувает комья снега в окно, в стекле отражается вовсе не силуэт Оминиса.

– А вы умеете похищать сердца, мисс Морган, – начинает он вежливо, но тут же быстро подходит, оказываясь непозволительно близко, не стесняясь рассматривает как будущую игрушку.

Она наблюдала за Ксантисом весь вечер, чтобы проверить подозрения, и ей достаточно того, что она увидела, чтобы составить мнение. Высокомерен, как и все Мраксы, он явно не привык, чтобы ему отказывали: упивается своим влиянием, когда Марволо втягивает голову в шею под его пристальным взглядом, довольно скалится, когда Медея вздрагивает от едва заметных и далеко не родственных прикосновений к её плечам.

Она не успевает ничего ответить, Оминис появляется весьма кстати и сразу же сокращает расстояние между ними, желая оказаться как можно ближе к Элис.

– Что ты здесь делаешь, Ксантис? – наверняка Оминис чувствует его по запаху и энергии, разлившейся вокруг вязкой лужей.

– Всего лишь разглядываю твою избранницу, сам-то ты не можешь, – он делает шаг назад, к одному из книжных шкафов за стеклянными створками. – Какое счастье, что урок не прошел даром, было бы крайне жаль, если бы с такой девушкой что-нибудь случилось, – без слов он притягивает её шарф, жестом наматывает себе на руку.

Элис догадалась обо всем еще в середине ужина, когда узнала, что Ксантис работает в отделе экспериментальных чар в Министерстве магии. Да и Оминис не кажется слишком удивленным этим открытием.

– Так это был твой «подарок», а не отца, – холодно цедит он. – Стоило догадаться, что ты приложил руку к этому.

– Понравилось, да? – улыбается Ксантис настолько мерзко, что Элис завидует слепоте Оминиса. – Змеиный язык должен был стать активатором, ты и в детстве от сильных чувств начинал болтать только на нем, и хоть я не был уверен, в каких вы с ней отношениях…

– Пошел прочь от нее, – говорит Оминис жестко, а на лице Ксантиса читается подобие удивления.

– Не то что? Применишь на мне свою скудную магию? Радуйся, что теперь знаешь несколько непростительных. Может, хоть так у тебя есть шанс выжить в этом мире.

– Ах ты сволочь! – Оминис едва не бросается вперед, но вовремя сдерживается.

Как сдерживается и Элис. Древнее волшебство колышется в пальцах, но выпускать его нельзя – пока у Ксантиса в руках нет палочки, это будет чистое нападение с её стороны и точно приведет к убийству. Она может высвободить часть магии по-другому, но тогда половина замка Мраксов придет в негодность. Пока он просто мелет языком, они не должны поддаваться на его провокации.

– Шшш, не злись. Я ведь не знал, кого собирался задушить, в ином случае, оставил бы безделушку себе, надо признать, синяки на шее ей к лицу. Ну так как тебе, братишка? Ощущать безграничную власть над кем-то? Уверен, будучи слепцом, ты не смог с первого раза попасть в такую тоненькую змейку…

И Оминис не выдерживает, не дает договорить, сбивает с ног невербальным заклинанием, отшвыривает вместе с книжными полками, разбивая стекла. Ксантис смеется – гадко и с превосходством, пытается достать палочку. «Экспелиармус» срабатывает сразу, как только Элис думает о нем, выбивает оружие, и почти в этот же момент в библиотеку на шум стягиваются остальные.

– Что здесь происходит? – спрашивает Мракс-старший, загораживая рукой вход для Марволо и Медеи.

– Ты знал? – зло спрашивает Оминис, указывая на беспорядок. – Знал, что он готов был убить её ради того, чтобы научить меня Империо? Ты его об этом попросил?

– Я не… – мистер Мракс сначала теряется, но тут же берет себя в руки. – Ксантис, что ты сделал?

– Научил этого неблагодарного щенка быть сильным. Не колебаться. Не забывать, кто мы такие, – он поднимается, отшвыривая старые свитки, отходит от обломков. – Ты ведь сам давно хотел обучить его Империо, отец, и в этот раз я придумал действительно хороший способ, а их школьный бал стал отличным поводом для испытаний.

– Она могла умереть, мразь! – кричит Оминис, наставляя палочку.

– Остынь, мелкий змееныш. Ты получил свой урок, а она, – Ксантис оглядывает Элис как предмет интерьера, не более, – даже осталась жива…

Красная вспышка озаряет библиотеку, впивается в тело Ксантиса, отчего тот скрючивается на полу, вопя от боли. Закатывает глаза, неестественно выгибаясь. Круцио заставляет его биться в конвульсиях, дико кричать, хрипеть, пачкая дорогой паркет пеной и кровью изо рта.

Элис забывает, как дышать. Не от мук Ксантиса – его боль не трогает ни капли – но от выражения лица Оминиса, совершенно не походящее на человеческое.

– Тварь, ты пожалеешь, – кричит Медея, отталкивая отца и направляя разбитые осколки в сторону Оминиса.

Он прикрывается рукой, теряет концентрацию, пока куски стекла впиваются в кожу. Нижняя часть лица изодрана, из шеи торчат осколки, но Оминис легко вытаскивает их заклинанием, отчего раны начинают кровоточить, заливая алым костюм и нетронутую белизну рубашки. Он проходит через библиотеку, но, когда Медея готовит новый удар, мистер Мракс вдруг больно перехватывает её руку.

– Не смей. Это не твое дело, Медея. Мисс Морган, я не…

Разумеется, извиняться он не намерен – это вовсе не в его правилах, и Элис тяжело выдыхает, опуская руку с готовой сорваться в любой момент древней магией. Плевать на его извинения, смертельно бледный Оминис едва сдерживается, чтобы снова не применить палочку, отталкивает всех от двери.

– Даже если ты ни при чем, отец, – обернувшись, он вытирает кровь с лица, – в том, что мы такие, виноват ты. И спасибо за чудесный семейный вечер. В лучших традициях нашей семьи.

***

Элис вбегает за ним в спальню, одним движением палочки снимая с себя все украшения. Шипы предназначены для врагов, а для Оминиса она сейчас должна стать олицетворением спокойствия. Сложно найти покой в его комнате: Элис хорошо помнит этот непроницаемый мрак, эту чернильною темноту без окон и светильников, безысходность, расползающуюся по углам, отчаяние, стелящееся по мягкому ковру. Шар серебристого света она помещает под потолком, спотыкаться во тьме она больше не намерена. Оминис стаскивает пиджак, куда-то на стул летит жилет, под ним карминовые пятна, растекшиеся по рубашке. Все шея и нижняя часть лица изранены, из многочисленных царапин все еще сочится кровь, и Элис колдует кровоостанавливающее заклинание.

– Я мог его убить, – с горечью говорит Оминис. – Мерлин, как же я этого хотел! Замучить до смерти, чтобы последнее, что он запомнил, была непрекращающаяся пытка.

Его трясет, он сжимает кулаки и ударяет ногой по прикроватной тумбочке. Элис хочет обнять его, приближается, но Оминис почти отталкивает её.

– Не трогай, не хочу причинить тебе вред. Это чувство после непростительных заклятий… чужая боль, которой хочется еще больше… Оно раздирает меня изнутри.

Темная жажда пульсирует в нем, скручивается, не находя выхода, завязывается в узлы. Разрушительное переплетение ненависти, острого желания чужого страдания, неожиданной безнаказанности и осознания собственного могущества. И где-то там под ним беспокойство, сводящее с ума, сожаления, разъедающие все его мироощущение. Тоньше и глубже, Оминис не умеет подобно Элис загонять все ненужное в угол. И оно пожирает его, выжигает болезненным клеймом непростительного, от чего он дрожит и задыхается.

– Если бы кто-то мог избавить меня от этого, вырезать из моей души, пока оно не поглотило все…

– Древнее волшебство способно на это, – зачем-то шепчет Элис и тут же прикусывает язык.

Он тянется к ней, как к последней надежде, как грешник, внезапно уверовавший в собственное прощение, берет ладонь в свои.

– Ты… можешь забрать эту боль? Своей магией…?

Губы подрагивают, и он вдруг опускается перед ней, обхватывая ноги, утыкается носом в солнечное сплетение и тихо шепчет:

– Умоляю, сделай это…

– Ты не понимаешь, о чем просишь, – внутри что-то мучительно разрывается, трескается от едва слышного голоса Оминиса, от бессильной дрожи его тела, от отчаянной мольбы. – Я не имею права.

Элис знает, о чем говорит. Не по видениям, оставленным Рэкхемом. Она сама это делала несколько раз – пыталась забрать ненависть, излечить душевные муки. Приспешников Руквуда жалко не было, и всего несколько раз она позволила себе оставить самых неприятных из них ради эксперимента, чтобы прощупать границы возможностей. Ни о чем она не жалела сильнее: первая забранная нить лишала человека способности улыбаться, вторая – говорить, третья… делала взгляд пустым. Не говоря о том, какую разрушительную силу имели эти вытащенные из других эмоции, каждый сгусток мог стать проклятьем вроде того, от которого едва излечилась Анна. Но Исидора, так фанатично жаждавшая запереть их, совершенно забывала о том, что самое страшное не проклятья. Лишить человека души куда страшнее, чем убить его. Никогда Элис не станет повторять этот опыт.

– Боль способна убить нас, Оминис. Но без нее мы – пустые оболочки. Уже не люди.

Она тянет его вверх, желая поднять с колен, он все еще в крови, и чтобы избавиться хотя бы от этого, не замечает, как начинает расстегивать ему рубашку, стягивает ткань с плеч. Собирает размазанные пятна палочкой и замирает перед ним, впервые видя настолько обнаженным. Во всех смыслах. Болезненно уязвимым, оголенным нервом, беззащитным против самого свирепого врага – самого себя. Все еще в ужасе, Оминис трясется мелкой беспокойной дрожью, и Элис, не владея умиротворяющим языком змей, не может придумать ничего лучше, чем прижаться к нему всем телом, обхватить шею, покрыть осторожными поцелуями раны. Кожа у него белая – шелковая чешуя редкого змея, прохладная и безупречная. Она гладит её бережно, прикладывает теплую ладонь к его гулко стучащему сердцу. Оминис возвращается мучительно долго, будто оттаивает под её пальцами, успокаивается, начинает ровнее дышать.