Текст книги "Вслепую (СИ)"

Автор книги: ViolletSnow

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)

– Прости меня, – едва слышно произносит он, прижимаясь к ней как к единственному спасению, обнимает как нечто бесценное. – Я не должен был просить о подобном. Но в следующий раз… останови меня. Даже если это навредит мне, пусть так. Я хочу остаться собой.

***

Элис сталкивается с мистером Мраксом в коридоре, ведущем из спален. Разумеется, он видел, откуда она выходила – растрепанная и без украшений, – но Элис все равно, а если он спросит об этом, оправдываться она не станет. И когда он останавливается перед ней и пристально смотрит в глаза, она не отводит взгляд.

– Поражен вашим хладнокровием, мисс Морган, – вместо замечаний он вдруг улыбается одними уголками губ.

– А я вашим, – отвечает она, внезапно позабыв, с кем разговаривает. – Вы могли остановить Оминиса.

– Мог. Но все мы порой нуждаемся в жестоких уроках. Кто бы мог подумать, что мой младший сын, которого я еще полгода назад считал абсолютно бесхребетным, вдруг применит непростительное к собственному брату.

К брату, который его пытал с детства, подминал под себя, как и всех остальных. И кто в результате этого получил больший урок – неоднозначный вопрос: зарвавшийся Ксантис, не ведающий ни в чем отказов, или Оминис едва не спаливший дотла собственную душу?

– Наверное, гордитесь этим?

– Горжусь тем, что он больше не слаб. Стоит поблагодарить вас за это. Но в первую очередь, я благодарен, что вы не применили древнюю магию в моем доме. Даже несмотря на… сложившиеся обстоятельства.

Он не говорит напрямую, что жизнь Элис оказалась под угрозой из-за выходки его сына, не говорит, потому что не собирается приносить извинения, да она и сама не ждет от него подобной роскоши. А может даже таким и был его извращенный план по воспитанию собственных отпрысков.

– Мы здесь затем, чтобы предупредить, – окончательно смелеет Элис. – Подобное не должно повториться. Никогда.

– Я бы воспринял ваши слова за дерзость, но, к сожалению, слишком хорошо осведомлен о вашей силе, и о том, что вы творили с людьми Руквуда. Поэтому больше никаких угроз, мисс Морган. Поверьте, быть вашим врагом – последнее, чего я хочу.

========== Шрамы ==========

Комментарий к Шрамы

Огромное спасибо всем за награды, лайки, отзывы и даже монеты! Всех вижу, всех люблю)

Глава содержит незначительные отклонения от канона, а также авторское видение некоторой магии и артефакта. Получилась сложной, неоднозначной и болезненной. Так нужно.

Эстетика к платью в предыдущей части – https://vk.com/violletworld?w=wall-127222944_135

Как всегда не совсем то, что представляла, но концепция, надеюсь, понятна.

Малахитовые блики рассыпаны по гостиной Слизерина, колышутся зеленоватыми всполохами озерной воды, просвечивающей сквозь стекла. Пробыв в замке Мраксов всего несколько дней, они с Оминисом вернулись в Хогвартс вместе с директором Блэком и теперь могут насладиться столь долгожданным одиночеством. Студенты еще не приехали, преподаватели не заходят в факультетские гостиные, и даже вездесущий Пивз никогда не сунется в эти подземелья. Столь редкий миг наедине и в относительной безопасности – Элис готова застыть в нем если не навечно, то хотя бы до начала семестра, потонуть в изумрудных оттенках и руках Оминиса.

Она сидит, оперевшись на него спиной, ловит теплое дыхание и легкие как эфир поцелуи. Оминис гладит её волосы, пропускает пряди сквозь пальцы, а затем убирает в сторону и касается позвонков на шее. Его губы будто капли дождя – прохладные, но приятные: текут по коже, соскальзывают от плеча к шее, едва касаются мочки уха. Беззвучная нежность разливается внутри волнами, обхватывает, растворяя в объятиях. Но стоит Оминису дотронуться до незаживших синяков, Элис невольно вздрагивает. Это настолько неожиданно для нее – вспышка, пронзающая насквозь, – что она решает и вовсе встать. Отходит к окну, где водоросли покачиваются в такт воде, заглядывают мутной зеленью в гостиную, заставляя позабыть про снегопад снаружи.

Элис кладет руку на холодное стекло, замечая, как дрожат пальцы. В обители Мраксов она была сильной, собранной, смелой – потому что должна была – но одно касание до следов от «подарка», как перед глазами оживают персиковые обои родного дома.

– Элис, – Оминис встает следом за ней, обнимает со спины, укутывает звенящей силой леса, и беспокойство почти исчезает в его руках, – я сделал что-то не так?

– Нет, вовсе нет.

Как объяснить, что дело не в нем, и даже не в воспоминаниях об отце, но в чем-то более глубоком, неуловимом, в мучительном страхе, природу которого она никак не может понять. Оминис явно хочет прибавить что-то еще, но вместо этого целует в висок и просит:

– Расскажи мне о себе.

Желание столь внезапное, что Элис удивленно оборачивается, оказываясь перед ним безоружной.

– Знаешь, иногда мне кажется, будто до пятого курса тебя и вовсе не существовало.

– Так и есть. Меня не существовало, – с горечью повторяет она, непроизвольно потирая следы на шее. – Не люблю говорить о прошлом, как ты не любишь говорить о пытках Ксантиса.

Она понимает, как неприятно для Оминиса даже упоминание о нём, особенно после недавних событий, но он – так тонко чувствующий любую эмоцию – вдруг режет её своими вопросами. С чего он решил заговорить об этом? Почему это его вообще заинтересовало?

– Не хотел тебя ранить, – поясняет он в ответ, – но внезапно осознал, что совсем тебя не знаю. Кем ты была, как такой стала. Почему не предложила провести остаток каникул у тебя. Почему никогда не говоришь о своем доме и семье.

Руки снова начинают предательски дрожать. Как всегда Оминис поражает точностью догадок, он и раньше читал её куда лучше, чем она сама. Разумеется, он не спрашивает из въедливого любопытства, у него есть причины. Так же как у Элис они есть, чтобы не отвечать. Но только теперь она замечает, что каждое её маленькое молчание отдается в Оминисе огорчением, колючей обидой, будто она не доверяет ему даже мелочь, в то время как он не раз обнажал перед ней душу.

– Хорошо, – уступает она. – Что ты хочешь знать? Что я – самое большое разочарование для родителей? Что отца настолько пугает моя сила, что он готов задушить её на корню?

«Во всех смыслах», – думает Элис, но упорно молчит перед Оминисом.

– Он с тобой уже это делал, да? Душил твою силу? – он отнимает её руки от шеи, переплетает со своими – конечно же, заметил. – Ты боишься его?

Элис поджимает губы. Он вовсе не силен – её отец – у него нет особо выдающихся магических способностей, и она давно не боится. Может убить его одним ударом, растворить в пыль так же, как он пытался стереть её личность среди персиковых платьев и стен, но тогда… разве она будет лучше? По-настоящему страшно, что она соткана из того же материала, взрощена его принципами, и после событий у Мраксов больше не верит, что сможет убежать от собственного наследия. Даже Оминис не смог, как бы тяжело это не отозвалось в нем. Но переступить гордость, принять в себе часть ни на что не способных Морганов, чья единственная сила – подавлять в себе неугодное, выше её возможностей.

– Порой мы и сами не знаем, чего именно боимся, – отойти, спрятаться подальше, вырваться из плена болезненно-прогорклых вопросов – она даже не подозревала, что будет так бессильна против них.

– Я всего лишь хочу помочь, – Оминис размыкает руки, и Элис снова чувствует его едва заметную досаду. – Сделать все, чтобы твои страхи никогда не коснулись тебя снова.

– Ты можешь сделать для меня кое-что другое, – она обвивает его шею. – Например, не спрашивать ни о чем хотя бы сегодня, – дотрагивается до щеки, проводит пальцами по подбородку и неспешно целует его в губы: не змеиный язык, конечно, но и у нее есть свои способы отвлечь.

Не стоит касаться тех давно забытых эмоций, не стоит продолжать разговор о прошлом. Пусть забудет о нём. Сегодня. Завтра. Навсегда.

***

Полуразрушенная башня трепещет порванными флагами, воет зимним ветром, проскальзывающим через пустые окна. Здесь ничего не поменялось с прошлого её визита, разве что трупы гоблинов давно испарились – Фиг всегда заботился об этом, если отправлялся с ней. Главные ворота открыты, гулко хлопают от сквозняка, скрепя проржавевшими петлями. Вместе с Оминисом они заходят внутрь: больше нет волшебных метел, что так рьяно вычищали каждую щель, пыль и снег покрывают пол, пищат крысы, прячась по углам. Лестница, ведущая на вершину, почти разрушена и, оставляя Оминиса внизу, Элис осторожно взбирается по ней. Как она могла забыть про это место? В отличие от дома Исидоры и замка Руквудов, изъеденных бурильными машинами, эта башня осталась нетронутой – здесь и без того всегда были руины.

К великому разочарованию Элис, почти сгоревшая рама с изрезанным полотном валяется там же, где и была, – пустая и абсолютно бесполезная. Впрочем Элис не слишком надеялась на то, что найдет другой портрет в сохранности. Причина её появления куда сложнее – здесь все еще есть проход к испытанию, и если его пройти, то она выйдет к порталу в тот самый зал картографии. После битвы с Ранроком преподаватели Хогвартса запечатали его, и сколько бы Элис не обращалась к Шарпу или Гекат с просьбой открыть снова, они не соглашались.

– Что мы здесь делаем? – спрашивает Оминис, едва не поскользнувшись на разбитых черепках древней вазы.

– Пытаемся найти путь к портрету Рэкхема. Только он сможет мне помочь.

Оминис только пожимает плечами. Элис вообще не хотела его брать с собой, если испытание еще доступно, то весьма вероятно, что он не сможет последовать за ней, но он все равно был непреклонен: не захотел отпускать одну на север Шотландии на все выходные. И очень зря, вместо уютной библиотеки Хогвартса, ему придется просидеть в холоде неизвестно сколько времени. Элис сначала закрывает двери, чтобы стало темнее, потом применяет Ревелио. Тонкие, едва заметные, будто втертые в пол, нити ведут к стене, и она с трудом, но находит маленький сгусток серебра, открывающий проход.

– Можешь попробовать зайти следом, но ничего не обещаю.

Как ни странно, серебряные врата впускают Оминиса, и Элис очень скоро понимает, почему. Испытания больше нет: ни платформ, ни волнообразных полов, ни стражей, только длинные гулкие проходы – пространство стало ровно таким, каким было до наложения заклинаний Рэкхемом. В огромном зале, уходящим сводом в бесконечность, нет больше никакого портала, и Элис хочет разнести все вдребезги.

– Ты не нашла его? – спрашивает Оминис

– Глупая была идея, прости.

Здесь полно древней магии, из нее и создано это место: изящные колонны, увитые золотом стены, но выплеснуть ярость некуда – только гигантская голова-статуя да каменная чаша. Святой Мерлин, почему она раньше о ней не подумала?

– Оминис… тут есть омут памяти. Довольно редкая штука. Почему бы нам не попробовать, раз мы здесь?

На поверхности воды все еще колышется видение об Исидоре. Оказаться внутри чьей-то памяти это не просто увидеть картинку, или смотреть на все сквозь чье-то тело: чужие воспоминания – тончайшее вещество, похожее на газ – проникают в само сознание, и Элис думает, что возможно, использование этого артефакта могло стать альтернативным способом показать Оминису мир без опасных зелий. Вот только это не та вещь, что продается в лавках, и изготовить его может далеко не каждый.

Она берет Оминиса за руку, подводит к чаше и объясняет, что делать. Погружается вместе с ним, летит в пропасть, чтобы приземлиться около двух обладателей древней магии. Оминис рядом, озирается вокруг – его проекция имеет то же тело, но все это иллюзия, а настоящий мир теперь оживает внутри головы.

– Ты видишь их?

Он почти мечтательно кивает в ответ. Здесь и впрямь красиво, и Элис радуется, что в чаше было именно это воспоминание: ярко-зеленая трава стелется по пологим холмам, манит провести по ней рукой, пробежать босиком, чувствуя прохладную росу, а затем броситься в нее, собирая на одежду, перекатиться несколько раз и с глубоким выдохом уставиться в пронзительно голубое весеннее небо. Пока Оминис жадно ловит каждую деталь, Элис смотрит на Исидору: вот она создает из простейшей скалистой глыбы колонну, затем еще одну – с такой легкостью, словно водит кистью по холсту. И это заставляет стискивать зубы: от зависти, от непонимания, в которое Элис упирается уже не первый месяц.

– Смотри, – с досадой она обращает внимание Оминиса на происходящее. – Она едва ли старше меня, но уже может строить такое с помощью древней магии, мне же не дается паршивая кучка камней и глины.

Оминис молчит, завороженный способностями Исидоры, следит за её действиями, потом изучает их лица, пока они разговаривают и напоследок протягивает руки к клубящимся облакам. Когда их выдергивает из чужого воспоминания, Элис почти успокаивается, улыбается – пусть этот день не принес ей ничего, но Оминис, способный видеть недолгие несколько минут, – это почти подарок.

– Надеюсь, ты понял, чему именно я хочу научиться, – говорит она, отходя к статуе. – Что должно нести в себе древнее волшебство. Не разрушение и не смерть.

– Даже не преображая пространство вокруг себя, ты очень талантлива, Элис, – он подходит ближе, обнимает за плечи. – Из твоих рассказов я чувствую, что древняя магия принесла тебе много боли, так может и не стоит так усердствовать с её освоением?

Будто он до сих пор не понимает, как это важно для нее. Не осознает истинного значения. Не просто исключительный дар, проявляющийся раз в несколько веков, но её особенность, которую никому не отнять, не задушить даже отцу. Единственное, что по-настоящему отличает её от Морганов, отделяет невидимой границей. Вот только пока она способна лишь убивать.

– С болью я как-нибудь справлюсь, – скрипит она зубами, отчего-то начиная злиться.

– Мы все так говорим. А останавливаемся, когда слишком поздно. Разве пример с Себастьяном ничему не научил? Вдруг изучение этой магии сломает тебя?

Элис хочет зажмуриться и горько рассмеяться. Сила древнего волшебства уже давно переломала её, вывернула наизнанку, истерла в мелкую крошку, что нельзя собрать снова.

– Это уже произошло, Оминис. И шрамы от этого никогда не затянутся.

– Да ты и не даешь им затянуться, – он неожиданно повышает голос. – Сдираешь с них корку, ковыряешь с редкостным рвением, посыпаешь солью. Не позволяешь даже пытаться избавить тебя от них.

– Так и должно быть. Пусть кровоточат, это моя боль, и не смей лишать меня этого. Я не должна забывать, что сотворила… хотя бы до тех пор, пока не смогу делать что-то действительно важное.

– То есть, спасти всю школу и половину Англии от Ранрока – это пустяк, по-твоему?

– Ты никогда не видел ни войны, ни битв.

– Так покажи мне. Я устал слушать, что чего-то не понимаю, – он удерживает её за предплечье, не больно, но и не так, чтобы можно было легко выскользнуть – змея обернувшаяся вокруг руки – а в голосе сталь. – Покажи мне, чтобы я понял. И в этот раз у тебя не получится закрывать мне рот поцелуями.

Что-то похожее на разочарование закрадывается в эти нотки, он ведь ненавидит ложь, он легко её читает, так с чего она взяла что сможет скрыть от него действительно важное? И она сдается. Его доверие – такое редкое, почти недостижимое – не то, что она готова разменять на клочок воспоминаний. Если это имеет такую значимость для него, она покажет.

Всего раз профессор Шарп продемонстрировал ей, как это делается. Тогда он запечатывал видение о последней битве с Ранроком в прозрачный сосуд. Нужно всего лишь загадать временной промежуток, представить событие и потянуть палочкой. Но сколько тянуть, как именно представить? Элис надеется, что палочка сама знает, что делать.

Воспоминаний так много, жгучих, пропитанных кровью, а память – весьма занятная субстанция: подкидывает тысячи осколков, когда они совсем не нужны, но стоит целенаправленно попытаться что-то отыскать – подводит в самый неподходящий момент. С трудом Элис выбирает, как ей кажется, наименее опасное. Пусть Оминис не видит, как она убивает людей, браконьеры и приспешники Руквуда отметаются, вместо них она выбирает битву с гоблинами. Всего несколько небольших сцен, где она применяет Петрификус Тоталус, Конфринго и Бомбарду. Оминису этого будет достаточно. Убрав нить Рэкхема в небольшой сосуд для зелий, она вытягивает своё. На поверхности омута мерцает шахта – та самая в которой погиб Логдок.

В этот раз падение быстрое. Под землей душно и шумно, паровые машины гоблинов заставляют задыхаться, даже не учитывая, что это всего лишь мираж, забытая тень, давно похороненная в сознании. И поначалу всё идет именно так, как она помнит: несколько сторонников Ранрока оказываются обездвижены, некоторые все же убиты или серьезно ранены. После всего, что пришлось пережить, эти картины не вызывают у Элис даже простого сожаления, но для Оминиса это целый новый мир. И пока он смотрит на него без особого ужаса, увлеченный горящими котлами и причудливыми устройствами. Воспоминание тянет дальше, везет в вагонетках по узким проходам в недра, пока та другая Элис пытается найти единственного дружественного гоблина. Когда латунные ворота едва не выплевывают их в огромный зал, заполненный сторонниками Ранрока, Элис с ужасом вспоминает, что в этой битве куда больше подробностей, чем ей бы хотелось показать Оминису. Деталей, что она давно стерла, загнала в самый дальний ящик сознания и там позабыла.

– Достаточно, нам пора уходить.

Он не отвечает, влекомый разворачивающейся картиной: Элис из видения быстро понимает, что привлекла слишком много внимания, швыряет Империо в самую большую фигуру – тролля в металлических доспехах – и поспешно прячется за колонной. Под её заклинанием тролль – настоящее орудие для убийств, проламывает бурильную установку, в щепки разносит вагонетки и принимается за гоблинов. Зубастые твари вопят, но их слишком много и некоторые из них давно заметили Элис. Некогда думать, какое заклинание и где применить, щитом она оглушает одного, сворачивает Круцио другого и почти пропускает удар третьего, что уже успел обратиться в красно-черную форму – недолго длящуюся иллюзию, режущую врагов насквозь. Она уворачивается, нарушая действие Империо, и вот уже здоровенный безмозглый верзила норовит разбить каждую колонну в зале.

Это странное ощущение: наблюдать за собой со стороны, но чувствовать все то же. Колет пальцы древняя магия, её уже не удержать – сгусток бьет тролля, потом снова, пока он не заваливается на бок, испуская на землю серебряные капли, достаточно, чтобы убить половину остальных. И Элис перестает соображать, втягивает расплескавшееся серебро, взрывает первого попавшегося врага, разбрызгивая кровь по земле, и тут же припадает к ней – алчущая древней силы, что таится в каждом. Беспорядочно разбегаются гоблины, моля о пощаде, но она не дает им уйти – ни одному из них – притягивает, убивает, поглощает. До тех пор, пока магия не заполняет до краев, едва не разрывая изнутри, а чужая кровь не начинает липнуть вместе с мантией, пропитанной ею насквозь. Запах гари, чужих внутренностей и гоблинского масла сливается воедино, свербит в носу. И даже когда вокруг не остается никого, древнее волшебство все еще кипит неуемной жаждой…

Видение начинает рябить, выдергивает из своего плена. В тот день, увидев её в крови своих сородичей, Ранрок даже не стал слушать своего брата, что неудивительно, и если бы не тот невероятный поток древнего волшебства, Элис бы сама погибла.

Руки дрожат, едва удерживая её над чашей, а голос будто и вовсе пропал, она только может открывать рот, как рыба, выброшенная на берег. Она совсем позабыла, какими могут быть битвы, какой может быть она сама – совсем не то, что она вообще собиралась хоть кому-то показывать, особенно Оминису. Но разве не он сам этого хотел – узнать, за что она не прощает себя? Так вот оно – мерзкое, неприглядное – чувство вседозволенности, безграничного могущества, стирающего все на своем пути.

Оминис молчит, все еще не способный прийти в себя, закрывается невидимой стеной. Она бы и рада успокоить, сказать что все все не так, все изменилось, и теперь она контролирует свое волшебство. Но это ложь. Древняя магия все равно что спрятанная глубоко ненависть, которую Элис так тщательно отрицает в себе – можно сколь угодно задвигать, но если не направить её в другое русло, однажды она вырвется, как это не раз случалось, пожрет своим голодом, задушит кого-нибудь. Вскормленная той же скрытой яростью, что и у отца, сила, что Элис наивно считала своим отличием, на самом деле имеет ту же природу.

Неприступные стены и грозные орудия, камень и металл – все, чем она могла быть для других, но никогда рядом с ним – обращаются в пыль податливым известняком, льются, расплавленные пожирающим пламенем, трескаются, ломаясь в основании. Как крошится и сама Элис, глядя на замеревшего перед чашей Оминиса. Он не подходит, даже не двигается, не произносит ни слова, тщетно пытаясь примириться с реальностью: настоящей, неумолимой, выжигающей насквозь глаза своей яркой беспощадностью. Что ж, пусть так. Оминис давно должен был это увидеть. И она не ждет от него ни прощения, ни принятия – каждая война, каждая смерть сама по себе непростительна.

– Я подожду у входа, – говорит Элис, зная, что пытаясь сохранить его доверие, она, возможно, потеряла нечто куда большее.

========== Признание ==========

Комментарий к Признание

Опять сложная глава, простите за боль, и привет всем, кто знает, что такое “синдром отложенного горя”.

Элис просыпается от чрезмерного шума и беспокойной возни. Теперь это обычное явление: две её соседки по комнате и Рейес во главе каждое утро встают с рассветом, чтобы успеть до завтрака объездить свои метлы. И ладно бы Имельда, квиддич – страсть всей её жизни, но Нерида и Грейс? Элис тихо стонет и накрывается подушкой.

– Совершенно зря ты не хочешь вступить в Слизеринскую команду, – Рейес бесцеремонно усаживается к ней на кровать, слегка приподнимая край покрывала. – Вместе мы могли бы стать чемпионами.

Достаточно и того, что весь прошлый год они устраивали соревнования по самым сложным маршрутам округи, Элис была не против, поскольку нуждалась в отработке навыка. Но Рейес, не раз проигравшая в этих воздушных поединках, похоже, поставила себе целью завербовать её в клуб любителей снитчей и бладжеров – за месяц это четвертая попытка.

– Имельда, – Элис отбрасывает одеяло, понимая что уснуть уже не сможет, и, подтягивая ноги, садится рядом, – я ведь говорила, что слишком занята на дополнительных.

Чистейшая правда. Она снова попросила уроки у Шарпа, Гекат и даже у миссис Онай – в слабой надежде, что высасывающая пустота не будет дышать в спину, уповая на то, что заваленная докладами и самостоятельной работой, не почувствует вновь непреодолимую, пожирающую тоску, из-за которой не хочется даже просыпаться.

– Ну вот, – протягивает Рейес в ответ, – а я полагала, что без Оминиса у тебя появилось больше свободного времени.

– Как без Оминиса? – оживляется Грейс: собирать последние сплетни для нее такое же хобби, как квиддич для Имельды. – Когда вы успели расстаться?

Элис набирает побольше воздуха в грудь. Если они продолжат в том же духе, долгожданные полчаса в одиночестве обернутся лишним временем самобичевания.

– А ты разве не заметила? – продолжает как ни в чем не бывало Рейес. – Они уже две недели не разговаривают.

Двенадцать дней, если быть точной. Дюжина отрезков бесцветной тишины и холода, почти лишенных солнечного света – снег, будто чувствуя их настроение, не прекращается, посыпая и без того заледенелые окрестности белым покрывалом. Двенадцать дней без его прикосновений, без его обволакивающего спокойствия.

Едва ли она помнит, как они добирались до Хогвартса в тот день, как она боялась не то что заговорить с Оминисом, даже дотронуться, будто он мог рассыпаться как песочный замок, развеяться по ветру. Увиденное надломило его, и всю следующую неделю он старательно избегал встречи – ему всегда удавалось её находить, теперь он использовал эту же способность, чтобы прятаться. Он не игнорировал её, вовсе нет. И на самом деле они даже разговаривали, здоровались в библиотеке или за ужином, обменивались общими фразами и разбегались. В эти редкие встречи он казался отстраненным, закрытым, словно они вернулись в то время, когда были никем друг для друга. Видеть его таким – разъедаемым собственными страхами, истерзанного внутренними сомнениями – нестерпимо больно. Еще больнее – осознавать, что на сей раз она сама стала этому причиной.

Та же застывшая корка, что и рядом с Себастьяном, толща льда, которую ничем не пробить. Всего раз Элис хотела нарушить это негласное молчание, как раз из-за Сэллоу, который так не вовремя вернул чертову книгу. Вместо того, чтобы подойти к Оминису напрямую, оставил посылку на её кровати с короткой запиской.

«Ты была права, а я ошибался. Прочел вашу совместную статью, все так, как ты говорила. Рад за Оминиса. Жаль, что не могу сказать лично».

Жаль, что теперь она и сама не может сказать ему хоть что-нибудь значимое.

– Так что у вас случилось? – Нерида участливо заглядывает в глаза, вырывая из раздумий, и Элис старается отвернуться – она и в лучшие времена особо не ладила с соседками по комнате, с чего вдруг они решили, что сейчас все иначе?

– Оставьте её, – говорит неожиданно жестко Рейес, – будто мы все здесь не догадываемся, что может случиться. Парни быстро теряют интерес к девушкам, стоит им получить то, чего они хотят. Так что заканчивайте сборы и выходим, – и пока они хлопают сундуками и дверью, говорит уже тише, только для Элис: – Если нужно, я дам адрес одного неболтливого зельевара. Восстановит тебе все… что было поспешно утрачено.

В голосе Имельды нет неприязни или издевки, из её уст это вообще звучит так обыденно, словно случается сплошь и рядом, и Элис вынуждена сдержать гнев. Неужели все думают, что они с Оминисом… Впрочем, между ними это могло произойти давно: после бала, по возвращению из замка Мраксов, да и в любой момент до всего этого. Разумеется, если бы они не были так заняты решением постоянно накатывающих личных проблем.

Когда в общей спальне вновь воцаряется тишина, Элис думает лишь о том, чтобы ни один из поспешных девичьих выводов никогда не достиг ушей Матильды Уизли.

***

Несмотря на холода за запотевшими окнами, в оранжереях невыносимо душно. Элис едва не задыхается от этой дикой смеси удобрений, прелых листьев и запаха земли. Возиться с горшками и недружелюбными корнеплодами не то, чем ей нравится заниматься: по неизвестной причине всякое волшебное растение ненавидит Элис всем своим зеленым сердцем, заплевывает гноем или ядовитым соком, а то и вовсе норовит оставить на память кусочек её самой. Но Травология у них совместная с Оминисом, и сегодня впервые за долгое время, когда она его видит. Он не появлялся на занятиях четыре дня, и это заставило волноваться. Настолько, что Элис была готова обратиться к директору с вопросами, а если бы и он не ответил, написала бы Мраксу-старшему. Но вот он здесь, даже не выглядит сколько-нибудь подавленным, и облегченно выдыхая, Элис не может отвести от Оминиса глаз. Вот у кого настоящий талант к садоводству, растения в его руках ведут себя как шелковые, позволяют пересаживать себя, подстригать и сцеживать сок – не иначе как он убалтывает их парселтангом.

Стоит только отвлечься, как китайская жующая капуста вцепляется в запястье. Элис вскрикивает от боли – лишиться правой руки в разгар занятия совсем не хочется, но палочка в левой совершенно не слушается.

– Конфундус, – легко произносит Оминис из-за плеча Элис, ловит дезориентированную капусту в ладонь – к нему она почему-то весьма благодушна – а затем отпускает в свободный горшок. – Простите профессор, нам срочно нужно в лазарет.

И пока мисс Чесноук еще не поняла, кто ранен и как это произошло, он хватает Элис за здоровую руку и тянет из класса.

– Не спрашивай, что я делаю, – говорит Оминис, едва они оказываются снаружи. – Всего лишь похищаю с ненавистного урока. К тому же, мне нужно кое-что сказать тебе.

Колдует кровоостанавливающее, перевязывает рану заклинанием и ведет совсем не в сторону больничного крыла, а к запертым садам, от которых у него внезапно находится ключ.

– До Крипты далеко, поговорим здесь, если ты не против, – он впускает её в старый подвал, сквозь который они пробирались несколько месяцев назад. – Кроме меня ни у кого нет доступа сюда.

Некогда затхлое прибежище дьявольских отростков, стало вполне уютной оранжереей с искусственным магическим светом.

– Попросил часть этого места у профессора Чесноук, – поясняет Оминис на невысказанный вопрос Элис. – До конца седьмого курса могу выращивать здесь все, что пожелаю.

Голубоватое мерцание растекается вокруг, преображая каждый уголок этого ранее унылого подземелья. Вдоль стен теперь полки – на них целая коллекция всего самого причудливого что есть у флоры: закрученные в спирали папоротники, вьющиеся лозы с лепестками, похожими на крылья бабочек, пушистые колоски, раскрывающиеся навстречу. Растения здесь не душат друг друга, не перебивают яркостью и ароматами – такие разные – они прекрасно сосуществуют вместе. Даже тентакула, что росла здесь раньше, выглядит уже не такой грозной, довольно покачивается, безобидно щелкая челюстями-ловушками. Когда Элис, не желая приближаться к ней, отходит в сторону, несколько теплых стеблей касается плеча – причудливые лианы изучают её с не меньшим интересом, чем она, но убедившись в отсутствии опасности, снова сворачиваются вокруг подпорок.

Никакой духоты, удобрений и перетертой с корнями глины, хотя здесь много запахов. Незнакомых и своеобразных – сладковатой пыльцы, терпких трав и пряных кореньев, а еще родных и привычных – можжевеловых ягод, влажного мха, хвойных игл. Парфюм Оминиса пропитал это место не хуже самых остро-пахнущих соцветий. Его рука здесь всюду, в каждой заботливо подвязанной ветви, в каждом стебле, в каждой самой незначительной детали. По энергии похоже на ту поляну в лесу, только без древнего серебра внутри и рукотворное, а оттого еще более ценное. Уголок, заполненный его мироощущением, разнообразной жизнью, даже вкусами – на языке скользит что-то фруктово-сладкое с легкой кислинкой.

Настолько ошеломляет, что Элис давно позабыла, зачем они здесь: рассматривает удивительной формы грибы, ходит между полок, заглядывается на единственное здесь дерево с люминесцентными плодами – золотистые блики от них в сочетании с голубым светом формируют на полу неповторимую мозаику.

Посреди этого великолепия она теряется, а собственные попытки овладеть древней магией вдруг кажутся безрассудным ребячеством, почти глупостью. Знает ли Оминис, какую красоту сотворил? Ему не нужны ни древнее волшебство, ни даже зрение, чтобы достичь гармонии, ведь истинная сила менять окружающее пространство не в какой-то особенной магии, она в умении чувствовать прекрасное. В терпении. И не нужно перекраивать весь мир, достаточно лишь использовать все доступные средства. Ей давно стоило его послушать, смириться с тем, что её разрушительная энергия не сможет создавать и… искать другой путь. Ведь именно это Оминис и предлагал с самого начала, и если бы она не упрямилась, ему бы не пришлось смотреть воспоминания, пропахшие кровью, гарью и смертью.