444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Tommy Glub » Ягодка для двух мажоров (СИ) » Текст книги (страница 6)
Ягодка для двух мажоров (СИ)
  • Текст добавлен: 6 ноября 2026, 11:31

Текст книги "Ягодка для двух мажоров (СИ)"


Автор книги: Tommy Glub



сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)

23 глава

Маша

Слухи стихают на удивление быстро. Костян ходит теперь тише воды, ниже травы, а его прихлебатели предпочитают лишний раз не упоминать при мне ту историю – видно, стыдно даже им. Дни снова становятся такими, какими были в начале лета: жаркими, длинными, наполненными самой обычной деревенской суетой – грядки, куры, вода, стирка, редкие вылазки на речку по вечерам.

Но мир, как назло, обожает подкидывать сюрпризы именно тогда, когда кажется, что самое страшное уже позади.

Мама узнает не от Костяна и не от деревенских сплетниц…

Это случается в четверг, обычный, ничем не примечательный день. С утра парит, к обеду небо начинает наливаться той особой густой синевой, которая обещает вечернюю грозу. Мама уходит в сельсовет пораньше – какая-то срочная отчетность по итогам квартала, – а я, закончив со своими грядками, перелезаю через плетень к тете Вале помочь с закруткой: у нее в это лето небывалый урожай огурцов, банки не успевает закатывать.

Мы работаем до самого вечера – я мою банки, тетя Валя колдует над рассолом, а Рома с Глебом таскают воду и дрова для летней печки, то и дело устраивая нам небольшое представление: то Рома роняет ведро себе на ногу и театрально воет, то Глеб делает вид, что вообще ничего не заметил, чем доводит его до белого каления. Мы смеемся, время летит незаметно.

К вечеру, когда самая тяжелая работа сделана, а тетя Валя уходит в дом накрывать на стол, мы наконец позволяем себе выдохнуть. Я забираюсь на скамейку под старой яблоней – той самой, где меньше месяца назад Глеб и Рома предлагали мне свое дурацкое, наглое, безнадежно затягивающее «без обязательств», – и Рома тут же плюхается рядом, притягивает меня к себе на колени, будто это самое естественное дело на свете.

– Тяжелый день, – вздыхает он, утыкаясь носом мне в макушку. – Меня в жизни столько банок не пугало, сколько же у тети Вали огурцов за одно лето…

– Скажи спасибо, что не сама банка на тебя напала, – фыркаю я, устраиваясь поудобнее.

Глеб подходит с другой стороны, садится рядом на траву, вытягивает длинные ноги, и его рука ложится мне на щиколотку – тепло, привычно, без тени той настороженности, что была в начале лета. Мы сидим втроем в золотистом вечернем свете, болтаем какую-то ерунду, и я думаю, что вот оно, счастье, – простое, домашнее, никому не мешающее.

И именно в этот момент, когда Глеб наклоняется и легко, почти невесомо целует меня в висок, а я смеюсь чему-то, что сказал Рома, скрипит калитка.

Мама возвращается из сельсовета раньше обычного, и заходит во двор тети Вали, чтобы позвать меня, вероятно…

Она видит нас в тот самый момент, когда Глеб еще не успел отстраниться, а я все еще сижу на коленях у Ромы, обхватив его за шею.

Немая сцена длится, кажется, целую вечность. Я вижу, как у мамы медленно расширяются глаза, как она переводит взгляд с одного на другого, будто пересчитывая, сколько же мужчин рядом с ее единственной дочерью, и как это число никак не сходится с ее представлениями о приличиях.

– Маша, – говорит она наконец. Очень тихо. Очень страшно… гораздо страшнее, чем если бы она закричала во весь голос на всю деревню. – Домой. Живо.

Я сползаю с колен Ромы так резко, что чуть не падаю, бормочу что-то невнятное тете Вале, выскочившей на крыльцо на шум, и иду за мамой, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Мама идет впереди, не оборачиваясь, с прямой, будто натянутой, спиной…

Мне хочется провалиться сквозь землю прямо тут, посреди дороги.

Дома она заходит на кухню, ставит на стол сумку, потом садится и складывает руки перед собой на столешнице. И я впервые в жизни вижу, как у нее дрожат пальцы, у нее, всегда такой собранной и уверенной, что даже мужики за столом сами поправляют локти в ее присутствии…

– Объясни мне, – говорит она наконец, глядя куда-то в стену за моей спиной, будто ей проще смотреть куда угодно, только не на меня, – что я только что видела.

– Мам…

– Объясни мне.

– Они оба…

– Оба? – перебивает она, и голос у нее срывается на этом единственном слове, чего я не помню с самого детства, с тех давних пор, когда она вообще позволяла себе показывать слабость. – Маша, я видела двоих сразу. Одновременно. Это что вообще такое? Объясни мне, я правда хочу понять, что происходит с моей дочерью!

Я молчу, потому что все оправдания, которые я репетировала все это время на случай подобного разговора, застревают в горле, а врать ей – не могу, никогда не умела, даже в детстве, когда разбила мамину любимую чашку и пыталась свалить вину на кота…

– Я их люблю, – говорю я наконец. Тихо, но твердо, глядя ей прямо в глаза. – Обоих. И я знаю, что это звучит дико, что это не то, что можно объяснить логично, мам. Просто так получилось. Само собой. Я не выбирала специально влюбиться в двоих сразу, поверь, если бы могла выбрать что-то попроще, я бы выбрала…

– Так не вышло! – она вдруг вскакивает со стула так резко, что тот с грохотом падает назад, и я впервые вижу ее не строгой, не гневной, а по-настоящему испуганной, будто земля под ней тоже качнулась. – Так не бывает, Маша! Одна девушка – и двое мужчин сразу, это же… это же они над тобой издеваются, тешатся летом от скуки, а как уедут осенью – что с тобой станется? Позор на всю деревню и разбитое сердце!

– Они не тешатся, мам, послушай…

– Ты им веришь, потому что тебе восемнадцать, а они красивые, богатые и городские! – она почти кричит теперь, и в этом крике столько всего сразу – и любви, и старой, давно зажившей, но так и не переставшей ныть боли, – что я замираю, не смея больше перебивать. – Я тоже верила! Когда-то! Твоему отцу! Тоже думала – по-настоящему, навсегда! А он уехал в город на заработки и не вернулся, забыл, что у него тут дочь растет, забыл вообще все, что было между нами, будто и не было ничего!

Она замолкает так резко, будто сама испугалась того, что сказала лишнее, и отворачивается к темнеющему за окном двору, обхватив себя руками за плечи.

Я стою посреди кухни, оглушенная этим внезапным признанием – впервые за всю жизнь мама говорит со мной об отце так открыто, без привычных полунамеков и резких обрывов темы. И впервые я понимаю, откуда в ней эта вечная броня, этот взгляд, эта готовность видеть беду в любом городском, который хотя бы взглянет в мою сторону…

За окном сгущаются тучи – та самая обещанная с обеда гроза наконец подступает вплотную, – и первые тяжелые капли начинают барабанить по крыше, будто вторя тому шторму, что бушует сейчас у нас на кухне.

24 глава

Мы стоим друг напротив друга посреди кухни, разделенные не столом даже, а чем-то куда большим, чем-то, что копилось между нами, кажется, все восемнадцать лет моей жизни и только сейчас наконец прорвалось наружу.

– Мам, – тихо говорю я, делая осторожный шаг к ней. – Они не он. Они остались. Вспомни, они дрались за меня, когда Костян начал распускать грязные слухи. Они разгребали эти слухи ради меня, вместо того чтобы просто сбежать в город при первой же трудности, хотя могли бы, у них там своя жизнь, свои дела. Они дома у тети Вали чинят забор, воду таскают, дрова колют – да они за это лето сделали больше по хозяйству, чем иные местные парни за год. Они правда стараются, мам. Дай им шанс доказать, что не все городские – как папа…

Мама долго молчит, глядя на меня уже без прежней паники, скорее устало, будто вся ее злость разом схлынула, оставив после себя только голую, ничем не прикрытую тревогу.

В эту минуту в дверь тихо стучат – и на пороге появляется тетя Валя, запыхавшаяся, видно, бежала всю дорогу от своего двора, накинув на плечи кофту. По ее лицу сразу понятно: она уже все знает, а в такой маленькой деревне иначе и быть не может.

– Надя, – говорит она мягко, без своего обычного командного, привыкшего распоряжаться всем и вся тона. – Можно я скажу пару слов? Не как соседка, а как человек, который эти два месяца наблюдал за твоей дочерью и этими двумя оболтусами куда пристальнее, чем ты можешь себе представить.

Мама молча кивает, опускаясь обратно на стул, который я успела поднять.

– Я тебе так скажу, – продолжает тетя Валя, присаживаясь напротив и складывая натруженные руки на столе. – Я за этими двумя все лето наблюдаю с самого первого дня, как их сюда сослали. Я породу таких мажоров навидалась предостаточно за свою жизнь – у меня ж и в городе родня есть, я знаю, как это бывает. Все как один думают, что деревенская девка – это так, развлечение на сезон, покрасоваться перед местными, покорить сердечко попроще, а потом со спокойной совестью уехать и забыть, как звали. А эти – нет, Надя. Эти совсем другие.

– Валя…

– Дай договорить, – тетя Валя вскидывает ладонь, и в этом жесте столько давней, отработанной за годы решительности, что мама и правда замолкает. – Эти воду носят с рассвета, не жалуясь. Эти дрова колют, хотя раньше, готова поспорить на что угодно, в руках топора не держали. Эти за твою дочь чуть друг другу морды не начистили в первую же неделю знакомства – я сама видела, как они друг на друга волком смотрели, когда еще не разобрались, что делать со своими чувствами. А потом взяли и сдружились назло всякой логике, лишь бы ее не делить, как какую-то вещь на аукционе, а спросить у нее самой, чего она хочет. Я таких городских еще ни разу в жизни не видала, если уж совсем честно тебе признаться.

Мама долго молчит, переводя взгляд то на меня, то на тетю Валю, и я вижу, как в ней что-то медленно, со скрипом сдается – не сразу, не полностью, но сдается.

– А еще они дрались с местными хулиганами, когда те начали распускать про Машу гадкие слухи, – добавляет тетя Валя тише. – Только не кулаками в этот раз, а умом – вон, Костяна заставили при всех признать, что наврал. Умнее многих взрослых мужиков сработали, я тебе скажу.

– Я не хочу, чтобы тебе было больно, – говорит наконец мама, и голос у нее уже не звенит от гнева, а просто устало дрожит, будто вся эта буря забрала последние силы. – Вот и все, чего я хочу, Маша. Всегда хотела. С самого твоего рождения.

– Знаю, мам. – Я подхожу и обнимаю ее, и она, чуть помедлив, будто разучившись за эти годы принимать объятия, обнимает в ответ – крепко, почти отчаянно, как в детстве, когда я разбивала коленки и прибегала реветь к ней на кухню. – Но дай мне самой решить, от чего мне будет больно, а от чего хорошо. Мне восемнадцать. Не пять лет, чтобы решать за меня.

Она долго вздыхает мне в макушку, а за окном гроза наконец разражается по-настоящему – гром грохочет так, что дрожат стекла, и дождь стеной обрушивается на крышу, на огород, на всю деревню разом.

– Ты правда их обоих любишь? – спрашивает мама тихо, отстраняясь и заглядывая мне в глаза. – Не одного больше другого, не по привычке, а правда обоих одинаково?

– Правда, – говорю я без малейшей запинки. – Не знаю, как так вышло, но именно так и есть.

Тетя Валя поднимается, тактично отходит к печке – якобы поставить чайник, а на самом деле дать нам с мамой еще немного пространства для разговора наедине.

– Приведи их, – говорит мама наконец, тяжело вздыхая и вытирая ладонью повлажневшие глаза. – Обоих. Сегодня же на ужин, раз уж дождь все равно всех загнал по домам. Хочу посмотреть им в глаза, раз вы все за меня уже решили, никого не спросив.

Я киваю, чувствуя, как внутри разливается облегчение, смешанное с новой волной тревоги, потому что понимаю: это еще далеко не согласие. Это только начало долгого, трудного разговора…

Но уже не крик, не запрет, не «чтоб ходили по стеночке», как она говорила в самом начале лета. Уже шанс. Настоящий шанс… и я не собираюсь его упускать.

За окном дождь понемногу стихает, гроза уходит за лес, оставляя после себя мокрые, блестящие крыши и свежий, промытый воздух. Тетя Валя молча наливает нам обеим по чашке чая, садится рядом и, не говоря ни слова, просто гладит меня по руке теплой, шершавой ладонью, и в этом простом жесте больше поддержки, чем в любых словах.

– Ну что, – говорит она наконец с легкой усмешкой, разбавляя тяжесть момента, – пойду предупрежу твоих оболтусов, чтобы умылись и надели что-нибудь приличное. А то заявятся к Надежде Сергеевне на смотрины в грязных майках – совсем ей нервы измотают почем зря.

Я невольно улыбаюсь сквозь остатки слез, представляя себе, как Рома с Глебом будут судорожно рыться в своих чемоданах в поисках хоть чего-то…

Пока тетя Валя накидывает на плечи все ту же кофту и идет через дождевые лужи предупреждать «оболтусов», я поднимаюсь к себе переодеться и по дороге ловлю в зеркале собственное отражение – растрепанное, с покрасневшими глазами, но почему-то удивительно спокойное. Впервые за этот безумный день я не боюсь того, что будет дальше. Боюсь, конечно, ужин с мамой явно не превратится в приятное чаепитие, но это уже не тот липкий страх, что был утром. Это страх человека, который наконец перестал прятаться и готов отстаивать то, что для него важно, даже если для этого придется еще не раз краснеть за столом под пристальным маминым взглядом.

Внизу, на кухне, мама уже гремит кастрюлями – судя по всему, готовит что-то посерьезнее обычного ужина, будто хочет доказать не только гостям, но и самой себе, что справится с любым испытанием, которое подкинет ей эта странная, непонятная взрослая жизнь ее единственной дочери. Я слышу, как она бормочет под нос что-то про то, что «раз уж мажоров кормить, надо и стол приличный накрыть, а то стыда потом не оберешься»… От этой знакомой хозяйственной ворчливости мне становится почти смешно – жизнь, кажется, все-таки постепенно возвращается в привычное русло, просто теперь в этом русле появилось место для двоих новых людей.

Вечер обещает быть долгим.

25 глава

Глеб

Ужин у Машиной мамы – это, пожалуй, страшнее, чем разговор с отцом в его кабинете после той злополучной аварии. И это я говорю как человек, который лично пережил оба события…

Мы с Ромой готовимся к нему добрых полчаса – если можно назвать «подготовкой» лихорадочные поиски хоть чего-то приличного среди наших чемоданов, забитых футболками и спортивными шортами.

– У меня есть одна нормальная рубашка, – сообщает Рома, роясь в куче вещей с видом полководца перед решающим сражением. – Но она мятая так, будто ее переехал трактор. Дважды.

– Разгладим утюгом тети Вали, – говорю я, вытаскивая из чемодана свою единственную приличную вещь – темную футболку без единого пятна, что уже само по себе достижение после столького времени работы в огороде.

– А если она спросит про наши планы на осень? – нервничает Рома, застегивая рубашку не на те пуговицы и тут же начиная заново. – Что мы скажем? «Простите, Надежда Сергеевна, конкретных планов пока нет, но мы дважды в день таскаем воду и умеем колоть дрова»?

– Скажем правду, – отвечаю я, хотя внутри у меня самого узел из нервов размером с кулак. – Что мы не знаем всего наперед, но точно знаем, что не собираемся ее бросать.

Мы приходим ровно к назначенному времени – с букетом полевых цветов, наспех собранных по дороге (идея Ромы, и, надо признать, неплохая), и с тем самым выражением лиц, с каким, наверное, ходят на защиту диплома перед особо строгой комиссией.

Надежда Сергеевна встречает нас у порога – прямая, собранная, в накрахмаленной блузке, будто это не домашний ужин, а официальный прием в сельсовете. Она окидывает нас долгим, изучающим взглядом, забирает цветы почти без эмоций на лице и молча указывает на стол.

Стол и правда накрыт по-праздничному: наваристый борщ, картошка со шкварками, соленья, пирог с вишней на десерт – видно, что готовилось это все не абы как, а с явным намерением произвести впечатление, хоть и с каким умыслом, понять поначалу сложно.

– Итак, – говорит она, не притрагиваясь к еде, когда мы наконец рассаживаемся, и Маша нервно ерзает рядом со мной, зажатая между двумя своими «женихами», как между двумя огнями. – Двое. На одну девушку. Объясните мне, взрослые, дорогие, городские мальчики, как вы себе это представляете дальше. Осенью. Когда уедете обратно в свою столицу, к своей прежней жизни…

Рома открывает рот. Я вижу по его лицу, что сейчас он попробует отшутиться, как делает всегда в неловких ситуациях, но я успеваю первым, потому что чувствую всем нутром, сейчас не время для его обычного обаяния. Сейчас нужна голая, неприкрытая честность.

– Мы не уедем насовсем, Надежда Сергеевна, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя сердце колотится где-то в горле. – Точнее, уедем – но не так, чтобы забыть про Машу и про это место. Я уже все обдумал, много раз, бессонными ночами, если честно… У меня есть деньги и связи, и я хочу вложить их в это село – не для галочки перед отцом, не для отчета, а по-настоящему. Тетя Валя рассказывала, что у вас тут дорогу до района не чинили лет десять, что молодежь бежит в город при первой возможности, потому что тут негде нормально работать и жить. Я могу это изменить. Хочу здесь бывать не на правах отбывающего наказание городского мажора, а на правах человека, у которого тут – дом. И девушка, которую он любит по-настоящему…

Мама Маши моргает – явно не ожидала такого обстоятельного, взрослого ответа, а не привычных пустых обещаний.

– А я, – вступает Рома, и в его голосе, вот тебе раз, тоже не остается ни капли обычной легкости, – я вообще-то с самого детства мечтал о своем спортивном лагере для детей. Для таких, у кого руки золотые, а возможностей ноль, как когда-то, наверное, было у многих ребят в этой деревне. Тут места – вагон. Речка, полей много, чистый воздух. Я хочу построить его тут. Рядом с Машей. Рядом с вами, Надежда Сергеевна, если, конечно, позволите нам всем остаться где-то поблизости от вас…

За столом повисает тишина, которую нарушает только тихое звяканье вилки – это тетя Валя, сидящая за столом «для моральной поддержки», роняет ее от избытка чувств, а потом смущенно поднимает и делает вид, что ничего не произошло.

Мама долго смотрит то на одного, то на другого, будто взвешивает каждое сказанное слово на невидимых весах.

– А если поссоритесь? – спрашивает она наконец, и в ее голосе слышна не столько злость, сколько искренняя, материнская тревога. – Двое мужчин рано или поздно передерутся из-за одной женщины, так уж заведено природой, я много таких историй повидала на своем веку.

– Мы уже проверили, – вдруг подает голос Маша, до этого сидевшая ни жива ни мертва, теребя край скатерти. – В первую же неделю. Подрались из-за меня с местными, а потом сами сели и по-честному поговорили друг с другом обо всем. И решили, что дружба важнее ревности. Мам, они друг друга знают с самого детства. Это не соперники. Это… – она задумывается, подбирая правильное слово, – это как два брата, которые вдруг оба влюбились в одну девушку и решили, что делить меня – не позорно и не стыдно, а просто честно по отношению ко всем нам троим.

Мама долго молчит, глядя на дочь с таким выражением, будто видит ее впервые – не маленькой девочкой, а взрослым человеком, способным принимать собственные, пусть и странные для окружающих решения.

– Я подумаю, – говорит она наконец, тяжело вздыхая. – Это все, что я могу сейчас обещать. Подумаю по-настоящему, без предубеждений, раз уж вы оба так серьезно…

Именно в этот момент со двора доносится гул моторов – незнакомый, дорогой, совсем не похожий на звук здешних тракторов и стареньких «жигулей». Кто-то паркует у калитки сразу две машины, и я по одному только звуку двигателей чувствую, как у меня внутри все обрывается.

– Твою ж, – тихо роняет Рома, побледнев. – Кажется, к нам гости.

Я выглядываю в окно – и вижу до боли знакомый черный автомобиль отца, а рядом с ним точно такой же дорогой внедорожник, который принадлежит отцу Ромы.

– Приехали проверить перевоспитание, – говорю я обреченно. – Именно сегодня. Именно сейчас. Как всегда, идеальное чувство времени…

26 глава

Маша

Два огромных мужика в дорогих костюмах, две усталые с дороги физиономии и одна очень взволнованная Лена, которая первой замечает нашу компанию, застывшую за накрытым столом посреди прерванного ужина, и всплескивает руками так, будто увидела привидение.

– Мы решили проверить, как продвигается перевоспитание, – сухо объявляет отец Глеба, переступая порог и оглядывая двор, огород и, наконец, меня – все подряд, с тем самым выражением, с каким, наверное, оценивают проблемный актив перед покупкой, прикидывая, стоит ли он вложенных денег. – Судя по всему, вовремя.

Мама встает из-за стола, машинально приглаживая волосы, и на ее лице отражается целая гамма чувств – от растерянности до внезапно проснувшегося хозяйского инстинкта, требующего немедленно накрыть стол на дополнительных гостей.

– Проходите, – говорит она сдержанно. – Раз уж приехали, садитесь. Как раз ужинаем.

Следующие полчаса – это, пожалуй, самое неловкое застолье в истории. Отец Ромы хмурится так, что его густые брови сходятся в одну сплошную линию, разглядывая нас троих поочередно, будто пытается понять, не ослышался ли он. Мама коротко, но емко пересказывает им то, что только что выслушала сама, – стараясь звучать максимально нейтрально, хотя видно, что ей самой еще трудно уложить все это в голове.

– То есть вы оба, – медленно произносит отец Глеба, откладывая ложку и разглядывая сына с таким выражением, будто видит его впервые в жизни, – влюбились в одну девушку. Из деревни. И вместо того чтобы устроить дуэль или хотя бы приличную ссору, как нормальные конкуренты, решили деликатно ее поделить между собой…

– Мы не делим, пап, – устало говорит Глеб, в его голосе слышится та самая твердость, которой я в нем никогда прежде не замечал. – Она не имущество, чтобы ее делить. Мы вместе решили быть рядом, а выбор всегда оставался за ней, и она уже сделала его. Свободно, никто ее не заставлял.

– И вы серьезно рассчитываете, что это… – отец Ромы делает неопределенный жест рукой в воздухе, будто пытается ухватить нужное слово, – продержится дольше вашего дурацкого летнего приключения? Через месяц вернетесь в город, начнутся дела, учеба, работа – и все это забудется, как забывается любой курортный роман.

– Мы уже сказали Надежде Сергеевне, – спокойно отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал так же уверенно, как на переговорах, которым меня учил отец с детства. – Я хочу вложиться в это село. По-настоящему, а не для отчета перед тобой, пап. Дороги, водопровод, магазин нормальный вместо этой полуразвалившейся лавки. И хочу иметь тут дом. Свой собственный, не гостевой домик тети Вали.

– А я, – добавляет Рома, и в его голосе, вот тебе раз, тоже не остается ни капли обычной легкости, – хочу тут спортивный лагерь построить. Мы это не с сегодняшнего дня решили, если что, пап. Мы уже недели две все обдумываем, просто не успели вам сообщить – вы же нам звонков не устраиваете, только раз в неделю отчеты требуете о поведении.

За столом повисает тишина, которую нарушает только звяканье вилки – это тетя Валя, сидящая рядом «для моральной поддержки», роняет ее от избытка чувств уже во второй раз за вечер и смущенно кашляет, отводя глаза.

Отец Глеба долго молчит, разглядывая сына так, будто видит перед собой совершенно незнакомого человека вместо того избалованного мальчишки, которого еще пару месяцев назад отправлял в ссылку за пьяную аварию.

– Ты серьезно про инвестиции? – спрашивает он наконец уже совсем другим тоном – деловым, собранным, но без прежней ледяной строгости в голосе. – Не просто красивые слова за ужином, чтобы произвести впечатление на будущую тещу?

– Абсолютно серьезно, – кивает Глеб. – Составлю подробный план, пришлю тебе на утверждение и рецензию, как обычный рабочий проект. С расчетами, со сроками, со всем, как ты любишь.

– А ты, – отец Ромы поворачивается к сыну, все еще хмурясь, но уже с меньшим напряжением в плечах, – про лагерь?

– Серьезнее, чем когда-либо был про что-то в своей жизни, – тихо отвечает Рома, и я впервые за этот вечер слышу в его голосе не привычный мальчишеский азарт, а настоящую, взрослую решимость. – Пап, я никогда ни к чему толком не относился серьезно. Учился спустя рукава, бросал увлечения через месяц, менял планы, как перчатки. А тут – впервые за всю жизнь – знаю точно, чего хочу.

Отцы переглядываются между собой долгим, понимающим взглядом, каким умеют переглядываться только старые друзья, прошедшие вместе через многое. И происходит то, чего я никак не ожидала: Лена вдруг начинает смеяться – тихо, но от души, прикрывая рот ладонью.

– Простите, – говорит она, отсмеявшись под общими недоуменными взглядами всех присутствующих. – Просто я помню, как совсем недавно вы двое ныли мне на кухне, что в деревне вам скучно будет, коров доить придется, что это чистой воды ссылка и наказание похуже тюрьмы. А теперь стоите тут, за одним столом с будущей тещей, и рассказываете, как хотите тут дороги строить и дома покупать. Это же настоящее чудо, а не какое-то там перевоспитание. Может, хватит уже цепляться за то, что все непременно должно идти по-старому, как вы привыкли?

Отец Глеба долго молчит, разглядывая сына, потом переводит взгляд на меня, на маму, на притихшую тетю Валю.

– Ты правда готова к такому? – обращается он ко мне неожиданно мягко, совсем другим тоном, чем начинал этот тяжелый разговор. – К двоим сразу? К тому, что деревня будет судачить, что городские перекроят тут все на свой лад, что не всем в округе понравится такая перемена?

Я набираю в грудь побольше воздуха, чувствуя, как под столом Рома незаметно сжимает мою руку, а Глеб касается коленом моего колена.

– Я готова к тому, что люблю их обоих, – говорю твердо, глядя ему прямо в глаза. – А дороги и лагеря пусть строят, если руки чешутся, – селу от этого только лучше будет, а не хуже.

Отец Глеба неожиданно фыркает – почти так же, как его сын, когда что-то его искренне забавляет.

– Что ж, – говорит он, поднимаясь и протягивая руку моей маме, которая машинально пожимает ее, все еще немного ошарашенная стремительностью происходящего. – Надежда Сергеевна, кажется, нам с вами предстоит долгая дружба – растить эту компанию дальше будет, судя по всему, непросто, но, по всей видимости, они уже сами неплохо справляются без нашей помощи.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю