Текст книги "Магазинчик нужных слов"

Автор книги: Уэда Кэндзи

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)

– …Что-то мне неловко, – сказал я и поклонился. Хотя по-хорошему надо было просто сказать: «Большое спасибо».

Такарада-сан замахал руками и с растерянным видом произнес:

– Не надо, не надо, если я заставлю покупателя так кланяться, меня боги накажут, – рассмеялся мужчина тихо. – Ну-с, а перед этим – вот ваша сдача и чек.

Такарада-сан выложил сдачу на кожаный поднос. Купюра в тысячу иен, новенькая, хрустящая, и монеты, такие блестящие, словно только что отчеканенные. У меня невольно вырвалось:

– Ого! Красота какая… Монеты, оказывается, такими красивыми бывают, да? – сказал я.

– Да, я тоже так думаю. Особенно монета в пять иен[35]35
  Пятииеновая монета – монета достоинством 5 иен. В японской культуре считается «счастливой», потому ее название звучит так же, как и слово со значением «связь», «судьбоносные отношения», «кармическая связь». Ее часто кладут в синтоистских святилищах, когда бросают пожертвование (в переводе на русский иногда шутливо называют «монетой удачи»).


[Закрыть]. Она просто сверкает. Хоть делай из нее подвеску и носи на шее. Кстати, – добавил он с видом знатока, – вы знали, что монета в пять иен – это сплав: шесть частей меди, четыре части цинка…

– Скажите, а вы всегда так выдаете сдачу новенькими монетами?

Такарада-сан ответил «да» таким тоном, словно это само собой разумеется.

– Это и хлопотно, и комиссию платить приходится. Но я продолжаю, потому что хочу видеть, как покупатели удивляются и улыбаются. Правда, в последнее время все больше клиентов предпочитают безналичный расчет, так что мой «выход» выпадает нечасто, – сказал он с едва заметным сожалением в голосе.

– Как-то жалко класть такую красоту в кошелек, где она перемешается с другими монетами. Да и купюру складывать пополам тоже как-то не хочется, – замялся я, не зная даже, как поступить с такой красотой.

У меня кошелек-книжка, с внутренним отделением для мелочи. В студенческие годы можно было просто сунуть его в задний карман джинсов. А теперь кладешь во внутренний карман пиджака, и приходится тянуться глубже, доставать неудобно.

– Тогда давайте так, на скорую руку, – сказал Такарада-сан, положил монеты в маленький полиэтиленовый пакетик на застежке, а новенькую купюру аккуратно вложил в бумажный конверт размером с почтовую открытку.

– Что-то мне опять неловко…

Я все время, с самого начала, только и делаю, что говорю «неловко» и «простите». Это, наверное, уже привычка. Бормоча так, я достал из рюкзака недочитанную зарубежную детективную повесть[36]36
  Зарубежная детективная повесть – то есть детектив/мистерия зарубежного (не японского) происхождения. В контексте японского читателя «зарубежный» почти всегда означает «европейский или американский».


[Закрыть] и заложил новую купюру между страницами. Мелочь засунул вглубь рюкзака.

– «She rides shotgun»… – окинул взглядом книгу Такарада-сан. – Хорошая книга, правда?

Хотя на книге не было обложки, Такарада-сан с одного взгляда прочитал название.

– Вы ее читали?

– Да. Судя по тому, где у вас закладка, вам предстоит еще некоторое время получать удовольствие.

Мне почему-то стало приятно. Раньше вокруг меня почти не было людей с такими же интересами. В интернете, в соцсетях, конечно, есть сообщества любителей зарубежных детективов, но я только читаю комментарии и никогда ничего не пишу сам. Знакомые смотрят на меня с недоумением, но, в конце концов, выкладывать сокровенное незнакомцам мне было как-то боязно.

Хотя сейчас, наоборот, таких, как я, встретишь редко. Некоторые даже говорят: «Я боюсь, что, если скажу правду тем, кто меня знает, они от меня отвернутся. Поэтому с невидимыми собеседниками говорить начистоту гораздо легче». И всякий раз, когда я слышу такое, я думаю: «А тогда кто я для тебя сейчас? То, что ты мне говоришь, – это правда или ты сказал это лишь для того, чтобы найти себе оправдание?»

– Ну, тогда провожу вас на второй этаж.

Я погрузился в раздумья и очнулся только от голоса Такарады-сан.

Выйдя из-за кассы, он поставил на стойку настольный звонок и табличку: «Я на другом этаже. Если понадоблюсь, пожалуйста, позвоните». Затем, приглашающим жестом сказав «Прошу сюда», повел меня в глубь магазина. Мы миновали уголок с бумагой и конвертами, куда он провел меня в первый раз, и уперлись в лестницу в самом конце. У лестницы стояла табличка: «Мастер-класс на сегодня окончен».

Мы прошли мимо нее и начали подниматься. На полпути оказалась просторная лестничная площадка, примерно в три квадратных метра, где стояли одно кресло и маленький кофейный столик. Если сесть в это кресло, отсюда, должно быть, очень удобно бесцельно разглядывать торговый зал.

– Среди наших постоянных покупателей есть один, который очень любит сидеть здесь и пить чай, – пояснил Такарада-сан, проходя дальше.

– И правда, уютно, – озираясь с интересом, кивнул я.

Такарада-сан чуть улыбнулся уголками губ и, подбадривая: «Ну, еще чуть-чуть», пошел дальше. Прямо как в горы поднимаешься. Мне стало смешно, и я тоже улыбнулся.

На втором этаже окна были шире, чем на первом, и, несмотря на то что свет не горел, весеннее солнце заливало все вокруг. Площадь, наверное, такая же, как на первом этаже, но из-за отсутствия стеллажей с товаром казалось гораздо просторнее. С правой стороны от окон была устроена небольшая приподнятая платформа в четыре с половиной татами[37]37
  Четыре с половиной татами – площадь, равная 4,5 стандартной циновки татами (размер одного татами – примерно 1,8 × 0,9 м ≈ 1,62 м²). Итоговая площадь – около 7,3 м². В японской архитектуре едзехан (4,5 татами) – классический размер маленькой комнаты.


[Закрыть].

Посередине комнаты стояли шесть столов на колесиках, похожих на обычные рабочие верстаки, расставленных буквой «П», и к каждому прилагалось по два стула. У левой стены от пола до потолка теснились ящики самых разных размеров.

– Вот тот стол. – Такарада-сан указал вдаль. Там меня ждал массивный, основательный письменный стол со стулом из той же древесины. На столешнице ничего не лежало; она купалась в солнечных лучах, пробивавшихся сквозь щели жалюзи.

Я последовал за Такарадом-сан и подошел к столу. Видно, им много пользовались: там и сям виднелись мелкие царапины. С правой стороны было черное пятно. Наверное, когда-то перевернулась чернильница. Такарада-сан отодвинул стул и сказал:

– Пожалуйста, присаживайтесь.

Я, как велено, сел. Сиденье было кожаное, с довольно жесткой набивкой, но эта жесткость оказалась приятной. Я поставил оба локтя на стол. Поверхность столешницы была глянцевой, но сквозь прикосновение ощущались тонкие, живые переливы древесной текстуры. Такарада-сан открыл средний ящик в левой тумбе. Внутри лежало около десятка книг.

– Здесь основные словари, а также книги о том, как писать письма, и о правилах этикета, – заботливо подсказал он, кивнув на открывшийся вид.

Я немного успокоился. Мне казалось, что без какого-нибудь подспорья я не справлюсь.

– Большое спасибо. Я напишу быстро. – Ответив на ходу, я достал из рюкзака, стоявшего на полу, только что купленные бумагу и конверты, картриджи с чернилами и коробку с авторучкой.

– Нет-нет, не торопитесь. Вы договорились с госпожой Кисимой на шесть? Времени еще достаточно. Постарайтесь писать как можно медленнее и аккуратнее. Потому что, как ни крути, в рукописных буквах есть выражение лица. Особенно в тех, что написаны вечным пером. Улыбающееся лицо, плачущее, сердитое, радостное, нежное… Чувства, которые вы испытываете в момент написания, так и проявляются: как выражение лица.

– …Выражение лица? – переспросил я с удивлением.

Мне это и в голову не приходило. Но ведь и правда! У каждого почерк свой. А я так привык переписываться в LINE и по электронной почте, что возможность видеть чей-то рукописный текст выпадает все реже.

Такарада-сан, попросив немного времени, отошел к ящикам рядом со столом, достал что-то и вернулся. Похоже, ящики, которыми была уставлена вся стена, служили складскими ячейками.

– Пожалуйста, возьмите. Это благодарность за ваш визит и… как бы сказать? В память о встрече с собратом по любви к переводной литературе, – протянул он тетрадь. – Наша фирменная тетрадь в очень удобном формате[38]38
  Университетская тетрадь – в Японии так называют тетради формата А4 или B5, обычно с линовкой, на пружине или с клеевым креплением, объемом около 30–50 листов. Стандартная тетрадь для студентов, отсюда название.


[Закрыть].

– А м-можно мне взять?

– Обязательно. – Такарада-сан слегка кивнул.

Тетрадь, которую он положил на стол, была в тонкой серой обложке с маленькой надписью NOTE и едва намеченными линиями в том месте, где обычно пишут название и имя. Корешок ее был черный, с кремовой наклейкой. По толщине она была примерно вдвое больше обычной.

– Как-то жалко ее использовать…

Я открыл только что полученную тетрадь. Бумага оказалась не слишком толстой и не слишком тонкой, приятной на ощупь.

– Сначала я советую вам просто выписывать все подряд: слова и фразы, которые приходят в голову. А соединять это в связный текст можно потом, – улыбнулся Такарада-сан, словно ощущая мое волнение. – Ах да! Если где-то ошибетесь или покажется, что не то, просто зачеркните одной чертой. Важно оставить возможность перечитать и подумать: «А ведь это мне, пожалуй, пригодится». Эту тетрадь никто, кроме вас, не увидит, так что писать аккуратно вовсе не обязательно. Главное – без остановки выписывать все, что рождается в голове. Это самое важное.

Выписывать, значит… Пожалуй, это и впрямь можно было назвать дельным советом.

– Если писать без остановки, ручка тоже привыкнет к руке. Кстати, вставьте, пожалуйста, картридж. Хорошо бы, чтобы чернила пошли как следует, – подсказал Такарада-сан учтиво.

Я, как велено, достал из коробок картридж и авторучку.

– Простите, а как это делается?

– Сначала снимите колпачок. У Montblanc он на резьбе, так что его нужно открутить. Затем открутите корпус от секции с пером. Да, вот так, – кивнул он, наблюдая за моими движениями. – А теперь вставьте узкий кончик картриджа в секцию. Вначале будет небольшое сопротивление, но не переживайте, просто протолкните его до конца.

Я попробовал сделать, как он сказал. Действительно, ощущалось легкое сопротивление, но, нажав чуть сильнее, я довел картридж до упора.

– Кстати, запасной картридж можно положить внутрь корпуса, – добавил Такарада-сан с вежливой улыбкой.

Следуя инструкции, я вложил один запасной картридж в корпус и снова соединил его с секцией. Затем надел колпачок на «голову» ручки и взял ее в руку.

– Пожалуйста, попробуйте написать что-нибудь, – попросил Такарада-сан. – Например, нарисовать круги или зигзаги, чтобы чернила распределились равномерно.

Такарада-сан достал из ящика стола блокнот, оторвал один лист и протянул мне. Я, как велено, провел ручкой по бумаге. Перо с золотой окантовкой легко скользнуло по поверхности. Вскоре чернила, словно послушно следуя за пером, вывели круг.

– Ого! – Я удивился. Ощущения при письме были совсем не как от карандаша или шариковой ручки. Они были свежими, непривычными. Мне стало так приятно, что я принялся рисовать спирали, писать первые буквы алфавита, «Токио» и другие случайные слова.

– Как вам? – с интересом уточнил Такарада-сан.

– Я впервые в жизни пишу вечным пером, так что не могу толком объяснить, но… это какое-то новое чувство, – оторвал я взгляд от бумаги, не сдержав улыбки. – Нажим можно менять почти без усилий, и, не знаю, как сказать… мне кажется, будто почерк стал красивее.

Такарада-сан радостно закивал, словно похвалили его самого.

– В отличие от карандаша или шариковой ручки, которые нужно прижимать к бумаге, вечное перо – инструмент, использующий капиллярный эффект[39]39
  Капиллярный эффект – физическое явление, благодаря которому чернила поднимаются по каналам пера и поступают на кончик. Именно это отличает авторучку от шариковой (где чернила выдавливаются под давлением) и от пера-вставки (перьевой ручки с картриджем).


[Закрыть]; ему достаточно, чтобы перо просто касалось поверхности, – принялся пояснять мужчина. – Если площадь соприкосновения шире, то линия получается толще и насыщеннее, если уже, то тоньше и легче; можно легко регулировать нажим. В этом смысле оно близко к кисти, пропитанной тушью.

– …Вот оно что. А я ничего этого не знал.

– Прошу прощения, что говорю лишнее. Ну вот, чернила уже, наверное, достаточно распределились по перу. Пожалуйста, пользуйтесь тетрадью. – С этими словами он указал на дверь у лестницы, по которой мы только что поднялись. – Туалет вон там, пользуйтесь, пожалуйста, свободно. Я буду на первом этаже. Потом принесу вам чай. Ах да, конечно, наш магазин не кафе и не чайная, – усмехнулся он, – так что вкус не гарантирую. Поскольку это бесплатная услуга, платить тоже не нужно.

В завершение он добавил:

– Ну, я внизу. – И спустился на первый этаж.

Когда Такарада-сан скрылся из виду, я снова выпрямился и повернулся к тетради. По совершенно белой бумаге тянулись линии бледно-серого цвета. Расстояние между ними было около сантиметра. Я заглянул на заднюю обложку, где значились формат и ширина разлиновки. Такую, как здесь, я, признаться, встречал впервые. Но для того чтобы бегло записывать приходящие в голову мысли, такая ширина, наверное, подходит идеально.

Я снова взял Montblanc и поставил дату в левом верхнем углу страницы. М-да, писать по-прежнему приятно. Затем дописал: «Черновик: письмо бабушке». Что-то во мне при этом почувствовало себя крутым, совсем чуточку. Потом, как научил меня Такарада-сан, я зачеркнул слово «бабушке» одной линией и сверху написал: «Нацуко-сан».

Моей бабушке было пятьдесят, когда я родился. Возможно, поэтому она не хотела, чтобы я называл ее бабушкой? Или, может быть, не желая напоминать мне о моих родителях, она, позволяя мне звать себя бабушкой, все же держалась за обращение «Нацуко-сан»? Не знаю, какова была ее истинная причина. Но она упрямо настаивала, чтобы я называл ее именно «Нацуко-сан». И при этом сама же говорила: «А имя Нацуко я не очень-то люблю». Дескать, в семье было четыре сестры, она была второй, а старшую назвали Харуко. Вот ей и досталось имя Нацуко[40]40
  Харуко – «дитя весны». Нацуко – «дитя лета».


[Закрыть].

Нацуко-сан часто говорила, что много размышляла над своим именем и именами сестер: «Старшая родилась в марте, значит, Харуко. А я, вторая, – Нацуко? Что за ерунда? Потому что я-то родилась в декабре. Младшая, Акико, родилась в апреле, а самая младшая, Фуюко[41]41
  Акико – «дитя осени». Фуюко – «дитя зимы».


[Закрыть], и вовсе родилась в июле. Они обе тоже жаловались примерно на то же. Но что поделаешь – имя дается тебе без твоего согласия». Нацуко-сан много раз рассказывала мне эту историю. «А вот твое имя – Рин – придумала я. Я вложила в него пожелание, чтобы ты всегда был человеком достойным и собранным»[42]42
  Достойным и собранным – устойчивое японское выражение, описывающее человека с прямой спиной, ясным взглядом, который не теряет присутствия духа, вызывает уважение своей манерой держаться.


[Закрыть].

Я вспомнил, как Нацуко-сан рассказывала мне это. Точно! Это было летом, когда я учился в четвертом классе начальной школы.

Осенью на школьном культурном фестивале[43]43
  Культурный фестиваль – ежегодное мероприятие в японских школах, когда ученики представляют творческие проекты, ставят спектакли, организуют выставки и т. п. Обычно проходит осенью.


[Закрыть] мы должны были проводить церемонию половины совершеннолетия[44]44
  Церемония половины совершеннолетия – современная японская традиция (появилась в 1990-е годы), проводимая для десятилетних детей. Название отсылает к церемонии совершеннолетия в 20 лет: 10 лет – это половина. Детям дарят пожелания, они рассказывают о своих мечтах, пишут письма будущим себе.


[Закрыть], и в рамках этого нам дали задание: спросить у родителей о происхождении своего имени. Теперь, оглядываясь назад, я думаю: у каждой семьи своя ситуация, и хотелось бы, чтобы учителя тогда проявили чуть больше такта. Уже тогда я смутно догадывался, что мать, не сумев воспитывать меня одна, оставила меня Нацуко-сан и с тех пор так и не забрала. Мне было десять, и во мне жило сложное чувство: вроде и хотелось узнать о своем имени больше, а вроде и нет. И то, что меня заставляли выуживать это почти насильно, в рамках домашнего задания, вызывало у меня отторжение.

Но Нацуко-сан, ничуть не выказывая беспокойства, все рассказала: как ее единственная дочь, уже на сносях, вернулась домой с огромным животом; как мой отец был женатым человеком, у которого уже была семья и дети, и он нарушил обещание развестись и жить с матерью; как мое рождение было тяжелыми мучительными родами; как мать, когда мне исполнился год, устроилась на работу в соседний город; как вскоре она вышла замуж за другого мужчину, но тот воспротивился тому, чтобы маленький я жил с ними; как мать, которая до трех лет навещала меня примерно раз в месяц, после переезда из-за перевода мужа постепенно перестала появляться. И потом…

– Ты хочешь ее увидеть? – спросила она меня.

– Не особенно, – только и смог выдавить такой уклончивый ответ.

– Но тебе уже десять… Как быстро летит время. Еще недавно ты был таким маленьким. Неудивительно, что я уже бабушка, которой стукнуло шестьдесят, – горько усмехнулась Нацуко-сан, сказав это. – Однако церемония половины совершеннолетия – надо же, школа придумала такое изящное название.

– Ты так думаешь? В отличие от настоящего совершеннолетия, ты не начинаешь вдруг уметь то, чего не умел раньше… Только лишнюю мороку с домашним заданием подкидывают. Ничего хорошего в этом нет, – проворчал я не очень довольно.

– Ну, не знаю. А мне приятно, что появляется лишний повод отпраздновать твой праздник, Рин. Потому что к тому времени, когда тебе исполнится двадцать и наступит настоящая церемония совершеннолетия, мне уже будет семьдесят. Еще вопрос, жива ли я буду.

– Что ты такое говоришь! – заволновался я. – Накликаешь беду? Все равно будешь бодренькая, вот увидишь.

– Ну, если так, тогда ладно… – Нацуко-сан на мгновение задумалась, потом решительно кивнула. – Ладно! Слушай, давай что-нибудь отметим вдвоем.

– А? Что отмечать? – не понял я, захлопав глазами.

– Ну, во-первых, то, что ты стал наполовину взрослым, а во-вторых, мои шестьдесят лет. Точно! – С этими словами Нацуко-сан внезапно выдала совершенно безумную идею: – Вот как сделаем: завтра я закрою магазин, и мы поедем на поезде куда-нибудь.

Кстати, до того дня у меня не было ни одного воспоминания о том, чтобы мы с Нацуко-сан куда-то выбирались; потому что она держала на первом этаже нашего дома аптеку и крайне редко закрывала магазин.

«Это хоть и маленькая аптека, но единственная в городе. Болезни и травмы не разбирают, выходной у них или нет». – Говоря так, она работала без выходных и праздников, закрываясь только на пару дней на О-бон[45]45
  О-бон – буддийский праздник поминовения усопших, отмечается в середине августа. В этот период многие японцы возвращаются в родные края, посещают могилы предков.


[Закрыть] и Новый год. Да и то, если кто-то стучался в дверь ночью или в выходной, она выходила к ним. Так что, по сути, магазин работал круглый год без перерыва.

Я тоже, возвращаясь из детского сада или школы, сидел на скамейке у входа и ждал покупателей. Мне не было скучно: я смотрел на людей, велосипеды, машины доставки, снующие туда-сюда по улице. Поэтому, когда Нацуко-сан сказала «поедем куда-нибудь», я не сразу понял, о чем речь. Настолько редко мы с ней выбирались.

На следующий день, позавтракав, Нацуко-сан протянула мне новенькое поло и сказала:

– Переоденься в это.

Я удивился: когда она успела его приготовить? Однако я хорошо помню, как обрадовался: на груди поло была вышита эмблема моей любимой футбольной команды.

– Ты, Рин, почти не ездил на поездах и автобусах, так что на всякий случай выпей это.

Помню, как я впервые в жизни принял таблетку от укачивания. Тридцать минут на автобусе до станции, потом час на поезде – и в город с универмагом мы приехали еще до полудня.

– Давай сначала перекусим. – Сказав так, Нацуко-сан направилась в большой обеденный зал на самом верхнем этаже.

Здание было высотой, наверное, этажей в десять. Мы сели в зале с красивым видом и до тех пор, пока не принесли еду, смотрели в окно.

– Вон там здание префектуры… Сегодня воздух прозрачный, далеко видно. – Нацуко-сан была в прекрасном настроении и показывала мне то одно, то другое.

– Простите за ожидание, – раздался голос официанта у нас над головами.

Мы вернулись взглядом к столу и увидели большую тарелку, где рядом лежали сочный говяжий стейк-гамбургер и креветки фри. Это был набор ёсёку[46]46
  Ёсёку – японская кухня западного влияния, адаптированная под японский вкус.


[Закрыть].

– И гамбургер, и креветки фри дома, конечно, тоже можно приготовить, но до ресторанного вкуса им далеко. Раз уж едим вне дома, то однозначно стоит выбирать только ёсёку. – С этими словами Нацуко-сан, пребывая в отличном настроении, с аппетитом уплетала креветки фри, щедро полив их соусом тартар.

Потом мы спустились на эскалаторе, поочередно заглядывая на каждый этаж.

Подробностей я не помню, но это был универмаг в нашем городе. Там было все: постельное белье и мебель, туристические принадлежности, кухонная утварь и посуда, бытовая техника, игрушки, одежда и косметика. Настоящий «универсальный магазин» – вывеска не врала. Нам было ужасно интересно просто ходить и глазеть, восклицая: «Ого!» или «И кто только такое покупает?»

По пути попался отдел письменных принадлежностей. В витрине лежали авторучки и шариковые ручки, которые с первого взгляда казались очень дорогими. От них исходила такая аура, что даже ребенку становилось ясно, что просто так, бездумно, к ним не подойти. Рядом был отдел наручных часов и ювелирных украшений. Меня, не говоря уже о Нацуко-сан, там ничего особенно не интересовало.

Нацуко-сан прошла в самый дальний угол отдела авторучек и, уставившись в витрину, долго стояла молча. Наконец она пробормотала:

– Да… все-таки Montblanc.

– Что? Montblanc? – не понял я. – Звучит как пирожное.

– Не обращай внимания. Пошли. – С этими словами она быстро отошла от прилавка.

Потом мы нашли отдел игрушек, и она сказала:

– Я хочу посмотреть косметику и всякое такое, можешь подождать здесь? Я вернусь, даже пятнадцати минут не пройдет.

И ушла одна.

На этом мои воспоминания о той поездке обрываются. Кажется, Нацуко-сан вернулась довольно быстро, не прошло и получаса, и вскоре мы отправились домой, но точно я не помню. Это было единственное мое воспоминание о том, как мы с ней куда-то ходили вдвоем.

В начале октября на школьном культурном фестивале в рамках программы провели церемонию половины совершеннолетия. Как именно проходила церемония, я точно не помню, но запомнил, что Нацуко-сан закрыла магазин и пришла посмотреть.

В тот вечер на ужин Нацуко-сан сварила красный рис[47]47
  Красный рис – традиционное японское блюдо из клейкого риса, приготовленного с семенами адзуки, отчего рис приобретает красноватый цвет. Красный рис подают в радостных случаях: дни рождения, свадьбы, праздники, а также на церемонии половины совершеннолетия.


[Закрыть]. И еще, что тоже было редкостью, приготовила сок, и мы чокнулись.

– Когда тебе исполнится двадцать, будем чокаться настоящим алкоголем, – пообещала она с улыбкой.

– Не знаю, стоит ли объявлять об этом уже сейчас, – со смехом ответил я.

Когда я засмеялся, Нацуко-сан протянула мне маленький сверток:

– Это тебе. Подарок.

Оберточная бумага была из того самого универмага, куда мы вдвоем ездили летом на каникулах.

– Что это? – удивленно спросил я.

– Разверни и посмотри.

Я снял ленту, аккуратно развернул бумагу и увидел красивый слип[48]48
  Слип – картонный или бумажный поясок (обертка), которым охватывают коробку с дорогим товаром, часто с логотипом бренда.


[Закрыть], а в нем коробку, которая с первого взгляда выглядела очень дорогой. На коробке была белая звезда. Я осторожно поднял крышку. На блестящей ткани лежало вечное перо.

– …Это же то самое, которое мы видели в универмаге?

– Да. Montblanc.

Я взял ручку в руки. На корпусе маленькими золотыми буквами было выгравировано «R & N».

– Я попросила выгравировать твои инициалы. Вернее, оказалось, есть такая услуга. Сначала продавец предложил: «Можно выгравировать инициалы дарителя, чтобы было “N to R”». Но мне было неловко, я отказалась. – С этими словами Нацуко-сан улыбнулась.

– Ничего себе… А это же дорого, наверное?

– Ну, дешево не дешево. Но, говорят, если хорошо ухаживать, она прослужит всю жизнь. К тому же, кажется, Икэнами Сётаро[49]49
  Икэнами Сётаро – один из самых известных японских писателей исторических романов (XX век). Автор серий «Сёгун Хатори Хандзо», «Мастер меча», «Клинок Акабо». Известен также как гурман и любитель хороших вещей.


[Закрыть], знаменитый писатель исторических романов, сказал: «Ручка для современного мужчины все равно что меч». Я хотела подарить тебе настоящую вещь, – пояснила свой выбор Нацуко-сан с улыбкой.

– Понятно. Спасибо. Я буду беречь ее. Но в школу с собой такую не возьмешь… – с грустью вздохнул я.

– Ну, когда у тебя появится любимая девушка, используй ее, чтобы написать любовное письмо. А до тех пор можешь просто хранить. Она же не испортится, – рассмеялась она. – Ну, давай есть красный рис.

Я мельком взглянул на нее: Нацуко-сан улыбалась, но глаза ее были полны слез, готовых вот-вот пролиться. Обычно я бы поддразнил ее: «Чего плачешь?» – но почему-то почувствовал, что не стоит сейчас этого делать.

Я посмотрел на тетрадь перед собой. Там было написано: «Универмаг», «Гамбургер и креветки фри», «Церемония половины совершеннолетия», «Красный рис», «Montblanc». Я обвел все это большим кругом.

Вдруг меня отвлек оживленный говор. Я выглянул в окно на улицу внизу. По тротуару, перекидываясь футбольным мячом, прошла группа подростков в школьной форме, наверное, ученики средней школы. В Гиндзе такая шумная компания смотрелась непривычно. Я загуглил на телефоне: неподалеку от станции Симбаси оказалась средняя школа. Видимо, они возвращались оттуда.

В средней школе у меня не было особенно выраженного периода бунта. Я рос послушным ребенком, думаю. Может быть, в глубине души я чувствовал себя виноватым перед бабушкой Нацуко-сан за то, что она воспитывала меня вместо матери? Только один раз, когда я учился во втором классе средней школы[50]50
  Второй класс средней школы – в японской системе это 8-й класс (13–14 лет).


[Закрыть], по дороге домой после трехсторонней встречи[51]51
  Трехсторонняя встреча – встреча родителей, учителя и ученика для обсуждения успеваемости, поведения и планов на жизнь.


[Закрыть] мы повздорили, и я ляпнул: «Ты мне даже не мать!» Лицо Нацуко-сан в тот момент, такое печальное и удивленное, я помню до сих пор. Говорят, даже в близких отношениях нужна вежливость, но эти слова были из тех, которые нельзя произносить именно потому, что вы близки. Однако Нацуко-сан особенно не упрекала меня, промолчала, пропустив все мимо ушей. И это взрослое поведение ранило меня еще сильнее.

И в старшей школе, и в университете мне повезло: можно было ездить из дома. Правда, дорога занимала два часа в один конец, и в старшей школе это было тяжело совмещать с клубной деятельностью[52]52
  Клубная деятельность – внеурочные занятия в школьных клубах (спортивных, культурных и т. д.), которые в Японии требуют огромной самоотдачи и времени.


[Закрыть], а в университете – с подработкой и экспериментами в лаборатории. С оплатой учебы помогли стипендии, так что кое-как выкручивались, но проситься на квартиру было неловко. Тем более что Нацуко-сан не говорила «уезжай», а вставала рано утром, завтракала вместе со мной и готовила мне обед в контейнер[53]53
  Обед в контейнере – бенто, домашний обед, упакованный в коробку.


[Закрыть].

– Не дам твоим друзьям сказать, что твой обед пахнет старичьем! – С этим самопровозглашенным девизом она каждый день готовила мне яркие, красочные бенто, используя книги, журналы и интернет. – Заодно и мой обед становится разнообразнее. Одним выстрелом двух зайцев.

Она смеялась, говоря так, но ей, наверное, было нелегко. Ее курица карааге[54]54
  Курица карааге – японское блюдо: кусочки курицы, обжаренные в кляре (часто с картофельным крахмалом).


[Закрыть], мини-гамбургеры и мильфей-кацу[55]55
  Мильфей-кацу – японское блюдо: несколько тонких слоев свинины, прослоенных сыром или овощами, панированных и обжаренных, как котлета. Название происходит от французского mille-feuille («тысяча листов»).


[Закрыть] были просто божественны, и друзья часто клянчили: «Дай одну штучку!» Гарниры – картофельный салат, морковь сирисири, толченый репейник, лопух кимпира[56]56
  Морковь сирисири – блюдо из тонко нарезанной соломкой моркови, обжаренной с яйцом. Толченый репейник – репейник, отбитый (или слегка размятый) и приправленный (обычно с уксусом и кунжутом). Лопух кимпира – блюдо из тонко нарезанного корня лопуха и моркови, обжаренных с соевым соусом, сахаром и чили. Кимпира – стиль приготовления.


[Закрыть] – тоже были очень вкусными, и я всегда с нетерпением ждал обеда.

Кроме этих обильных закусок, она клала два больших онигири[57]57
  Онигири – рисовые шарики, обычно с начинкой, обернутые листом нори.


[Закрыть]. Один был неизменно с умэбоси[58]58
  Умэбоси – маринованная слива, очень соленая и кислая.


[Закрыть], другой – с солеными водорослями комбу[59]59
  Соленые водоросли комбу – листы комбу, обработанные солью и сахаром, нарезанные тонкими полосками.


[Закрыть]. Умэбоси был обернут листом нори, а соленый комбу обычно она оборачивала сушеными тертыми водорослями тороро-комбу[60]60
  Торо-комбу – комбу, вымоченный в уксусе, затем тонко состроганный в прозрачные ломтики, напоминающие стружку.


[Закрыть]. Каждый онигири был в два раза больше обычного, так что даже после занятий в клубе мне хватало до самого ужина.

Когда я начал жить один, я стал покупать онигири в круглосуточном магазине. Первый раз, взяв его в руку, я поразился тому, какой он легкий. Ничего удивительного: в Токио много людей, которые беспокоятся, что едят слишком много. Я, если честно, и пять штук съем и все равно не наемся, но они дорогие, так что приходится ограничиваться тремя. Поэтому в последнее время мне даже снятся сны, где я вгрызаюсь в онигири, которые налепила для меня Нацуко-сан.

Но вот что обидно: переехав в Токио по случаю устройства на работу, я с новой силой осознал, как много я не умею. За месяц до переезда Нацуко-сан устроила мне интенсивный курс домашних дел: с уборкой и стиркой я еще кое-как справляюсь, но с готовкой у меня полный провал. По крайней мере, я хотя бы научился пользоваться рисоваркой. А все остальное оставляло желать лучшего, поэтому я ограничивался растворимым мисо-супом и покупными готовыми блюдами. Вокруг моей квартиры полно круглосуточных магазинов и супермаркетов, я перепробовал готовую еду из разных мест, но вкус был все равно чужим, непривычным. Голод утолить можно, но чтобы на душе стало спокойно и легко – такого нет. С тех пор как я переехал в Токио, может быть, ни разу не случалось, чтобы, отведав что-то, я почувствовал, как оттаивает сердце.

Поэтому сегодня в обед я расщедрился; пошел в старый ресторан западной кухни и заказал фирменный куриный рис[61]61
  Куриный рис – рис, обжаренный с курицей, луком, грибами, томатным соусом, часто запеченный.


[Закрыть] с креветками фри. К ним прилагались консоме[62]62
  Консоме – прозрачный легкий бульон.


[Закрыть] и маленький салат. Цена за этот небольшой набор была даже немного шокирующей, но я решил считать это наградой самому себе. Вкус был безупречный, и почему-то я вспомнил гамбургер с креветками фри, которые мы ели с Нацуко-сан, когда ходили в универмаг. И еще я подумал: хорошо бы съесть это все вместе с ней. А что она ела сегодня в обед?

Я поднял взгляд от тетради. На краю стола стояли чайная чашка, белоснежное влажное полотенце, аккуратно свернутое в длинной бамбуковой корзиночке, и на деревянной тарелочке лежали дораяки[63]63
  Дораяки – японская сладость: две небольшие панкейк-подобные лепешки из бисквитного теста с начинкой из сладкой пасты адзуки (анко).


[Закрыть]. Рядом была приклеена записка: «Пожалуйста, отведайте, когда будете отдыхать».

Когда Такарада-сан успел это приготовить? Я совершенно не заметил. Надо мной и друзья по студенчеству, и новоиспеченные коллеги смеются: «Рин, когда ты сосредоточен, ты вообще перестаешь замечать, что вокруг происходит». В этом есть доля инфантильности, и уж мне-то, человеку, который пользуется любезностью и столом в первом же попавшемся магазине, такое поведение совсем не к лицу. Мне стало стыдно за себя.

В тетради у меня появились новые записи: «Трехсторонняя встреча», «Первая ссора», «Карааге», «Морковь сирисири». Кое-где чернила расплылись, кое-где – подсохли. Я и раньше замечал, что из глаз текут слезы. Но если прикоснуться к ним рукой, они, наверное, хлынут неудержимо. И это пугало больше всего, потому я не решался прикасаться к лицу.

Полотенце было приятно прохладным. Из чашки поднимался пар. Похоже, с тех пор, как он все это принес, прошло не так много времени. Я развернул полотенце и закрыл им лицо обеими руками. Прохлада приятно легла на распухшие от слез веки. В последний день перед отъездом в Токио Нацуко-сан сказала: «Я ведь какое-то время не смогу кормить тебя тем, что сама приготовила» – и наготовила кучу всего, что я люблю. А еще она приготовила красный рис, впервые со дня церемонии половины совершеннолетия.

Ее семидесятилетие и мое совершеннолетие[64]64
  Совершеннолетие – в Японии с 2022 года возраст совершеннолетия – 18 лет. Ранее был 20 лет.


[Закрыть] прошли незамеченными. Мы так и не смогли их отпраздновать, потому что у нас не совпали планы. Если честно, это я просто не смог подстроиться, потому что ставил подработки и лабораторию превыше всего…

Пока я без разбора набрасывался на еду, которая покрывала весь стол, Нацуко-сан смотрела на меня с удовольствием.

– Нацуко-сан, ты тоже ешь, – кивнул я на блюда, которые она не тронула.

– …Хорошо. Потом. – Она отпивала глоток за глотком остатки пива, которое мы налили, когда чокались, и кивала.

– Ну что с тобой? Какая-то ты невеселая.

– А? Да… м-м, наверное, слишком усердно готовила, немного устала. – Нацуко-сан слабо улыбнулась. – Рин, слушай.

– М?

– Нет, ничего… Токио, наверное, будет здорово. – Сказав это, она добавила: – Токио… интересно. Хотелось бы и мне съездить.

– Так приезжай в гости, чего тебе стоит?

Нацуко-сан молча покачала головой:

– Если речь о поездке просто так, я и сама бывала в Токио. Только это было много десятков лет назад.

– …Ну и ладно.

Разговор снова прервался. Только старые маятниковые часы, висящие на столбе[65]65
  Висящие на столбе – в традиционном японском доме маятниковые часы часто вешают на открытую деревянную колонну (столб), которая является частью конструкции.


[Закрыть], отбивали «тик-так», разносясь по столовой. Сколько же прошло минут? Я отложил палочки и посмотрел на Нацуко-сан.

– Нацуко-сан, слушай.

– М?

– Я вот… все хотел спросить… меня давно это мучает, – начал я не очень уверенно. – Помнишь, когда я учился в средней школе, я наговорил тебе грубостей? Прости меня. Я все хотел извиниться за те слова… «ты мне даже не мать».

Нацуко-сан на мгновение удивилась, но сразу же тихо улыбнулась:

– Ты об этом переживал?

– Да, потому что я сказал ужасные вещи.

Нацуко-сан слегка покачала головой и повернулась ко мне:

– Честно говоря, тогда мне было немного больно. Но потом я подумала: твоя мать не раз осыпала меня куда более жестокими словами, так что по сравнению с ними это ерунда. Скорее, мне даже было немного приятно.

– Приятно?

– Да. Потому что ты всегда ко мне относился с такой осторожностью, с такой вежливостью… Мог бы и почаще капризничать, ничего страшного не случилось бы…