Текст книги "Магазинчик нужных слов"

Автор книги: Уэда Кэндзи

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)

Думаю, у меня в тот момент лицо переменилось. Сейчас я бы рассмеялась и отшутилась: «Да ладно, я же прекрасная дочь, забочусь о родителях!» – но тогда я только недавно вернулась и не была так уверена в себе.

– Что с твоим лицом?

В следующее мгновение клиент выплеснул содержимое своего бокала мне в лицо. Девушка, которая сидела с нами, вскрикнула, сотрудники быстро подбежали. Тут же пришел администратор зала и спросил у клиента, не случилось ли какой оплошности с нашей стороны.

– Эта дура смотрела на меня с капризным лицом, вот я и помог ей умыться! – заорал он.

Администратор растерялся. В этот момент вернулась мама Бун.

– Похоже, вам не понравилось, как с вами обращались наши сотрудницы. Приношу извинения. – С этими словами она низко поклонилась.

Клиент, с довольным видом, будто у него камень с души упал, снова уселся на диван.

– Однако плескать напитком в лицо – это нападение. Если подать в суд, это уголовно наказуемое преступление. Вы это понимали, когда так поступили? – спросила она уже в разы холоднее.

– А-ай, да нет… просто случайно рука соскользнула…

– Не надо искать таких жалких оправданий, взрослый человек! Признайся честно в том, что сделал!

От этой отповеди хмель с клиента как ветром сдуло! Он совершенно остолбенел. Мама Бун глубоко выдохнула – «Фу-у-у» – и, вернувшись к своему обычному спокойному голосу, произнесла:

– К тому же наши сотрудницы для меня как семья. Тот, кто способен поднять руку на мою семью, мне не клиент. Пожалуйста, уходите. И больше никогда не возвращайтесь. Ах да, за сегодня можете не платить.

Затем она велела персоналу:

– Проводите его до выхода.

Клиент ушел под конвоем двух сотрудников. Мама Бун обошла каждый столик с другими клиентами, извиняясь, и от себя угостила их фруктами и напитками. Я торопливо вытерла мокрое лицо и платье полотенцем и влажной салфеткой и, как велела мама Бун, последовала за ней. За каким бы столиком мы ни останавливались, везде меня встречали добрыми словами.

– Тяжело тебе пришлось, ты молодцом держалась.

Тут мама Бун не удержалась:

– Ой, так ты все слышал?

– Ну да, тот тип так орал, что куда ж денешься.

– Раз слышал, мог бы и помочь!

– Я уже было собрался вмешаться, подумал, что сейчас самое время. А этот гад как плеснет ей в лицо! Я уже рукава засучил – глядь, а тут Бун-тян как выскочит. Не успел, опоздал.

– Да ладно, у тебя же пиджак надет, какие рукава ты закатывать собрался-то?

Этот пустой, ничего не значащий треп был мне так дорог. Обычно мама Бун после работы шла на «после» с кем-нибудь из постоянных клиентов. Но в тот день она пригласила меня к себе домой в роскошную квартиру на высоком этаже в Цукисиме. Она наполнила для меня ванну и сказала:

– Залезай, не спеши.

Я хорошо помню, как смотрела на красивый ночной пейзаж, лежа в горячей воде. Когда я вышла из ванной, мама Бун сказала:

– Давай поедим вместе? – и приготовила чадзукэ[104]104
  Чадзукэ – блюдо: вареный рис, залитый зеленым чаем или бульоном, часто с добавлением различных приправ (соленья, нори, умэбоси). Успокаивающее, «домашнее» блюдо.


[Закрыть], залитый крепким ходзитя[105]105
  Ходзитя – жареный зеленый чай, имеет характерный коричневый цвет и орехово-карамельный аромат.


[Закрыть], с нарезанными соленьями нудзукэ[106]106
  Нукодзукэ – овощи, квашенные в рисовых отрубях.


[Закрыть], солеными водорослями комбу и крупной соленой сливой умэбоси. Это было приятно, очень. И для тела, и для души.

Я взглянула на маму Бун, сидевшую напротив, и увидела, как по ее щеке скатилась слеза.

– Прости, что не смогла тебя защитить. Откуда я только взяла такого в наше заведение? Я виновата, прости… – Она поклонилась.

Я вскочила со стула и обняла ее. Так мы и сидели, плача в объятиях друг друга. Наконец я подняла голову от ее груди и посмотрела на ее свитер. На нем было написано: «Don’t worry!»

– Что это на тебе? – прыснула я. – Мама Бун, это у тебя дома, конечно, но это же ужасно безвкусно!

– Ну и что? Кто ж меня тут увидит?

– Слушай, а в клубе-то ты перфекционистка!

С тех пор на день рождения мамы Бун я дарила ей стильные спортивные штаны или пижаму. Потому что хотела, чтобы всегда и везде она выглядела потрясающе.

Так, стараясь изо всех сил помочь маме Бун и превратить «Фуми» в еще более престижное заведение, я работала не покладая рук. Молодость давала о себе знать: я совсем не уставала от сопровождений и «после». Пять лет я просто неслась вперед, не отвлекаясь ни на что, кроме работы.

Мои старания не пропали даром: в Гиндзе я стала довольно известной хостес. В нашем мире много охотников за головами, и несколько лет назад мне начали поступать предложения пойти на работу «мама-сан» по найму. Но среди них не было ни одного, ради которого стоило бы уходить из «Фуми» ни по концепции, ни по условиям. К тому же я была уверена: мне на роду написано работать с мамой Бун до конца моих дней.

Однако около полугода назад мне поступило предложение создать все с нуля, включая саму концепцию заведения. Сначала меня насторожили слишком хорошие условия. Но, наведя справки через разные связи, я выяснила, что предложение поступило от предпринимателя, который владеет несколькими ресторанами и барами в Гиндзе и Симбаси.

Я думала-гадала и наконец около месяца назад поехала встретиться с ним в его офис в Симбаси. Он основал свой бизнес в двадцать пять лет: начинал с маленького кафе, а потом одно за другим открывал рестораны, бары, идзакаи – все в разных форматах. Сейчас у него около пятидесяти заведений, расположенных в основном в Симбаси, Гиндзе, Нихомбаси, Яэсу и окрестностях. В ближайшее время он планирует вывести компанию на биржу и к этому моменту купить целое здание в Гиндзе, где на каждом этаже от первого до самого верхнего откроет заведения с разными концепциями.

На первом этаже располагалась бы кондитерская в европейском стиле с японскими ингредиентами: матча, адзуки, васанбон… На втором – чайная с настоящим английским чаем. Третий и четвертый этажи были бы отданы под тэппан-яки[107]107
  Тэппан-яки – блюда, готовящиеся на горячей металлической плите перед гостями.


[Закрыть] из японской говядины и морепродуктов, выловленных у берегов Японии. Пятый этаж – суши. Ресторан тэппан-яки и суши-бар будут работать под одной вывеской: между блюдами на тэппане можно перекусить нигири-дзуси[108]108
  Нигири-дзуси – вид суши: овальный комочек риса с ломтиком начинки сверху (обычно сырой рыбы).


[Закрыть], а говядину с тэппана использовать как начинку для суши. Шестой и седьмой отдавались бы под клубы.

Прямо из офиса, не откладывая, мы поехали смотреть здание, где шел ремонт. Работы шли полным ходом, включая усиление каркаса на случай землетрясений, везде торчали балки и металлические стержни, стены из голого бетона. Но расположение и площадь были роскошными. «С таким зданием можно будет развернуться как душе угодно», – подумала я.

Условия были настолько хороши, что меня охватило недоверие. Я не выдержала и спросила, когда мы возвращались оттуда в офис:

– Почему именно я?

– Несколько человек, которые ходят в «Фуми», говорили мне, что мама Бун доверяет вам безгранично. А «Фуми» – это само название ночной Гиндзы. И ее хозяйка выбрала вас. Это и есть главная причина.

– Мама Бун…

Мы сидели рядом на заднем сиденье скромной отечественной машины, даже слишком простоватой для предпринимателя, который вот-вот выведет компанию на биржу, и продолжали разговор.

– Короче говоря, я никого, кроме вас, не рассматриваю. Давайте работать вместе.

В его серьезном взгляде и протянутой руке была уверенность, и потому руку я ему пожала.

– Вот как… значит, так все и было, – сказал Такарада-сан, задумчиво подперев рукой подбородок.

– Да. Но я не знаю, как сказать маме Бун… Поэтому я решила сначала написать письмо.

– М-да, я понимаю, что вам трудно, но внезапно заявлять об уходе письмом я бы, честно говоря, не советовал.

– Понимаю, но… Я несколько раз порывалась сказать. А как вижу лицо мамы Бун – и не могу.

– Даже так, я считаю: сначала все-таки надо сказать лично. Чем больше слушаю, тем сильнее в этом убеждаюсь. – С этими словами Такарада-сан начал собирать со стола разложенные инструменты. – Не хотите ли еще раз все обдумать? Подумайте о чувствах мамы Бун, которой вы вдруг подадите заявление. Тем более от вас, кого она так опекала. Когда нужно сказать что-то тяжелое, смотреть в глаза просто необходимо!

Такарада-сан выпалил это так, что нечего было возразить. Еще минуту назад он казался таким мягким, а теперь вид у него был какой-то ехидный.

– Я считаю это неправильным, потому что может оказаться ударом из-за угла. Впрочем, она, кажется, всегда очень внимательно следит за сотрудниками, возможно, уже заметила. Но вас она так опекала и, возможно, убеждает себя, что ей показалось, и винит себя. И такой маме Бун вы вдруг суете заявление об уходе? Это жестоко, – покачал мужчина головой.

Я невольно тяжело вздохнула и уставилась в потолок. Выпрямившись, я встала, повернулась к Такараде-сану и поклонилась.

– Я понимаю, что капризничаю и прошу невозможного. Но я прошу вас. Научите меня, как писать заявление об уходе тому, кому я обязана всем, что у меня есть. В случае, если другого выхода не останется. Отправлять его или нет я решу, посмотрев на маму Бун. Обещаю, я не положу на стол в офисе, не оставлю менеджеру. Просто… просто прошу вас. Я хочу носить его с собой как талисман, как напоминание о своем решении, чтобы не размякнуть.

Он было порывисто встал, но так и замер, а затем снова сел. Помолчав, тихо сказал:

– Садитесь. Итак, вы решили уйти из «Фуми» и начать все заново?

– …Да, – кивнула я чуть сдавленно.

– Тогда, может быть, даже по телефону, но сказать ей сейчас?

«Какой же вы упрямый», – подумала я с досадой. Мой собственный тон стал резче:

– Я не могу этого объяснить, но это не то же самое, что увольняться с обычной работы… Я… поймите меня.

Такарада-сан закрыл глаза, скрестил руки на груди и замер. Внезапно он открыл их и коротко сказал:

– Делать нечего.

Затем встал и продолжил:

– Мне это не по душе, но коли уж ввязался, то помогу. Я принесу нужные вещи, подождите немного.

С этими словами он поставил на поднос мою чашку и вышел. Я тихонько выдохнула. Посмотрела на часы – прошел уже час с лишним. Такарада-сан вернулся через несколько минут. В руках у него были белая бумага без рисунка и конверт.

– Прошу сюда.

Он подвел меня к большому столу у окна. Я взяла свою тетрадь, ручку и шопер и подошла к столу. Такарада-сан положил бумагу и конверт, отодвинул стул, приглашая меня сесть.

– Для заявления об уходе, я думаю, лучше всего взять самую простую бумагу. Вы сказали: «Научите, как писать заявление об уходе для того, кому я обязана». Но я считаю, что никто не может научить такому. Вы должны сами мучиться, до последнего, и вплести свои чувства в слова. Даже если в письме будут ошибки и странные обороты, если вы писали от души, ваши чувства обязательно дойдут. Тем более что получатель – мама Бун.

– Если бы я могла так, я бы уже давно купила бумагу в соседней лавке и все сделала, – насупившись, заметила я.

– Тогда, кроме как подать обычное, ординарное заявление и после этого сесть за разговор, я не вижу другого пути. Обычное заявление – это не много букв. И конверт, если не испортите, понадобится один. Но вы, похоже, ищете не этого. Поэтому покупать что-то специально было бы, пожалуй, неловко, так что вот, это мое, но возьмите. И еще…

С этими словами Такарада-сан достал из ящика стола книгу, пролистал ее, открыл на нужной странице и положил рядом с конвертом.

– Образец берите вот с этой страницы. Ручкой, я думаю, можно вашей, шариковой.

– Ах, спасибо. – Я кивнула благодарно, выдохнув. Еще минуту назад он так упирался, а теперь вдруг задвигался. Я даже растерялась.

Но вот передо мной лежат совершенно чистый лист бумаги и конверт. Осталось только открыть образец и написать. И все равно рука не двигалась.

– Как ни стыдно просить после того, как вы столько мне помогли… но я, наверное, все равно не смогу написать красиво. А попросить написать за себя… так ведь нельзя?

Такарада-сан слегка покачал головой:

– В таких формальных письмах не бывает «красиво» или «некрасиво». Главное – писать аккуратно. Прочитайте образец внимательно и пишите не торопясь.

– …Да, хорошо…

Я чувствовала себя как ученица, которую оставили после уроков переписывать двойку.

– Вам, наверное, трудно, когда за спиной стоят. Я схожу по делам ненадолго. Вернусь через час. Можете присмотреть за магазином? – неожиданно попросил Такарада-сан.

– Что? – Я опешила. Присмотреть за магазином?!

– На телефон и на дверь можно не отвечать. Ах да, туалет находится вон там. Ну, я пошел.

И он правда ушел. Я осталась одна. На столе терпеливо ждали своего часа бумага, конверт, моя ручка, моя тетрадь. Я бросила взгляд в окно: там в летнем воздухе колыхалось марево.

– Ах, кучевые облака…

Я подняла глаза; в разрыве между зданиями синело небо, и белые-белые кучевые облака медленно тянулись вверх.

– Когда же я в последний раз видела такие красивые кучевые облака?

Мои мысли, произнесенные вслух, ударились в потолок опустевшего второго этажа и рассеялись под вентилятором. Да, последний раз я видела большие кучевые облака в прошлом году, в августе, на праздник поминовения усопших[109]109
  Праздник поминовения усопших – О-бон, традиционный буддийский праздник в середине августа.


[Закрыть]. В «Фуми» в это время был выходной, ведь большинство клиентов уезжали в отпуск. Мама Бун пользовалась возможностью и устраивала поездку на один день и одну ночь для хостес и сотрудников, у которых не было семей. В прошлом году мы ездили на море в Тибу.

Хотя поехали одни хостес, которые не любят загорать, мама Бун заявила: «Устроим конкурс по разбиванию арбуза!» – и ни в какую не соглашалась отступать. В итоге сотрудники купили огромный арбуз и заодно раздобыли в магазине сувениров деревянный меч. Мы разложили на полу у бассейна отеля виниловые коврики и устроили самый настоящий конкурс.

Мама Бун – хотя сама все это затеяла – заявила: «Я все-таки не хочу загорать» – и надела длинные брюки и рубашку с длинным рукавом, большую соломенную шляпу, солнечные очки, маску и перчатки. В общем, полный комплект защиты. Все смеялись над ней: «Подозрительная личность!» Но всю поездку мама Бун выглядела такой счастливой. И все тоже были счастливы. И я, конечно, тоже.

Я открыла тетрадь и нашла страницу с кармашком для фотографий. Вот наша групповая фотография с той поездки: в центре мама Бун, все вокруг. Вот она в дельфинарии, радуется, трогает дельфина. А вот наше совместное фото несколько лет назад у цветов, присланных в честь годовщины открытия. На кармашек закапали слезы. В итоге я так и просидела, глядя в небо, и не написала ни единого иероглифа. Посмотрела на часы – прошел еще один час. Такое чувство, что я совершила скачок во времени: между моим ощущением и тем, что показывали стрелки, был разрыв.

Вдруг снизу донесся голос: «Я вернулся». Я поспешно схватила ручку и сделала вид, что пишу. Через несколько секунд на лестнице раздались шаги. Но шагов было двое.

– Юри-тян.

Я вскочила и обернулась. На пороге стояла мама Бун. А рядом с ней топтался Такарада-сан с виноватым видом.

– …Почему? Почему вы здесь? – только начала говорить я, а слезы, которые только что высохли, потекли снова. Я прижала к ним тыльную сторону ладони. Но они не останавливались.

– Владелец этого магазина связался со мной. Он искал среди своих знакомых, кто может бывать в клубах, обзванивал их всех, а потом ему передали, что вы хотите поговорить со мной, и он мне позвонил. Ужасно хлопотная получилась история…

Я посмотрела на Такараду-сан. Он молчал, опустив голову.

– Слушай, Юри-тян, прости, что молчала, но я знала, что тебе сделал предложение господин Итики из «Ямато Энтерпрайз».

Мама Бун подошла и усадила меня на стул. Такарада-сан придвинул стул от одного из рабочих столов и предложил его маме Бун.

– Где-то за месяц до того, как он позвал тебя, господин Итики пришел ко мне. Ах да, днем, в офис. Только встретились, как он сразу, без обиняков: «Не могли бы вы уступить мне вашу Юри-сан?» – изобразила его голос мастерски мама Бун. – Представляешь? Но я, как только его увидела, сразу поняла, что этому человеку можно доверять. К тому же я уже давно слышала о «Ямато» от людей.

Мне оставалось только онеметь. Ни господин Итики, ни мама Бун ни намеком не обмолвились о том, что говорили между собой.

– Но я хозяйка своего дела, пусть и со стороны. Я не могу так запросто отдавать конкурентам ценных сотрудников. Поэтому я сказала ему: «И хостес, и персонал – все они работают по собственной воле. Если кто-то захочет уйти, я не в силах его удержать. Вы просите уступить вам ее, но Юри не вещь». Тогда он мне с серьезным лицом заявил: «Вы совершенно правы. Приношу глубочайшие извинения», встал с дивана и низко поклонился. Признать свою неправоту, когда ты неправ, – это так трудно на самом деле. Я еще больше в него влюбилась. Так что господин Итики пошел к тебе напрямую, без посредников.

Я оглянулась – Такарады-сан и след простыл.

– Но почему ты сразу мне не сказала? Я ждала каждый раз, когда видела твое лицо, не скажешь ли ты сегодня. А ты тем временем становилась все мрачнее и мрачнее. Ты что, думала, я буду против? Глупенькая, ты же получила шанс, который выпадает раз в тысячу лет. Давай, рассказывай мне все подробно. Чем я могу помочь?

Я не могла вымолвить ни слова. Достала из сумки носовой платок, закрыла им лицо и продолжала плакать.

– Ой-ой-ой, если так плакать, глаза распухнут же. Ты сегодня в клуб не собираешься?

Я только и могла, что кивать. Прошло, наверное, около часа нашего разговора. Мы спустились вниз, где Такарада-сан переставлял товары на полке с открытками.

– Уже все? – спросил он.

– Да, мы еще обсудим детали позже, но главное решено: Юри-тян покидает мой клуб. Спасибо вам огромное, что сообщили мне. Я вовек не забуду вашей доброты. Обязательно как-нибудь загляните к нам. – С этими словами мама Бун низко поклонилась. Такарада-сан тоже молча поклонился.

– Вот так самовольничать! – возмутилась я, спускаясь следом. – Хотелось бы мне рассердиться, но… спасибо вам. Сегодня ваш выходной, и я его нарушила, а вы, простите, не заработали на мне ни иены. Когда у меня все устаканится, я зайду снова. Тогда и поговорим.

– Простите, что я все решил за вас. Пожалуйста, простите меня. – Такарада-сан выпрямился и поклонился. Жест его был красив, в нем чувствовалась сама стать Гиндзы.

* * *

Из черного хода магазина «Сиходо» вышел его владелец Такарада Кэн. Сегодня среда, выходной в «Сиходо», поэтому на нем были чиносы, худи с капюшоном, а поверх – полевая куртка[110]110
  Полевая куртка – куртка военного или рабочего стиля.


[Закрыть]. Было половина десятого. Для Кэна, привыкшего рано ложиться и рано вставать, это было настоящим поздним подъемом.

Обычно Кэн двигался плавно, как актер на сцене театра но[111]111
  Театр но – классическая японская драма, движения актеров в которой отличаются крайней плавностью и строгой ритмичностью.


[Закрыть], однако сегодня его походка напоминала оловянного солдатика, у которого вот-вот кончится завод. Путь до кафе «Хоходзуэ», что располагалось в каких-то пяти минутах от магазина, показался ему вечным и тяжелым. А двери кафе и вовсе напомнили крепостные ворота, тяжелые и непреодолимые. Шатаясь, он добрался до своего обычного места.

Тут же к нему подошла Ёсико – дочь хозяина «Хоходзуэ» и его давняя подруга детства. В руках она держала влажное полотенце, стакан холодной воды. Кэн залпом осушил стакан и прижал к лицу холодное полотенце.

– У тебя лицо как у утопленника, – заметила Ёсико не очень весело.

– …Ты так говоришь, будто когда-то видела утопленника.

– Откуда ж мне его видеть? – жестко отрезала Ёсико. – Я просто говорю, что ты ужасно выглядишь. Завтракать будешь?

– Ну… мне только тост. Британский, тонко нарезанный, обжаренный до хруста. И запить… молочный чай. И я выпью много холодной воды, так что поставь мне кувшин целиком, ладно?

– Ла-адно, – бросила она безразлично и вернулась за стойку. В тот же момент к нему подошел сам хозяин с кувшином воды. – Как прошло? Ну, твой первый поход в клубы?

– Да никак. Сколько я выпил в первом же, в «Клубе Ямато»? Чокнулись шампанским, потом меня угощали красным вином, бренди… в общем, всяким разным, – махнул слабо рукой Такарада-сан. – Потом за мной приехали из «Клуба Фуми», и я заглянул туда. А очнулся уже в своей постели. Совершенно не помню, как вернулся. Воочию убедился, что у человека есть инстинкт возвращения домой.

– Завидую. Надо было тебя попросить, чтобы и меня с собой взял.

Кэн осушил половину нового стакана воды и тяжело вздохнул.

– Ни в том, ни в другом мне не дали заплатить. Сколько же там было?

– Уже невежливо о таком спрашивать. – Хозяин кафе слегка покачал головой. – Если так уж хочешь узнать, то сходи еще раз. Ах да, главное, чтобы Ёсико ни слова. Тут утром пришел один посетитель и ляпнул некстати: «Вчера вечером видел в седьмом квартале твоего Кэна-тян, красотки его окружили, а он аж растаял. Редкость, интересно, неужели наш твердый орешек Кэн-тян тоже начал ходить по клубам?» С утра из-за этого Ёсико злая, хоть караул кричи.

– А при чем тут Ёсико? Почему она должна злиться? – удивился Такарада-сан, сделав еще пару жадных глотков.

Хозяин легонько усмехнулся в усы, покачал головой и вернулся за стойку. Кэн вздохнул, развернул газету, которую по привычке захватил со стойки у входа. Но слова, похоже, не доходили до сознания; взгляд блуждал за окном. Там, куда он смотрел рассеянно, быстро шли прохожие: кое-кто уже в пальто, яркие шарфы мелькали.

С осени к зиме сменялся сезон. В ясный солнечный день в магазине письменных принадлежностей «Сиходо» в одном из уголков Гиндзы висела табличка «Выходной день», и тишина окутывала его изнутри.