Текст книги "О той, что любила свободу (СИ)"

Автор книги: Victoria M Vinya

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 6 страниц)

На следующее утро Кэролайн узнала, что ее Клауса зарезал ножом на площади тот самый прапорщик, которого она тогда бросила, ни о чем не сказав. Когда сидела она в зале суда и смотрела в звериное лицо убийцы своего возлюбленного, все перевернулось вдруг в ней: вся ее легкая, беззаботная жизнь пронеслась перед ней, и она поняла ее убогость. Когда закончилось следствие по этому делу, от прелестной, веселой и легкомысленной девочки ничего более не осталось: осталась печальная девушка, с разбитым взглядом, с лицом постаревшей лет на десять женщины. Кэролайн стала замкнута, раздражительна, потеряла свой шарм. Она совсем «перегорела»…

Комментарий к 10 Глава. «Кэролайн»

* Иллюстрация – образ Кэролайн: http://s009.radikal.ru/i308/1208/d0/7565a2e2764a.jpg

* Кэролайн надевала самые лучшие наряды, какие только можно было заказать в ту пору, всегда она старалась стоять ближе к его кружку, но никак не могла 17-летняя девочка привлечь внимание этого загадочного мужчины. – Моя иллюстрация: http://s019.radikal.ru/i622/1208/b5/0df10cfc9398.jpg

* Он был рядом с ней спокоен и счастлив, думалось ему, что оно того стоило – столько ждать ту единственную, чтоб теперь жениться на ней. – Моя иллюстрация: http://s58.radikal.ru/i161/1208/39/c650e90aa847.jpg

========== 11 Глава. «Березовая роща» ==========

И все-таки середина мая прекрасная пора. Кэтрин многое нравилось, учитывая ее положение, ведь погода стояла прекрасная – этот май выдался необыкновенно мягкий и теплый, его даже не омрачило начавшееся цветение черемухи, что обычно предвещает похолодание. Весь сад стал белым и душистым, запах черемухи витал в каждом уголочке, но его крепость раздражала Кэтрин, потому что из-за беременности она, как это обычно бывает, стала очень чувствительна к запахам, в особенности к запахам цветов и трав. Обеденный чай в беседке, находившейся у входа в сад, стал обычным делом, которое так любила тетушка Лиз, потому что можно было немножко посплетничать, послушать пение птиц, или обсудить последние новости искусства (она обожала живопись).

– Елизавета Александровна! Вам письмецо от сестры, – кричала на ходу своим певучим голосом повариха Марфа Никитична, доставая из кармашка своего передника письмо.

– Благодарю тебя, любезная, – мягко ответила тетушка Лиз, – ты бы хоть присела да чаю с нами попила, а то завертелась вся по своей кухне: совсем тебя и не видно стало.

Кэтрин глядела на полное доброе лицо Марфы Никитичны, на ее руки уставшие, видевшие много разной работы. «Елизавета Александровна…» – повторила она про себя; все никак она не могла понять в детстве: отчего вдруг тетушка Элизабет Форбс стала Елизаветой Александровной? Не мог тогда еще ее детский ум понять того, что тетушка просто приняла православное крещение, как замуж вышла, так и отчество ей дали и имя на русский лад.

– Да Бог с Вами, у меня, поди, работы еще вон сколько! Некогда мне чаи гонять, нашли тоже «барыню»! – шутливо бросила она, ставя руки в боки.

– Да я ж с ней, как с родной, а она мне «не барыня я»! – с добродушным укором ответила тетушка Лиз, улыбаясь. – Люблю я тебя, Никитична! Я самого богатого на свете человека не пущу за свой стол, если он нечестный вор и разбойник, а тебя – с превеликой радостью подле себя усажу, да и на золотые перины силком спать положу, хоть и знаю, что отпираться станешь!

Женщины засмеялись своим немолодым, но добрым и слегка кряхтящим смехом. Кэтрин любила в своей тетушке то, что она выбирала людей не по положению в обществе и даже не по количеству нажитого имущества, а выбирала их по душе да по нраву добросердечному. Она будто и помнить не желала, что до 1861 года в стране царило крепостничество; все для нее люди те, кто порядочный человек, а не свинья.

Вдруг Кэтрин резко вздохнула: привычное шевеление внутри привело ее тело в движение. Она погладила свой живот, делая короткие спокойные выдохи. Ей было спокойно и приятно: эта домашняя обстановка, такая привычная и знакомая с детства, она приводила мысли в порядок, но с другой стороны расслабляла их и делала рассеянными. Подул свежий ветерок в спину, Кэтрин слегка повернула голову, чтоб вдохнуть его. Она закрыла глаза и отчего-то вспомнила Деймона: его ту загадочную улыбку в моменты, когда она была к нему снисходительна, выбившиеся черные кудри, когда он сидел у камина в домашней одежде, разглядывая свои заумные листы с формулами. Ей стало душно и страшно: девушка боялась после тетушкиных упреков, своей вины перед мужем – не той вины, которая заключалась в ее побеге, а той, которая заключалась в ее тайне. То, что она скрывала свою беременность от Деймона, мучило теперь ее. Жизнь уже не казалась ей вечным праздником, мирок ее пошатнулся снова, но основательно на сей раз. Она вспомнила бледное личико Кэролайн: даже в ее обычном состоянии раздражения, сестра казалась ей все той же девочкой. Кэтрин вновь и вновь прокручивала в себе осознание того, как сильно раздавлена жизнью Кэролайн – даже она, та вечно веселая и счастливая девушка теперь ходит тенью, почти растворилась в этом мире, во всех предметах, которые ее окружали. «Ах, да! Кэролайн… где же она? Нет и нет ее все!» – забеспокоилась она.

– Тетушка, Лиз! А где же наша Кэролайн? Я ее за завтраком не видела, и сейчас ее нет.

– Солнышко, так она ведь ушла рано на прогулку: Марфа силком завернула ей с собой пару пирожков, а то она голодная совсем отправилась, но ты и сама знаешь, что спорить с ней нынче стало бесполезно, да мне и жалко дитя мое. Знаю я, что теперь, видно, замуж ее до старости не выдам – так и будет на шее нашей сидеть, но я не виню ее, – тетушка Лиз почти сокрушенно потерла пальцами лоб, глядя в одну точку, будто говорила не с Кэтрин, а с дочерью, которой не было рядом.

– Всех людей вам жалко, тетушка! Чуть что, так вы в слезы над чьим-либо горем, – Кэтрин это говорила с ласковым упреком, но в сущности слова ее выражали гордость своей родственницей: не везде есть такие люди неравнодушные, – вы погодите немножко еще: я буду верить, что наша Кэролайн станет прежней, и возьмет ее кто-нибудь в жены. Думаете, таких не найдется? Да пол Петербурга! – Кэтрин успокаивающе погладила тетушку по руке.

– Не будем более о ней. Слезы у меня кончились, не хочу этой темы, – тетя Элизабет отстраненно отмахнулась и начала толк о совсем иных вещах.

Когда они наговорились настолько, что тема Кэролайн уже была далека, Кэтрин решила и сама пройтись к березовой роще, куда часто в детстве сбегала по ночам. Она взяла карманный томик стихов Пушкина и отправилась на прогулку. Мисс Кэтрин столь сильно любила свою родину, любила ее природу, дух ее народа, но и Россию она любила не меньше: нравилась ей ее глушь, нетронутость прогрессом, нравами людей с широкой душой, к которым она приезжала, чтобы подлечить свою, если она болела.

Чтобы дойти до рощицы, нужно было пройти небольшую деревеньку, затем по тропке средь широких полей, а потом перейти луг, и уж только там, у леса, где вдоль него тянулась канавка с прохладным ручейком, была уже березовая роща. Кэтрин шла не спеша: тяжело ей было в своем положении на последнем месяце нестись во всю прыть. Когда она уже вышла на тропку, тянущуюся среди полей, в лицо ей подул весенний ветер, залетали изредка первые бабочки: еще пока те скромные красавицы лимонницы и капустницы, которые почти неуклюже порхали от одного цветка к другому. Все оживало в природе, все занималось своими обычными делами.

С трудом преодолев канавку с ручейком, Кэтрин очутилась в любимой роще. Она услышала родной шелест листвы, птичий свист над головой да скрип ствола самой старой березы, вылезшей своими корнями на поверхность, в которых леди Кэтрин в детстве устраивала своим куклам домик. Девушка осторожно покружилась разок, затем достала карманный томик и с наслаждением принялась читать.

На несколько минут она забылась, как вдруг, оторвавшись от чтения, подняла глаза и увидела буквально в нескольких метрах от себя Кэролайн. Та стояла, прижавшись всем телом к белому теплому стволу березы, обхватив его руками. Ее глаза с лихорадочной быстротой, но внутренней опустошенностью бегали по земле. Она что-то шептала сама себе под нос, скорее всего, она бредила, Кэтрин слышала от тетушки, что с сестрой это случалось иногда. Кэтрин прислушалась и через мгновение смогла разобрать слова, которые произносила Кэролайн: «А вот здесь, милый мой, мы гуляли часами, помнишь?! Ты рассказывал мне про свою умершую матушку… Ах, да тебя же нет! Совсем нет… да как так тебя нет? Не может того быть. Со мной не может этого быть. Почему тебя нет, когда сегодня так хорошо, такой чистый воздух и на небе нет ни облака? Я, помнишь, так на тебя злилась, когда ты курил здесь сигару? Мне казалось так оскорбительно, что ты посередь такой красоты удумал дымить своим табаком… Знаешь, я сейчас совсем не злюсь на тебя, я бы хоть каждый день терпела твою эту бездумность. Не может быть, что от тебя ничего не осталось: где ты теперь? Неужели все вот так целиком умирает? Что мне от тебя осталось? Воспоминания? Не нужны они мне: они – моя расплата за все то счастливое, что я испытала с тобой…»

Кэтрин не шелохнулась, пока слушала. Ей так больно стало, что она заплакала, и ей стало плохо. Сквозь слезы она видела, как Кэролайн скользнула вниз по стволу дерева, села на колени, пригнулась к самой земле, чтоб подышать запахом какого-то скромного цветка. Ей хотелось подбежать к сестре, упасть к ней и обнять. Слова, сказанные сегодня тетушке Лиз о том, что Кэролайн оправится, показались ей сейчас бездумными и пустыми: она знала, что страдания сестры не кончатся никогда. Кэтрин поняла: вот она – расплата Кэролайн за ее красоту, за легкость и беспечность, за необдуманность решений, за то, что не думала о людях, которых бросала так часто; и ведь ясно, что не хотела тогда эта девочка никому сделать больно, но делала, оттого, что не понимала, что она совершает. Жизнь – это не веселье, а каждодневный труд, не только труд физический, но и труд души.

И так она вся измучилась переживаниями, что не поняла, как у нее отошли воды. Всю ее пронзила жгучая боль, и Кэтрин бросило почти в панику. «Ой, мамочки! Да что же это такое… ой, божечки!» о – она села на траву. Но как только девушка отошла от шока, разум ее прояснился: видимо, все ее тело активировало внутри себя инстинкт самосохранения, и Кэтрин закричала, что было сил.

– Кэролайн! Родненькая, помоги, прошу тебя! – жалостно взмолилась она.

– Кэтрин? Боже правый! – Кэролайн, словно проснулась.

И трудно было поверить, что эта девушка, которая только что была охвачена легким безумием, плакала и причитала, эта девушка молниеносно бросилась к сестре, подняла ее с земли и позволила навалиться на себя всем весом, чтоб та смогла идти. Все ее действия были незамедлительны, разумны и осторожны, как будто неведомая сила вдохнула на мгновение в нее жизнь, но какую-то другую жизнь, не та, какая в ней была раньше: эта была жизнь деятельная, осмысленная. Она шла с сестрой через поле и только ласково иногда подбадривала ее: «Катюша милая, ну, потерпи еще чуть-чуть! Уж сейчас и дом покажется».

Этой ночью Кэтрин родила сына с голубыми глазами, как у отца и черными редкими волосиками на головке. Роды прошли без осложнений: до приезда доктора Кэролайн помогала сестре и прекрасно справилась, доктор позже хвалил девушку за такую неожиданную искусность и терпеливость в этом деле.

========== 12 Глава. «В тот давно прошедший вечер» ==========

Давно в доме тетушки Лиз и дяди Василия не было такой суеты. Марфа бегала с полотенцами и пеленками по коридорам, ругалась с дворником без причины. Хотя причина была всего-навсего одна: переживала Никитична за леди Кэтрин.

Кэролайн сидела в швейной комнатке, где перед балами ей примеряли платья. Сжав с силою руками колени, она бегала потерянными глазами по стенам со слегка обшарпанными старыми обоями, по голубым шторам с цветами. Три года назад она стояла в этой комнате в тот вечер, когда в доме князя Петровского был бал. Марфа застегивала ей корсет, а Кэролайн было так больно, что она заливисто хихикала, хватаясь одной рукой за живот, всякий раз, как кухарка затягивала шнурки.

– Перестань! Стой прямо и не гогочи, я не могу затянуть, – ворчала Марфа Никитична, обращаясь к Кэролайн на «ты», потому что нянчила ту с раннего детства.

– Ой, я не могу, тетечка Марфа! Мне так смешно! – кричала девушка, что было сил.

– Вот же и впрямь ты, душа моя, с ума сошла: больно ей, а сама смеется. Как тебя понимать? Что ты за человек? – бурчала под нос Никитична.

– Ох, знали бы вы, голубушка Марфа Никитична, как я теперь счастлива! – шепнула Кэролайн, тихо вздыхая.

– Уж я догадываюсь: ты у нас всегда счастлива не от чего!

– Нет… нет, голубушка, я нынче счастлива совсем не так, как я была счастлива раньше. Ничего вы не знаете совсем! – она закрыла стыдливо глаза, понимая, что сказала лишнее, но не могла сдержаться.

– А чего это еще такого я не знаю? Ты, душечка, что ж это: от мамаши чего утаила? – обеспокоенно встрепенулась Марфа и остановилась.

– Нет! – спешно бросила Кэролайн в испуге, – нет, Марфа Никитична, ничего не скрываю… это я просто так сказала.

– Ой, дитя, наделаешь глупостей… – вздохнула кухарка в ответ,– ты не забывайся и не размягчайся, смотри, а то как бы чего не сотворила ты со своим «счастьем», а то ведь матушка твоя сляжет потом с горя, – она взяла в зубы лишнюю ленту.

Не знала тогда Марфа Никитична, что ее маленькая «душечка» уже всю неделю встречалась с господином Майклсоном, что с ним стала она женщиной и что давно уже в душе отдала ему себя всю.

И вот другая женщина из прислуги уже закончила делать юной графине прическу. Кэролайн посмотрела на себя в зеркало: в отражении она увидела свежую, взволнованную, но очаровательную красавицу с раскрасневшимися щеками. Она вскочила с табурета и закружила в гостиную.

– Маменька, ну, посмотрите, что за волшебство со мной сотворили мои любезные нянечки! – ее счастливая улыбка, словно ворвалась в гостиную комнату и осветила каждый ее уголок.

– Ах, какая наша Каролина Васильевна царевна! – радостно всплеснула руками Марфа Никитична.

Было еще около часа до отъезда. Кэролайн не хотелось сидеть дома, и она тихонько ушла в сторону соседней деревни, где была дубовая роща. Был там у нее один любимый дуб – самый огромный и самый старый, у которого она любила читать, петь песни и просто мечтать в одиночестве.*

Кэролайн грациозно взяла свою шелковую шаль за оба края, развела руки и стала кружиться, подняв кверху голову. Полуголые кроны осенних деревьев водили хоровод вместе с ней, в лицо изредка дул прохладный ветер, а из-за рощи поднимался туман, окутывая собой все вокруг. Кэролайн было приятно мечтать о Клаусе, прокручивать в голове диалоги, которых между ними не было, представлять, что ждет их в будущем.

В девять часов вечера семья Полетаевых явилась на бал безо всяких опозданий. Со вкусом наряженные, но без излишеств, все были с добрыми и приветливыми лицами. Василия Николаевича князь Петровский сразу же поприветствовал лично и выказал почтение его жене и дочке.

На балу все было торжественно, но не вычурно. Обсуждали по большей части политику, экономику, а уж пропустить рассказ князя Петровского о том, как он в мае был на освещении Храма Христа Спасителя в Москве, никто и не смел.

Кэролайн тревожно бродила по залу, ища глазами Клауса. Она измяла свой веер и была готова уже уехать отсюда. Заиграл вальс. Девушка остановилась, задумалась и печально опустила глаза в пол. Но уже через секунду она почувствовала его близость и услышала вкрадчивый, мужественный голос.

– Не желаете потанцевать, мисс Кэролайн? – его лицо осветила улыбка, а одна бровь изогнулась дугой, – или вам больше нравится «графиня»?

Кэролайн задорно засмеялась. С каждой секундой ей казалось, что Клаус становится ей все роднее.

– С превеликим удовольствием!– радостно почти закричала она.

Они оба засмеялись. Мистер Майклсон взял хрупкую ручку графини, обнял ее стан, и они закружили по залу. Он всегда смотрел только на нее: на непослушную выбившуюся прядь, на живые, сумасшедшие глаза, бегающие по всем предметам, что были в зале. И когда Кэролайн вдруг находила его взгляд, Клаус глубоко вздыхал, приоткрыв рот, и с восхищением отвечал ее глазам. Она смотрела на люстры, на черные костюмы, на юбки, кружева, жемчуг, украшающий шеи и руки дам, а потом Кэролайн с наслаждением возвращалась к любимому лицу. Когда стихла музыка, Клаус оставил руки и талию девушки. Затем он улыбнулся своей спокойной, обворожительной и загадочной улыбкой, кивая возлюбленной на дверь, где была комнатка для отдыха. Кэролайн терпеливо выждала, когда он скрылся в дверях, и, подобрав подол платья, побежала через толпу гостей за ним.

Запыхавшаяся, Кэролайн закрыла дверь и прижалась к ней, задорно смеясь. Клаус подошел к девушке неторопливо и припал лбом к ее виску. Наконец, они остались вдвоем.*

Они ждали этого целые сутки с момента последней встречи. Кэролайн со всей своею молодой силой обхватила руками шею любимого и поцеловала его. В ответ Клаус прижал ее талию к себе столь крепко, что от давления его объятий и злополучного корсета Кэролайн начала задыхаться.

– Родненький мой, пусти! – захохотала она.

– Что случилось? Я сделал тебе больно? – обеспокоенно спросил мистер Майклсон, замешкавшись.

– Ты у меня такой хороший, я знаю, и так меня обнимал… – она тяжело вздохнула, – но если б ты только знал, какая беда с этим корсетом: он меня душит!

Они дружно засмеялись: им так хорошо было, что даже представлялось, будто без этих умилительных нелепостей было бы даже скучно.

– Ну… я бы мог помочь, – с еле скрываемой ноткой нетерпения в голосе сдавленно произнес он.

– Да, конечно, была бы тебе признательна, – тихо ответила она, разгадав его намерения, – ослабь, пожалуйста, шнурки.

Клаус немного резко повернул Кэролайн к себе спиной. Расстегнув платье, он ловко ослабил шнурки корсета, услышав при этом облегченный вздох любимой. Он жадно стал покрывать поцелуями ее шею, затем спустился к лопаткам. Его сильные руки со страстью, но с некой сдержанностью сжимали ее талию. Кэролайн тогда и думать не смела, что это останется всего лишь воспоминанием о прошлом…

Она уже совсем забыла вовсе, что шел третий час ночи, что пора ложиться спать. Эта комната: ее стены, потолок, паркет и все, что стояло на полках шкафов поглотило Кэролайн. Взгляд ее зажегся и потух.

Комментарий к 12 Глава. «В тот давно прошедший вечер»

* Был там у нее один любимый дуб – самый огромный и самый старый, у которого она любила читать, петь песни и просто мечтать в одиночестве. – Этот момент навеян песней Isobel Campbell – October’s Sky

* Наконец, они остались вдвоем. – Моя иллюстрация к этому моменту: http://s43.radikal.ru/i102/1208/cd/5db6b782b66a.jpg

========== 13 Глава. «Что такое правда и счастье?» ==========

Мальчику дали имя Нейтан. Так пожелала Кэтрин, потому что хотела, чтоб имя сынишки звучало с фамилией Сальваторе. Как тяжело ей было поверить в ту ночь в то, что она смотрит в личико своего малыша. До этого существование ребенка было чем-то вроде условности, все ждали его, но никто понятия не имел, что он там внутри – живой человек. Теперь он был настоящим: маленьким, беспомощным и кричащим. В шесть утра Кэтрин провалилась с сон, потому что роды измотали ее.

Кэролайн же не спала всю ночь. Она в девять утра сидела на ступеньках крыльца дома, крутя в руках лист подорожника, который уже искромсала на кусочки, отчего он источал пряный травянистый сок. Солнце уже встало, и его лучи бодро ласкали землю и стволы деревьев, в особенности корявый почти почерневший ствол старой вишни. Она давно не цвела, да и казалось, что вот-вот ее изогнутый ствол разломится и деревцу придет конец. Но в этот май она вся пышно зацвела, покрывшись белой душистой шапкой цветов. Кэролайн смотрела на эту вишню и на сердце у нее потеплело. Она сегодня, как это деревце, и сама расцвела, ожила на миг, когда вела сестру до дома.

Первый месяц выдался для Кэтрин особенно тяжелым: она не высыпалась, стала суматошной и забывчивой. С ней сделалось то, чего она так всегда боялась: леди Кэтрин совсем не следила за собой, ходила с просто убранными волосами, не носила украшений, некогда стало ей наряжаться. Вся она растворилась в сыне, но даже и не задумывалась, что может быть как-то иначе. Марфа как могла, старалась ей помогать: ведь сама воспитала своих четверых ребятишек, так еще и маленькую графинечку Кэролайн. Иногда по ночам, когда Кэтрин вспоминала ласковый взгляд мужа, то думала, что надобно скорее написать ему письмо, но потом это забывалось и откладывалось на потом. Так прошло полгода.

Было уже начало декабря. К ужину спустились все жильцы поместья Полетаевых. Кэтрин заботливо играла с сыном за столом и в основном кормила его, а сама закинула в рот пару ложек гарнира.

– Ох, старая голова! Говорила ж я тебе: не суйся, пока горячее, – ворчала тетушка Элизабет на мужа, который в спешке обжегся и застонал от боли, хватаясь за губу.

– Вот я дурак! Елизаветушка, каюсь, что, как всегда, не послушал тебя, – причитал Василий Николаевич.

– Кэролайн, сыграй нам что-нибудь после ужина, милая, – братилась Элизабет к дочери.

– Как пожелаете, маменька. Я давно ничего не играла: освежу хоть в голове парочку сонат, – она даже чуть улыбнулась.

Увидев эту легкую улыбку, Кэтрин вся просияла: она долго ждала этой улыбки кузины.

– Катюша, ответь-ка мне на вопрос: когда же ты соизволишь написать мужу о сыне? Это уже даже как-то неприлично. Я не беспокоила тебя этим вопросом первые месяцы, но, думаю, теперь самое время.

– Я не знаю… – потерянно бросила она, застигнутая врасплох тетушкиным вопросом, – мне и стыдно и страшно. Я даже не понимаю, что скажу ему: я так виновата перед ним. Будет даже справедливо, если он вдруг очень разозлится и не простит меня.

– Сомневаюсь, что не простит. Я по нему все поняла, как только увидела: он из тех особенных мужчин, которых называют «терпеливыми». Хотя я не стану отрицать, что его вина, пусть маленькая, тоже есть: он столь страстно желал тебя заполучить, что совсем забыл все разумное; он ведь не отказался жениться на тебе, хотя мог бы просто помочь деньгами, если ты так важна для него. Но я закончу на этом его обвинять – дело прошедшее, его, как и тебя, можно понять… Эх, люди: их всегда нужно пожалеть и поверить в них. Нельзя людей бросать… – она замолчала, устремив свой взгляд за окно. – Снег идет, – почти певуче молвил ее добрый голос.

Все торопливо встали из-за стола и припали к окнам, стали глядеть на белые хлопья: Василий Николаевич по-детски вздыхал, Элизабет задумчиво следила за каждой снежинкой, Кэтрин ласково улыбалась Нейтану, показывая пальцем на падающий снег, Кэролайн отвлеченно смотрела вдаль на дорогу, ведущую к дубовой роще. Каждому было, о чем подумать и вспомнить, глядя на этот снегопад.

Ночью Кэтрин проснулась от плача сына не сразу. Сонно простонав и поворочавшись, она с трудом оторвала тело от перин и села на кровати. Надев пеньюар, она устремилась к кроватке, но тут же остановилась: В темноте комнаты она увидела силуэт кузины, держащей на руках малыша. Кэтрин тихонько подошла к Кэролайн и села в кресло, стоящее в углу, рядом с окном, где находилась и кроватка.

– И часто ты так делаешь? – шепотом спросила Кэтрин сестру.

– С того момента, как он стал признавать кого-то, кроме тебя, – улыбнулась она в ответ и сделала долгую паузу. – Знаешь, я так злилась на всех: на маменьку, на отца, на тебя… на что я злилась? Наверное, на то, что я слабее вас…

– Не говори так! – с жалостью оборвала ее Кэтрин, почти слетев с кресла. Она села на полу подле Кэролайн и стала поглаживать ее бледную руку.

– Отчего же не говорить? У вас у всех есть семья: даже наша кроткая Елена вышла замуж и родила дочку, – по ее щеке потекла крупная слеза, – мне бы следовала винить себя одну… Лучше бы он никогда не приезжал сюда, никогда не видел меня: он бы был сейчас жив, поехал к себе в Лондон, увидел свадьбу сестры. Такая отвратительная девушка, как я, заслуживает самого ужасного.

– Прекрати! Слышишь меня? Перестань, – леди Кэтрин серьезно посмотрела в заплаканные глаза сестры, – ты сделала ошибку, но, ни в коем случае, не сдавайся! Неужели, ты живешь зря? Ты так всех и все на этом свете любишь: как ты смеешь хоронить себя в двадцать?! – она взяла из рук сестры Нейтана, расторопно поцеловала его в лоб, положила в кроватку и вернулась обратно к Кэролайн, – в мире еще столько всего интересного…

– Не торопись с агитациями, – вздохнула Кэролайн, – я тоже думала, что все вечно, а ты такая же, как я, и ты это знаешь. Так вот, что я скажу тебе: все, чем я жила – пустое. Жизнь не делится на веселье и скуку, на личную свободу и плен – она гораздо сложнее. Я всего-то не сказала Богдану, что ушла от него, а он взял – и убил… Жизнь не вертится вокруг тебя, Кэтрин: рядом живут люди со своими причудами, с которыми нужно уживаться, а не только заставлять всех мириться со своей легкомысленностью… Я это поняла и жить более не хочу, но живу лишь потому, что матушку жалко оставлять да грех на душу брать.

Кэтрин замолчала, ее задушили слезы: девушка осознавала свою беспомощность перед правдой. Она поняла в эту секунду: «И вот эта правда: она стоит того, чтобы ее знать? Я была так счастлива, живя в неведении… по подлинно ли было мое счастье? Что вообще такое это счастье?» Она видела, что эта правда уничтожила жажду жизни в ее сестре, но для себя она уяснила: эта правда поможет ей самой не сделать ошибку, а начать все сначала, хотя бы попробовать. « Да, она действительно была недостаточно сильной, потому она не выдержала этой правды. Но это не я! Я не хочу этого и переживу теперь эту правду, какой бы она ни была…» Кэтрин обняла сестру что было сил.

– Ты права, моя родная, ты во всем права, – причитала она.

– Извини, что я реву, сыночку твоему засыпать мешаю, – тихонько отвечала Кэролайн, захлебываясь слезами.

– Реви, не бойся, он сейчас уснет – ему все нипочем, – шептала Кэтрин, гладя сестру по голове.

Но плачь Кэролайн стих, она лишь иногда осторожно всхлипывала. На душе у миссис Сальваторе стало тяжело. Этот разговор с кузиной назрел, как само собой разумеющееся, но от этого он не ударил с меньшей болезненностью.

Утром Кэтрин получила письмо от Елены. Ее радости не было конца: она, словно ребенок, будто прежняя, носилась по коридорам, зачитывая каждому жильцу дома, что написала ей сестренка. Девушка вертелась на кухне, подле Марфы, воруя морковку, которую с забавным хрустом кусала и тут же начинала смеяться.

– Как хоть дитятю назвали, Катюша? – между резкой моркови и лука спрашивала Никитична.

– Назвали Дэнис*, – радостно огласила леди Кэтрин, – а ты разве не знала? Ой! Ты прости меня, Никитична! Я совсем уже дурная стала…

– Не наговаривайте на себя, вы мать, а это – непростая роль, – добрым голосом успокоила ее кухарка.

Так неторопливо и обыденно текли дни в поместье Полетаевых. Этот маленький организм слаженно, словно часы, работал без остановки. Приближался праздник Нового года. По этому случаю в Зимнем дворце давался торжественный бал. Так что за несколько дней до праздника все семейство переехало ненадолго из загородного поместья в петербургское имение. Тетушка Лиз с дядей Василием все дни до праздника ходили по театрам и выставкам, объезжали знакомых и родственников. Кэтрин с Кэролайн к ним изредка присоединялись: их обеих утомляла суета и сплетни. Но в день праздника обе встали раньше всех и занялись своими туалетами. Давно уже миссис Сальваторе так прелестно не наряжалась: она подумала, что напомнила себя в 17-18 лет, когда могла свести с ума почти всех кавалеров на балу лишь одним своим появлением. Но теперь в ней, как неотъемлемая часть, появилась какая-то строгость. Да, леди Кэтрин стала матерью, стала женщиной.

На балу было пышно и роскошно. Все блистало, и гости старались блистать не меньше: дамы демонстрировали свои лучшие наряды, мужчины же спешили поговорить о политике и философии. С началом торжества Александр III вышел под руку супругой – праздник был открыт. Кавалеры принялись приглашать дам.

Кэтрин мало танцевала с мужчинами, почти все свое время она проводила с сынишкой на золоченом стуле у стены: играла с его ладошками, щекотала его порозовевшие щечки пушистым веером, смеялась вместе с ним так же громко, как он и сам. Она и сейчас была так же привлекательна и желанна, как прежде: в ней в эту минуту не было ее каждодневной неубранности; здоровая и жизнерадостная мать ребенка обладает своим особым шармом.

К сестре своими коротенькими шажками подбежала Кэролайн.

– Катюша, погляди, кто там стоит с тем пузатым генералом! Это же Ребекка – сестра моего Клауса!

– Ах, да, ты говорила что-то про его сестру… – силясь вспомнить, ответила Кэтрин и посмотрела в нужную сторону.

– Не правда ли, она красавица? – одухотворенно спросила сестра, всплеснув руками.

– Шикарна, но чопорна, наверняка, как все англичане, – весело заметила Кэтрин в ответ и рассмеялась.

– Я помню, Клаус говорил, что высылал ей мой портрет и рассказывал о наших планах, насчет свадьбы! Вот бы она заметила меня! Пойду-ка встану так, чтобы она меня увидела.

В голосе сестры было столько радости и надежды, что Кэтрин стало тепло и хорошо. Она взяла на руки Нейтана и отправилась за кузиной. Кэролайн чинно встала и принялась выжидать. И вот Ребекка царственной, холодной походкой подошла к графине.

– Добрый вечер, какая, однако, неожиданная встреча! – с какой-то нарастающей неприязнью бросила она.

– Добрый вечер, – кротко ответила Кэролайн.

– Хм, так вот она – та, из-за кого убили моего брата: обычная ветреная девчонка, которая легкомысленна с мужчинами. Подумать только: она стоила смерти Клауса Майклсона! – чеканил ее стеклянный голос. – Так вот, коль мы с вами, наконец, встретились, скажу: я вас ненавижу и презираю! Обзаведитесь совестью, честью и здравой головой – уверяю, вы будете нравиться людям более изысканного круга, нежели какому-то там грязному прапорщику, – Ребекка усмехнулась, лицо ее почернело, и она отошла.

Губы Кэролайн задрожали, в глазах застыли слезы, которые она не смела показать при этой грубой женщине. С другой стороны, она еще более чем прежде, стала винить себя в смерти любимого мужчины. «Ах, бедная эта девушка! Она так груба от того, что потеряла дорогого ей человека…» – думала она сама с собой. Кэтрин подбежала к сестре и обняла ее за плечи, пытаясь утешить.

Знала ли Кэролайн, что, на самом деле, не очень-то мисс Ребекка тяжело переживала потерю брата. Ее более всего злило, что мистер Майклсон умер, но завещания на его имущество не осталось. Теперь она была вынуждена тягаться на суде за его стекольный заводик с деловым партнером брата и каким-то там еще родственником по линии отца, который Клауса видел всего-то один раз, но очень нуждался в деньгах, так как он все свои спустил во Франции в борделе и карточном клубе. В сущности, никому не было до мистера Майклсона никакого дела. Никто и не желал помнить, что он все время помогал всем родственникам, если были финансовые трудности, он один объезжал родню на праздники, оставив свои дела, при этом он ни от кого не требовал ничего взамен. Он всегда тихо вздыхал, поднимая игривые брови, и с улыбкой говорил: «Ну, родня – она и есть родня. Мы друг без друга никуда!»