Текст книги "Ягодка для двух мажоров (СИ)"
Автор книги: Tommy Glub
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)
5 глава
Рома
– Ой, теть Валь, я, пожалуй, пойду помогу, – киваю на окно, за которым Маша тащит через двор два полных ведра. – А то девчонка сейчас сломается.
Тетя Валя медленно поворачивается. Окидывает меня взглядом с головы до ног – таким, что хочется на всякий случай проверить, на месте ли еще кошелек и совесть.
– Сломается она, как же, – хмыкает. – Эта девка ведер перетаскала больше, чем ты в жизни шагов сделал, помощничек, – и все-таки машет полотенцем в сторону двери: – Да иди уж. Только смотри мне!
Дважды повторять не надо.
Меня ветром сдуло.
Не то чтобы я внезапно проникся колодцами и крестьянским бытом. Просто под этими ведрами и правда сгибается девчонка с косой – и ноги несут меня к ней куда быстрее, чем мозг успевает сообразить, что я только что наврал взрослой женщине прямо в ее добрые, цепкие глаза. Мачеха у Глеба хорошая, и родственнички у нее нормальные… А я врать не очень и привык, обычно мне это и не нужно.
– Дай помогу, – говорю и хватаюсь за ведро.
Маша поднимает на меня глаза. Серьезные, насмешливые, темно-шоколадного цвета. Скользит взглядом по моей челке, по кроссовкам за полцены ее, наверное, годового… не знаю что тут в ходу. Трудодней, что ли? Стипендии… что ли… Она выглядит младше нас.
– Ты хоть знаешь, с какой стороны за коромысло берутся? – спрашивает.
– Обижаешь. Я в спортзале штангу тягаю.
– А-а. Ну тягай.
И отдает мне ведро. Полное. До краев.
Я героически делаю шаг. Вода качается, выплескивается мне в кроссовок – ледяная, аж дыхание перехватывает, – и я понимаю, что коромысло, оказывается, это не аксессуар для красоты, а вполне себе пыточный инструмент.
Маша смотрит. Молча. И уголок ее губ предательски ползет вверх.
– Тяжело, городской?
– Совсем нет, – вру я, чувствуя, как плечо отваливается. – Это… медитативно.
– Ага. Друг твой вон тоже медитирует…
Оборачиваюсь. Глеб стоит на террасе, прислонившись плечом к резному столбу, и наблюдает за нами с тем самым лицом, которое я слишком хорошо знаю. Лицом человека, который уже что-то для себя решил.
И смотрит он не на меня. И не на ведро…
К ужину я выясняю про эту деревню три фундаментальные истины.
Первая: курицы – твари злопамятные и быстрые. Вторая: «натаскать воды на грядки» – это не один заход, а примерно двенадцать, и к последнему ты начинаешь уважать каждого, кто хоть раз в жизни поливал грядку. Третья – и главная: Маша Глебу зашла. Сильно. Так сильно, что он за весь день не сказал ни одной колкости, а это для него все равно что объявить голодовку.
– Ты заметил? – Глеб ловит меня у рукомойника. Голос тихий. – Она даже не строит из себя кого-то. Вообще.
– В смысле?
– В прямом, – он плещет водой в лицо. – Девки в городе, в клубах под нас прогибаются. А эта… ей, по ходу, вообще плевать, кто мы и сколько у наших отцов нолей на счете.
– И тебя это бесит? – усмехаюсь я. – Или…
Он молчит. Потом фыркает.
– Бесит, – признает. – Жуть как.
Я смеюсь и хлопаю его по мокрому плечу. Потому что вот теперь я узнаю своего кента Глеба. Не того прилизанного мальчика с отцовских ужинов – а живого, азартного, с чертями в серых глазах.
И где-то очень глубоко, под ребрами, тоненько так тренькает: а ведь мне она тоже зашла.
Но об этом я подумаю потом.
Тетя Валя кормит так, будто откармливает нас на убой. Борщ – в тарелках размером с тазик. Божественная картоха со шкварками. Какие-то соленья, от которых щиплет язык и хочется еще. Маша остается ужинать – мать у нее, оказывается, уехала в райцентр до завтра, и тетя Валя «не отпустит ребенка голодной в пустой дом».
«Ребенка». Я кошусь на «ребенка» через стол. Маша уплетает за обе щеки, локоть на столе, коса упала на плечо, и щеки румяные до безобразия. И смеется над тети Валиной байкой так заразительно, что я ловлю себя на том, что улыбаюсь в тарелку, как дурак.
– Машунь, – мурлычет тетя Валя, убирая посуду. – Достань-ка из погреба ту настойку, что на смородиновом листе. Гостей надо угостить.
– Теть Валь, – Маша делает большие глаза. – Им же нельзя. Они на перевоспитании. Ты сама мне говорила, что племянница сказала их не баловать!
– А я и не им. Я себе и тебе, – невозмутимо отвечает хозяйка. – А они уж как-нибудь рядом постоят, понюхают.
Глеб встречается со мной взглядом. И я вижу, как в нем загорается то самое – то, из-за чего мы каждый раз и влипаем.
– Постоять, понюхать, – медленно тянет он. – Это мы можем…
– Это вы умеете, – поправляет тетя Валя, не оборачиваясь.
А Маша уже идет к погребу, и на пороге кухни оглядывается через плечо, и в этом взгляде мелькает не насмешка над нами.
Что-то опасное.
Что-то, отчего у меня по спине прокатывается холодок, хотя в кухне жарко, как в бане.
Зря она это.
Потому что у нас с Глебом есть одна общая суперспособность: мы не умеем останавливаться вовремя.
И, судя по всему, эта длинная деревенская ночь только начинается… Сейчас только бы отвоевать первый глоток настойки… И все пойдет как по маслу.
6 глава
Маша
Настойку достаю ту самую, на смородиновом листе, темно-рубиновую, в графине с отколотым краешком. Тот, кто хоть раз ее пробовал, знает, что она пьется как компот, а в голову бьет сразу же.
Городские, конечно, этого не знают.
– По чуть-чуть, так и быть, – строго объявляет тетя Валя, разливая по граненым стопочкам. – И это я вам так… Не думайте, что тут для вас курорт, сегодня только первый день, так что можно.
– Мы крайне счастливы, что вы нас не запрягли сразу, – серьезно кивает Глеб.
– Я вижу, – фыркает она.
Чокаемся. Я пью свою привычно, маленькими глоточками. А вот парни пьют залпом, словно шот в клубе. Мы когда отдыхали с одногруппниками в городском клубе, они пили так же.
И вот тут начинается мой любимый момент.
У Ромы округляются глаза. Глеб давится воздухом, кашляет в кулак, хватается за грудь так, будто его подстрелили.
– Это… – хрипит он. – Что это вообще?
– Смородина, – невинно отвечаю я.
– Это не смородина. Это жидкий огонь.
– Не нравится – не пей, – пожимаю плечами. – Тебе ж нельзя. Ты ж на перевоспитании.
И тут, видимо, от вида двух перекошенных столичных лиц, у тети Вали что-то в душе оттаивает. Она смотрит на них, кашляющих и красных, и впервые за вечер громко смеется.
– Ох, артисты, – машет рукой. – Ладно. Раз уж распробовали – давайте еще по одной. Но это последняя. И чтоб тете Вале спасибо.
– Спасибо, тетя Валя, – хором, как первоклашки.
И я понимаю, что вечер только что свернул куда-то не туда.
После второй стопки Рому отпускает окончательно.
– Теть Валь, – мурлычет он, разваливаясь на стуле, – а у вас тут чем вечером молодежь занимается? Не может же быть, чтоб вообще ничего…
– Так клуб же тут есть, – встреваю я раньше, чем успеваю прикусить язык.
Вот зачем? Зачем я это сказала?
– Клуб? – Глеб резко поворачивает ко мне голову. – В смысле клуб? Тут?
– Ну не городской, конечно, – закатываю глаза. – Сельский клуб. Дискотека по выходным. Музыка, лимонад, бабка Зина может всех правда шухер навести. Танцы до часа, потом всех метлой по домам, ибо рано вставать.
Парни переглядываются. В этой их переглядке столько одинакового азарта, что мне становится не по себе.
– А сегодня выходные, – медленно говорит Рома.
– Сегодня выходные, – эхом отзывается Глеб.
– Так, – тетя Валя хлопает ладонью по столу. – Даже не думайте. Вас сюда не на дискотеки прислали. Ленка мне что наказала? В строгости держать! А я вас на танцы отпущу – это что ж получится?
– А что получится? – Рома складывает руки на груди, на лице у него та самая улыбка, от которой, я уверена, в столице девки штабелями. – Мы ж не пить идем. Мы культурно. Воздухом подышать. С местным колоритом ознакомиться…
– Знаю я наш колорит…
– Тетя Валя, – Глеб подается вперед, и голос у него вдруг мягкий, обволакивающий. – Ну один разок. Мы и так весь день воду таскали, да кур гоняли. Заслужили же?
Тетя Валя смотрит на них. Долго. Потом на меня. А я-то тут при чем, я вообще молчу!
И тяжело вздыхает.
– А, делайте что хотите, – машет она. – Родителям вашим я ничего не скажу, так и быть. Дело молодое. Сама когда-то на эти танцы бегала… – и вдруг хитро щурится. – Только Машка с вами. Чтоб присматривала. И чтоб к полуночи все были дома, иначе я вам такое перевоспитание устрою – Ленке и не снилось!
– А почему сразу я⁈ – взвиваюсь я.
– А потому что ты местная, – отрезает она. – И единственная тут с головой на плечах. Иди вон, переоденься, чего в огородном-то пойдешь-то в клуб?
Я бегу через двор к нашей калитке, и щеки горят так, что хоть прикуривай.
Не от настойки. Точнее, не только.
А от того, как они на меня посмотрели, когда тетя Валя сказала «Машка с вами». Оба. Одновременно. Как будто им только что подарили что-то, о чем они даже не мечтали.
Дура. Дура деревенская. Сама же про этот клуб и ляпнула.
Влетаю в дом, мама до завтра в райцентре, никто не остановит меня.
Что только надеть? Сарафан? Нет. Юбка? Нет. И тут рука сама тянется в дальний угол шкафа – туда, где висит ОНО. Платье. То самое, синее, в облипочку, которое я купила прошлым летом, надела один раз и больше не решилась.
Слишком короткое просто.
Но думаю, мне нужно выглядеть рядом с ними хорошо, да и они привыкли к красивым девочкам… Вот упрямо и натягиваю его через голову.
Зеркало показывает мне незнакомку. Коса распущена, волосы волной, платье облегает так, что… ну, в общем, облегает все тело. Сердце колотится где-то в горле.
Когда я выбегаю обратно за калитку, парни уже ждут во дворе.
Тоже переоделись. Рома – в черной футболке, которая обтягивает плечи так, что сразу понятно, что он реально спортом занимается. Глеб в белой футболке, и эта золотая цепочка снова поблескивает у него на шее. Два столичных принца посреди деревенского двора, под гирляндой лампочек, которую моя мама протянула над забором.
Они оборачиваются на скрип калитки.
И – замирают.
Оба.
Рома застывает с приоткрытым ртом, и я прямо вижу, как у него словно в голове что-то коротит. Взгляд скользит по мне сверху вниз, потом обратно, и он, кажется, забывает, что вообще-то надо дышать. А у Глеба темнеют глаза – серое становится почти черным, – и он смотрит так, что у меня подгибаются коленки прямо тут, посреди двора.
Это длится секунду. Может, две.
Но этих двух секунд хватает, чтобы я поняла: я очень, очень зря надела это платье.
– Ну, чего встали, – выпаливаю я, краснея до корней волос. – Идем, что ли.
Глеб приходит в себя первым. Откашливается, отлепляет взгляд от меня, с явным усилием, и достает из-за спины бутылку. Уже початую.
– Я тут это… нашел еще одну, – говорит он. – В погребе, за теми, которые… – и осекается на полуслове, потому что я снова делаю шаг к свету, и он, кажется, теряет нить мыслей окончательно. – … за теми, которые…
Он так и не договаривает.
Эта ночь будет очень, очень долгой…
7 глава
Глеб
Я повидал красивых девчонок.
Реально красивых – отполированных, в платьях за чужие годовые зарплаты, с улыбками, отрепетированными перед зеркалом. На отцовских приемах, в клубах, на тех глянцевых вечеринках, куда нас с Ромой пускали еще до того, как мы научились ходить.
И вот стоит эта. Деревенская девчонка по имени Маша. В дешевом синем платье, без капли косметики, с распущенными волосами, в которых еще путается дневное солнце.
И я не могу. Просто не могу отвести взгляд…
Платье облегает ее так, будто его шили по ней – по этим плавным линиям бедер, по тонкой талии, по плечам, на которых днем лежало коромысло. Распущенные волосы падают волной до лопаток, и одна непослушная прядь все время лезет ей в лицо, а она сдувает ее – и от этого движения у меня внутри что-то сжимается. Скулы горят румянцем, который не нарисуешь никакой косметикой. Карие глаза блестят то ли от настойки, то ли от злости на саму себя за то, что так вырядилась.
Босоножки на тонком ремешке. Голые щиколотки. Те самые, которые бы сейчас закинуть на плечи и… ладно. Не сейчас.
Она ловит мой взгляд и вспыхивает еще сильнее.
– Чего пялишься? – бурчит, обхватывая себя руками.
– Не пялюсь, – вру я. – Оцениваю местный колорит.
Рома рядом давится смешком. Он-то и не скрывает, что пялится. Он вообще ничего не умеет скрывать, балбес.
До клуба идти минут двадцать – через всю деревню, по дороге, под небом, на коротом видно столько звезд…
И вот мы приходим, и я понимаю: это не клуб.
Это бывший дом культуры. Облупленная штукатурка, над входом гирлянда из разноцветных лампочек. На крыльце курят пацаны, из распахнутых дверей валит музыка – что-то простое и ритмичное. Внутри деревянный пол, исшарканный, но чистый, диско-шар, который явно помнит еще прабабушек, и запах дешевого лимонада, пота и чьих-то духов.
– Это… – Рома озирается. – Это и есть клуб?
– А ты что хотел? – фыркает Маша. – Партер и VIP-ложу?
Я готовлюсь скривиться. Готовлюсь весь вечер цедить сквозь зубы, как тут убого после привычных мне клубов.
А потом музыка меняется, диско-шар роняет на пол сотню кривеньких бликов, кто-то у стены хохочет в голос, и… что-то во мне отпускает. Впервые за… сколько? Недели. Месяцы. Тут никто не знает, чей я сын. Никому нет дела до моей фамилии. Тут просто играет музыка, и пахнет летом, и рядом стоит невероятно красивая девчонка в синем платье.
– А знаешь, – медленно говорю я Роме, – мне нравится.
– Чего? – он не верит ушам.
– Атмосферно, – пожимаю плечами. И сам себе удивляюсь.
Маша тут своя.
Не успеваем мы войти, как ее окликают – и от стены отделяются несколько парней. Местные, загорелые, в простых футболках.
– Машка! Какими судьбами, ты ж сто лет не приходила в клуб!
– Дела были, – она улыбается, и эта улыбка совсем другая, чем та, что достается нам. Простая. Домашняя. – Это вот, городские. На лето к тете Вале сослали.
– Сослали? – ржет один, здоровенный, с выгоревшими бровями. – За что ж так-то?
– Долго рассказывать, – отвечаю я. – Глеб.
– Серый, – он жмет мне руку. – А это Толян, Витек, Леха.
И как-то само собой выходит легко. Они расспрашивают про город без зависти, скорее с любопытством – как про другую планету. Рома моментально находит общий язык, рассказывает про баскетбол, Серый оказывается фанатом, и через пять минут они уже спорят про какой-то матч так, будто знакомы лет десять.
Потом подтягиваются девчонки – Машины подружки, Оля с Настей, звонкие, смешливые, тут же берут пацанов в оборот. Образовывается компания – настоящая, теплая, шумная. Та, какой у меня, кажется, никогда и не было. У меня были «связи». «Полезные знакомства». А вот так, чтоб просто погудеть и пообщаться на простые темы… никогда.
Мы танцуем.
Точнее, танцуют все, а я сначала стою у стены и наблюдаю. За Ромой, который уже отжигает в центре круга так, что местные одобрительно гогочут. За девчонками. За Машей – как она смеется, запрокинув голову, как кружится и танцует, привлекая внимание к себе… мое и Ромы так точно.
Кто-то, кажется, Толян, притаскивает откуда-то пузатую бутыль домашнего вина. Темного такого, насыщенного.
– За знакомство! – провозглашает он.
И вино идет по кругу, из горла, по-простому. Сладкое, терпкое, чуть теплое. Я делаю глоток, передаю Маше, наши пальцы соприкасаются на бутылке – и она вздрагивает.
И вот тут я уже не выдерживаю. Отлепляюсь от стены, ловлю ее за руку и затягиваю танцевать уже со мной.
– Я не танцую с городскими, – смеется она, но руку не отнимает.
– А ты попробуй.
И мы танцуем. Близко. Слишком близко для первого вечера. Рома пристраивается с другой стороны, и на секунду между нами тремя проскакивает что-то – горячее, опасное, без слов. Маша между нами, румяная, хмельная, счастливая, и я думаю: вот оно. Вот ради этого, кажется, и стоило вляпаться в ту аварию…
Хорошо…
Так хорошо, что я даже забываюсь.
– Машка!
Голос резкий, чужой, перекрывает музыку.
Я чувствую, как она напрягается раньше, чем оборачивается. От дверей идет другая компания – парни и девки, лица недобрые, и впереди девица с поджатыми губами, а рядом с ней – высокий, жилистый парень, со злыми глазами.
– О, гляньте, – цедит он, надвигаясь. – Машка-то наша как разоделась. Перед кем это, а? Перед фраерами городскими?
– Иди мимо, Костян, – голос у Маши ровный, но я слышу – дрожит.
– А то что? – он подходит вплотную, девка за ним ухмыляется. – Вырядилась тут, шлендра, как…
Договорить он не успевает.
Потому что я уже между ними. И Рома – с другой стороны, плечом к плечу к мне, мгновенно, без слов, как всегда.
– Еще слово, – тихо говорю я, и сам не узнаю свой голос, – и ты его проглотишь вместе с зубами.
Костян переводит на меня взгляд. Кривится.
– О, заступнички. Городские, – он толкает меня в грудь ладонью. – А ну отвали, пока…
Я не дослушиваю.
И, кажется, в этой богом забытой деревне меня все-таки ждет еще одна драка.
8 глава
Маша
Все происходит быстро.
Костян толкает Глеба в грудь – и в ту же секунду понимает, что зря. Глеб не отлетает, как Костян, видимо, рассчитывал. Глеб делает короткий шаг в сторону, перехватывает его руку и одним движением разворачивает так, что Костян влетает плечом в стену. Глухой удар, сыпется штукатурка.
– Я предупреждал, – спокойно говорит Глеб.
И тут начинается…
Костяновы дружки кидаются разом, трое. Рома встречает первого – ныряет под замах и бьет коротко, снизу, под ребра, так что парень складывается пополам и хрипит. Второго перехватывает Серый – местный Серый, который, оказывается, без раздумий встал на сторону городских. Третий летит на Глеба, но Глеб уже снова собранный, холодный, страшно спокойный, и уходит от удара так легко, будто всю жизнь только этим и занимался.
Музыка не останавливается. Диско-шар крутится. Кто-то визжит, кто-то лезет разнимать, кто-то, наоборот, подзуживает. Оля хватает меня за руку и тянет к стене, но я вырываюсь – потому что Костян, гадина, уже снова на ногах, и в руке у него блестит горлышко разбитой бутылки.
– Глеб! – ору я.
Он оборачивается. И я делаю то, чего сама от себя не ожидала, – хватаю с ближайшего стола пластиковый стакан с лимонадом и швыряю Костяну под ноги. Он поскальзывается на луже, нелепо взмахивает руками – и Рома добивает картину, аккуратно подсекая ему ногу.
Костян падает. На задницу. На глазах у всего клуба.
И это, пожалуй, страшнее любого синяка.
– Машка! – восхищенно орет Толян. – Ну ты даешь!
В общем, обошлось малой кровью.
У Ромы рассечена губа – он трогает ее языком и довольно скалится, как кот, который только что своровал сметану. У Глеба сбиты костяшки и царапина на скуле. У Костяна – порванная футболка, мокрая задница и уязвленная гордость, что, кажется, болит сильнее всего. Кто-то из его компании держится за бок, но в целом – все целы. Просто очень злые и очень растрепанные.
– Атас! – влетает кто-то с крыльца. – Бабка Зина за участковым побежала! И Михалыч с ней, с фонарем! Разгонять идут!
Музыка прекращается.
– Так, – Серый хватает командование на себя. – Все врассыпную! Свои – за мной, на речку! Быстро, пока не повязали!
И вот тут вечер из «ну влипли» превращается в чистый, безумный восторг.
Рома хватает меня за руку и тянет за собой из клуба.
Мы вываливаемся из клуба гурьбой, хохочущие, растрепанные, и несемся в темноту – через дворы, через огороды, по тропинке вниз, к реке. Сзади орет бабка Зина, мечется свет фонаря, но куда там – мы знаем тут каждую кочку, а они нет. Рома хохочет так, что спотыкается. Глеб ловит меня за руку на крутом спуске, чтоб не упала, и не отпускает. И я не вырываюсь.
Звезды над головой. Теплый ветер в лицо. Вино и адреналин в крови…
Я давно так не бегала!
Река встречает нас черной, теплой, гладкой водой и стрекотом кузнечиков.
– Купаться! – вопит Толян и с разбегу, как был – в футболке, в джинсах, – прыгает с мостков. Фонтан брызг и эхо разносится по округе.
И все. Понеслось. Девчонки визжат, парни сигают следом, кто-то стягивает кроссовки, кто-то плюхается прямо в них. Теплая ночная вода, серебро лунной дорожки, смех, плеск…
Я тоже захожу – по колено, потом по бедра, синее платье липнет к ногам и темнеет от воды, но мне все равно. Я запрокидываю голову к звездам и смеюсь просто потому, что хорошо. Так хорошо, что щемит в груди.
Пацаны с девчонками устраивают войну на брызги где-то у мостков. А я отхожу чуть в сторону, туда, где тише, где вода доходит до груди и качает меня, теплая, как парное молоко. Я наслаждаюсь моментом и совсем не думаю ни о чем…
И не сразу замечаю, что Глеб рядом.
Он подходит бесшумно. Вода стекает по его лицу, по шее, футболка прилипла к плечам, и в темноте его серые глаза кажутся почти черными, а может это у меня фантазия дорисовала… Он смотрит на меня так, что у меня сбивается дыхание.
– Ты что, – выдыхаю я и делаю шаг назад. Вода мягко толкает в спину. – Глеб, не надо…
– Чего не надо? – тихо.
– Того, о чем ты думаешь…
Он делает шаг ближе. Я еще один – назад. И еще. Пока спиной не упираюсь в нависшую над водой иву, а дальше отступать некуда…
– Ребята… вон, услышат, – лепечу я. – И вообще… мы только сегодня… я тебя не знаю… ты городской…
– Знаю, – соглашается он. И его ладонь ложится на мою щеку – мокрая, теплая, осторожная. – Знаю, что некрасиво. Что неправильно. Что я тут без году неделя и лезу к тебе, как последний…
Он осекается.
– Но ты меня манишь, – говорит он, и голос у него вдруг хриплый, незнакомый. – Весь этот чертов день. С самого колодца. И я сопротивлялся, честно, целый день сопротивлялся. А больше не могу…
Я открываю рот – то ли возразить, то ли… я сама не знаю что.
И не успеваю.
Потому что он наклоняется и целует меня.
В губы. Прямо в теплой черной воде, под ивой, под россыпью звезд. Сначала я упираюсь ладонями ему в грудь, толкаю, мычу что-то протестующее. А он не давит. Он целует медленно, мягко, давая мне время оттолкнуть его по-настоящему, если я захочу.
А я не хочу.
Вот в чем весь ужас. Я не хочу.
Мои руки сами разжимаются. Перестают толкать – и начинают цепляться за мокрую ткань его футболки. Я закрываю глаза, и мир сужается до его губ, до вкуса вина на них, до того, как его пальцы зарываются в мои мокрые волосы. Вода качает нас, и где-то совсем близко смеется компания, а мне кажется, что мы тут одни. Во всей вселенной.
Когда он наконец отстраняется – на миллиметр, не больше, – я слышу собственное рваное дыхание. Цепляюсь за его футболку на талии и рвано дышу.
– Вот теперь, – шепчет он мне в губы, – точно некрасиво поступил…
А я понимаю, что пропала.
Совсем.
Окончательно.




























