444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Tommy Glub » Ягодка для двух мажоров (СИ) » Текст книги (страница 1)
Ягодка для двух мажоров (СИ)
  • Текст добавлен: 6 ноября 2026, 11:31

Текст книги "Ягодка для двух мажоров (СИ)"


Автор книги: Tommy Glub



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 7 страниц)

Пролог

– Тише, малышка… Тише…

Сено колет мои голые плечи, но я почти не чувствую этого. Все, что я ощущаю – это горячие, влажные губы Ромы на шее. Он не торопится. Целует медленно, смакуя кожу, слегка посасывает пульсирующую точку под ухом, и каждый раз, когда его губы прижимаются сильнее, по моему позвоночнику прокатывается сладкая, тягучая волна. Его фиолетовая челка щекочет висок, мягкая и непослушная, и от этого почти невесомого прикосновения мне хочется выгнуться и замереть одновременно…

Где-то высоко жужжит шмель. Пахнет нагретой травой, сухим сеном и чем-то сладким – ягодами или цветами за сараем. Я плыву. Мое тело тяжелеет и одновременно становится невесомым…

– Ром… – выдыхаю я. Голос выходит совсем не строгим. Он дрожит, выдавая меня с головой.

– М-м? – он улыбается мне прямо в шею. Где-то между ребрами и животом тянет, заставляя внутренние мышцы сладко, жадно сжаться…

Его губы скользят ниже – по шее, по ключице, к ямочке у горла. Он целует ее медленно, а потом проводит кончиком языка по коже, и я закусываю губу, чтобы не застонать… Но именно в этот момент я понимаю, что вторая рука – не его…

Глеб.

Он наклоняется надо мной сверху, его золотая цепочка, холодит мою кожу. Холод металла на разгоряченной коже вызывает резкую, сладкую дрожь.

Глеб перехватывает мой подбородок двумя пальцами, властно, но без грубости, и медленно, очень медленно поворачивает мое лицо к себе.

В его серых глазах нет насмешки. Только темное желание и что-то еще – теплое, почти нежное. Он целует меня глубоко. Не торопясь. Его губы мягкие и одновременно требовательные, язык медленно проникает в мой рот, ласкает, изучает, как будто хочет запомнить каждый мой вздох. Я отвечаю. Не могу не ответить. Поддаюсь ему всем телом, прижимаюсь грудью к его груди, и пальцы сами собой хватаются за его рубашку.

Позади Рома крепче прижимает меня к себе. Его ладонь лежит на моем животе. Большой палец медленно, ласково проводит по кромке майки, по голой полоске кожи над поясом. Потом он чуть поднимает ткань и проводит пальцами уже по коже – вверх, к ребрам, не доходя до лифа и груди, но достаточно близко, чтобы я вздрогнула и выгнулась между ними.

– Ребят… – шепчу я, упираясь ладонью в твердую грудь Глеба. Конечно, это все равно что толкать стену, но я хотя бы пытаюсь. – Ну ребят, правда… нам нельзя…

– Что – правда? – Рома шепчет мне прямо в ухо. Его голос низкий, чуть хрипловатый, и от него мурашки бегут по коже так сильно, что я чувствую их даже между ног… – Скажи, что тебе не нравится. Скажи – и мы сразу отпустим. Честно-честно…

Я молчу. Мне безумно стыдно, но я молчу. Потому что не могу выдавить из себя ни слова, когда его большой палец снова проводит по моей коже – уже ниже, почти у самого края джинсовых шорт.

– Мне воды натаскать надо… – лепечу я наконец, голос совсем слабый. – Грядки полить. Курей…

– Подождут, – Глеб ловит мочку моего уха зубами. Прикусывает нежно, но достаточно остро, чтобы я ощутила немного боли. Потом сразу же проводит по ней горячим языком, успокаивая, и вот это сочетание легкой остроты и нежной ласки почти лишает меня последних мыслей. – Они никуда не денутся…

Он чуть отстраняется и смотрит на меня сверху вниз. В его глазах пляшут черти.

– Маша боится своей мамы, – тихо говорит он, – а целуется так, будто не боится ничего на свете…

Я открываю рот – сказать что-нибудь дерзкое, колкое, что вернуло бы мне хоть каплю достоинства. Но в этот момент Рома, не выдержав, медленно проводит ладонью выше под мою майку. Его пальцы находят нижний край лифа. Большим пальцем едва заметно он поглаживает чувствительную кожу. А Глеб в то же время наклоняется и целует меня снова – уже не глубоко, а медленно, сладко, смакуя мои губы, как будто они самые вкусные, самые желанные в мире…

И вместо слов из моего горла вырывается тихий, дрожащий, совершенно беспомощный стон…

– Ма-а-ша! Ты где⁈ И где эти двое тоже куда-то делись!

1 глава

– Ма-а-ша! Ты где⁈ И где эти двое тоже куда-то делись!

Сердце ухает в пятки.

Мама.

И она ищет не только меня…

Я отпрыгиваю так резко, что сено неприятно колет, застряв в одежде. Кубарем выкатываюсь из стога, на ходу выдергивая соломинки из косы, одергивая задравшуюся майку, прикрываю ладонью пылающие щеки.

– Да, мам! Я тут! – голос получается выше обычного. – Я… Кхм-кхм… сережку обронила!

Она возникает в проеме сарая, чуть заслоняя яркое и жаркое солнце. Смотрит. Долго. Прищурившись и нахмурившись. По позвоночнику тут же бежит холодный пот.

Черт, я что-то точно забыла сделать по хозяйству!

– Сережку, значит, – цокает языком. – Обе вон на месте…

Хватаюсь за уши. Обе и правда на месте.

О, боже.

– Это… это другая. Бабушкина. Я ее в кармане ношу, на счастье… – лепечу я полную ерунду, натянуто улыбаюсь и киваю.

И именно в этот момент теплые, уверенные пальцы Глеба медленно скользят по моей голой щиколотке…

Он лежит в сене, полностью скрытый высоким стогом, и мама не видит ни его, ни Рому, ни того, что происходит ниже моей талии. А он… он не спешит. Кончики его пальцев ласково, почти благоговейно поднимаются вверх по моей ноге – легко, словно перышком, но с такой горячей нежностью, что у меня перехватывает дыхание. Он проводит по косточке, потом выше – по икре, медленно обводя круги под коленом, где кожа особенно чувствительная. Каждый круг отзывается сладкой, тянущей дрожью, которая поднимается все выше, прямо к середине бедер.

Я стою, улыбаясь маме, а внутри меня все уже горит.

Пальцы Глеба становятся смелее. Они забираются под край джинсовых шортиков, гладят нежную кожу внутренней стороны бедра – там, где почти никто никогда не касался. Медленно, дразняще, он поднимается все выше. Я чувствую, как его большой палец легко, почти невесомо проводит по краю моих шортиков, а потом скользит чуть глубже, лаская горячую кожу.

Мои колени слабеют. Между ног становится жарко и мокро, пульсация нарастает с каждым его прикосновением. Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы не застонать, и изо всех сил впиваюсь ногтями в свою ладонь, но это не помогает. Тело предательски выгибается навстречу его руке, жаждая большего.

– Маша? Ты в порядке? – спрашивает мама, слегка нахмурившись.

– Д-да… конечно, – выдыхаю я дрожащим голосом, продолжая глупо улыбаться. – Просто… жарко сегодня.

А Глеб в это время уже полностью подсунул пальцы к тонкой ткани трусиков и медленно, очень нежно гладит кожу рядом. Я едва не закрываю глаза от удовольствия.

Я улыбаюсь маме.

Я улыбаюсь, а внутри меня все дрожит и тает от его ласковых и таких наглых пальцев…

– А парни-то городские где? – мама окидывает двор взглядом. – Отцы их нам на голову свалили, велели в строгости держать, при деле. А они с утра как сквозь землю…

– Спят, наверное! – выпаливаю я слишком быстро. Пальцы Глеба замирают – и тут же опускаются, сжимают мне колено, будто в наказание за «спят». – С дороги ж устали. Городские. Изнеженные…

За стогом сдавленно фыркают в два голоса. Едва слышно, конечно.

– Изнеженные, – хмыкает мама. – Ну-ну. Раз нашлась, иди воды натаскай, грядки полей и всех покорми. До обеда чтоб все сделала. И этих сыщи, скажи, чтоб шли обедать.

– Ага, – выдавливаю. Палец Глеба гладит подколенную ямку, и у меня подгибается нога. – Ага, мам. Мигом…

Она еще миг сверлит меня взглядом, будто чует, нутром чует, что что-то здесь не то, потом разворачивается и медленно уходит к дому.

Я выдыхаю так, словно вынырнула из реки.

Оборачиваюсь – и встречаю два до отвращения довольных лица. Две пары глаз, серых и синих, от которых у меня до сих пор плавятся коленки и горит все, к чему они прикасались…

– «Изнеженные», – повторяет Рома, приподнимаясь на локте, и у меня внутри все сжимается. – Ну держись, Машенька. Ты еще ответишь за эти словечки свои.

Ну вот за что? За что мне все это? За что мне вот настолько судьбенка мстит?

За что отцы сослали их именно сюда, в эту богом забытую деревню?

И, главное, почему оба, не сговариваясь, выбрали меня?

2 глава

За два дня до этого…

Глеб

Свет в «Сатурне» бьет по глазам. Фиолетовые лучи режут темноту, по потолку ползут красные пятна, а бас вбивается прямо в грудь, и сердце начинает стучать в ритм треку. Я люблю это место. Тут меня знают и не задают вопросов. Тут стакан наполняют раньше, чем я успеваю чего-то захотеть.

Но сегодня все это не важно. Так, фон.

Потому что сегодня вернулся Рома…

Я вижу его сразу от входа. Эту челку ни с чем не спутать – она у него теперь фиолетовая, и лезет в глаза. Стоит у нашего стола, вокруг какие-то девчонки, машет руками и ржет так, что смеются все рядом. Полгода…

Полгода этот придурок мотался по своим сборам за границей. И вот он! Прилетел!

– Ну, наконе-е-ец-то! – кричу я сквозь музыку.

Он оборачивается. Лицо вспыхивает. Расталкивает девчонок, летит ко мне, и мы сталкиваемся так, что в глазах темнеет. Лупим друг друга по спине, как два борца.

– Глеб! Братан! Ты вообще не изменился, чертяка!

– А ты оброс, – дергаю его за челку. – Это что у тебя на голове?

– Это, вообще-то, стиль. Тебе не понять, у тебя вкуса с рождения нет.

Я смеюсь. Широко, запрокинув голову и ощущая себя безгранично счастливым. Сейчас не нужно натягивать вежливую улыбку, которую я тяну на отцовских ужинах. Не надо держать лицо… С Ромой не надо быть тем, кем я не являюсь. С Ромой можно просто быть собой…

Мы выпиваем. Музыка качает, бас бьет в кровь, и я чувствую, как с плеч сползает вся та тяжесть, которую я чувствую последние месяцы. Рома орет мне в ухо про Барселону, про какую-то яхту, про то, как чуть не утопил телефон в бассейне, – и я ору* в ответ, и мне хорошо.

Очень хорошо.

– А помнишь, – он наклоняется ближе, перекрикивая музыку, – как мы в десятом угнали тачку с поля для гольфа?

– Это ты угнал. Я просто сел за руль, потому что ты не умел.

– Это все лирика! Главное – врезались вместе!

– В клумбу директора…

– В люби-и-мую клумбу директора! – он поднимает стакан. – За нас. За то, что мы встретились!

Чокаемся.

Вот он, лучший вечер! Первый за полгода.

Дальше все расплывается. Не потому что не помню – помню все. Просто вечер в какой-то момент перестает быть набором событий и превращается в одну сплошную яркую полосу…

Танцпол. Чьи-то тоненькие руки, но чет сегодня не хочется, хочется приключений на задницу, а не на голову и член. Потому, я быстро отвадил девчонку.

Шот, который Рома вливает в меня с криком «за дружбу не отказываются!». Снова танцпол. Другая девчонка в чем-то серебристом, хохочет над каждой моей шуткой. Рома на диване отжигает так, что у охраны лица как на похоронах. Потому что ни ему, ни мне невозможно что-то предъявить.

А потом мы выбрались на улицу.

Ночь теплая, немного даже душная. Неон красит асфальт в кислотный цвет. Моя машина – низкая, черная, та самая, что отец подарил на восемнадцать со словами «только не угробь» – стоит у входа, и в стекле дрожат фонари. Я ее как бы уже больше трех лет берегу…

– Прокатимся, – говорит Рома. Глаза горят. – Чуть-чуть. По пустой набережной, с ветерком!

И я, гений, соглашаюсь.

Сажусь за руль. Я почти трезвый, по крайней мере, так мне кажется. Так ведь всегда кажется, да? Выруливаем на набережную, и мотор отзывается глубоким сытым рыком. Рома орет от восторга. Я добавляю газу. Стрелка ползет. Фонари сливаются в одну линию…

– Еще! – орет он.

И я добавляю еще.

А из-за поворота выползает чужая машина. Как-то сильно медленно… Или это я так быстро гнал? Но нет, и ста двадцати не было! И эта машина на секундочку, ехала не в своей полосе. Так что она выскочила прямо нам наперерез.

Дальше – доли секунды, растянутые в вечность.

Выворачиваю руль и торможу. Визг резины бьет прямо в голову. Машину ведет. Рома хватается за панель. И мы по касательной целуем тот светлый красавец в бок – глухой, тошнотворный удар, скрежет железа, звон, – и моя машина, проехав боком еще пару метров, утыкается в бордюр. Встала.

Блять, благо не разбил!

Тишина.

В ушах звенит. Я цел. Рома, белый как мел, поворачивается:

– Живой?

– Вроде.

И тут из светлой машины вылезают трое. Большие. Очень большие. И настроены, мягко говоря, не чай с печеньем пить…

Что было дальше – я бы лучше не помнил. Скажу одно: весельчак и баскетболист Рома с фиолетовой челкой, которого эти приняли за неформала, в драке оказался куда полезнее, чем я думал. Один из тех троих очень неудачно облокотился на чью-то витрину, аккурат на набережке, где мы чуть не поцеловались, и витрина этого не пережила. Другой сам въебался в свою же белую аудюху, я ему только направление дал…

Полиция, которые приехала совсем скоренько, смотрели на нас, на две битые машины и на гору стекла без капли любви и сочувствия…

Я сажусь на бордюре. Рома рядом, прижимает к рассеченной брови салфетку. Над нами мигают сине-красные огни, и от них вечер окончательно перестает быть томным.

Приплыли…

– Глеб, – тихо. – Это плохо, да?

– Это очень плохо.

Достаю телефон. Экран в трещинах, но живой. Листаю до единственного контакта, который может нас вытащить. И у которого мне сейчас меньше всего хочется чего-то просить. Палец завис над зеленой трубкой.

Глубокий вдох.

Звоню отцу.

Гудок. Второй. Третий.

– Глеб? – голос сонный и сразу настороженный. – Ты знаешь, который час?

– Пап… – смотрю на мигалки, на весь этот пиздец, на Рому. – Пап, нужна помощь. Сразу скажу, мы живы. Но… тебе лучше приехать…

Тишина в трубке. Долгая. Тяжелая. Хуже любого крика. Ясно, что мне пизда.

– Где ты? – наконец. Не вопрос. Приговор.

Называю адрес ближайшей кафешки. Он кладет трубку. Молча. И это молчание пугает меня в сто раз сильнее, чем если бы он орал.

– Ну что? – спрашивает Рома.

– Едет. Мы покойники, Ром…

*«ору» – это смеется он, на сленге… Ну так, вдруг, решила уточнить

3 глава

Глеб

Кабинет отца я ненавижу с детства.

Темное дерево, тяжелые шторы, запах кожи и старых книг. Сюда меня всегда тащили ровно за одним – объяснить, что именно я опять сделал не так. И вот, одиннадцать утра, после ночи в участке, после адвокатов, после всех бумаг, – я снова стою тут, как нашкодивший второклассник.

Только теперь нас двое.

Рома рядом, и впервые на моей памяти ему нечего сказать. Челка прилипла ко лбу, под бровью пластырь, весь его обычный веселый темперамент куда-то сдулся. Напротив – два кресла. В них два человека, от которых сейчас зависит вся наша жизнь. Мой отец. И отец Ромы.

Они даже похожи. Оба тяжелые, властные, привыкшие, что их слушают с полуслова. Отец Ромы прилетел утренним рейсом прямо с переговоров – и по его лицу прекрасно видно, во сколько ему обошелся наш сюрприз.

– Я не стану комментировать ваши очередные приключения, – наконец произносит мой отец. Тихо. Спокойно. И от этого спокойствия по спине ползет холод. – Молчу, потому что если начну – наговорю лишнего. Битая твоя машина – ладно, куплю новую. Страховка возместит ущерб им… Драка просто мерзость с вашей стороны. Но витрина, протокол и наша фамилия в этом протоколе… – пауза. – Это все… это вау.

– Пап, я…

– Я не закончил.

Закрываю рот.

– А ты, – он переводит взгляд на Рому, и тот отводит глаза, – только прилетел. Сутки в городе. Сутки! И уже в обезьяннике. Отец твой все бросил и примчался.

Отец Ромы тяжело выдыхает.

– Я думал, ты повзрослел, – говорит он сыну. – Я надеялся на это.

– Пап, это случайность…

– Случайность – это когда один раз, – обрубает мой отец. – А у вас это образ жизни. И мы, кажется, слишком долго закрывали на это глаза…

Дверь тихо открывается. Входит Лена. Моя мачеха. Она младше отца, светлая, легкая, единственная в этом доме, кто смотрит на меня без приговора в глазах. Хоть она и мачеха мне, но мне кажется, я не просто так называю ее мамой. Она мне ее заменила, по сути. Ставит поднос с кофе, садится в сторонке. Ловлю ее теплый и сочувственный взгляд, и от этого почему-то только горше.

– Мы с твоим отцом все обсудили, – мой отец кивает на отца Ромы. – Деньгами вопрос закроем. Витрину, тачку, потерпевших – все уладим. В последний раз. Но просто заплатить и сделать вид, что ничего не было, – больше не выйдет. С вас обоих надо это снять. Эту вашу столичную дурь.

– В смысле «снять»? – осторожно.

И тут впервые подает голос Лена.

– У меня в деревне родня есть, – мягко. – Тетка. Большой дом, хозяйство. Тихо, далеко, людей мало, – смотрит на меня почти виновато. – Глеб, я не хотела предлагать. Но отец спросил, и… там правда хорошо…

– Деревня, – повторяю я.

– Деревня, – кивает отец. И впервые за все утро в его голосе что-то вроде удовлетворения. – Лето. Оба поедите туда. Без тачек, телок, клубов, без безлимитных карт. Поживете, руками поработаете, узнаете, откуда вообще еда берется. Авось мозги на место встанут.

– Это шутка? – нервно усмехается Рома. – Серьезно? Мне через две недели…

– Отменишь, – спокойно его отец.

– Пап!

– Па, – поворачиваюсь к своему, – ты ж не серьезно. Мне там что делать⁈ Коров доить⁈

– Может, и коров, – пожимает плечами. – Там будет виднее.

– Я не поеду в какую-то…

– Поедешь.

И в этом одном слове столько металла, что все. Спорить бесполезно.

Мы спорим еще минут двадцать. Рома взывает к логике. Я – к совести. Перебиваем друг друга, возмущаемся, несем аргументы один тупее другого. Я ляпаю, что у меня аллергия на сено. Рома врет, что у него еще есть важные дела. Мы оба орем, что это средневековье, дикость и попрание прав человека.

Но нас не слушают.

Точнее, слушают – с тем терпеливым, чуть скучающим лицом, с каким взрослые слушают детский рев, зная, что само пройдет. Отец пьет кофе. Отец Ромы залипает в телефон. Лена смотрит на меня с сочувствием – но я вижу, что она на их стороне. Она правда верит, что нам туда надо.

– Вещи собирайте сами, – роняет отец, когда мы выдыхаемся. – Машина заказана. Выезжаете утром.

– Утром⁈ – хором.

– Утром.

И все. Никаких переговоров. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит.

Вываливаюсь из кабинета злой, как сто чертей. Рома тащится следом, и мы молчим – даже ругаться нет сил.

– Слушай, – наконец, в коридоре. – А может, сбежим?

– Куда? – мрачно. – Карты заблокировали. У меня налички на одну заправку.

– Гады, – с чувством шипит друг.

– Гады, – соглашаюсь.

Стоим в коридоре огромного, дорогого, насквозь чужого сейчас дома. Два взрослых лба, которых, как щенков, отправляют в ссылку. И я еще не знаю, да и откуда мне знать, что эта ссылка перевернет все. Что в этой дыре меня ждет такое, за что я потом еще буду отцу спасибо говорить…

Но это потом. А пока я иду собирать чемодан и тихо ненавижу вселенную.

4 глава

Рома

Дорога заканчивается внезапно.

Только что под колесами шуршал нормальный асфальт – и хоп, грунтовка, ухабы, и наша тачка переваливается с боку на бок, как лодка на волнах. Я прижимаюсь лбом к стеклу и смотрю, как мимо пролетают поля. Много полей. Очень много полей. Я и не представлял даже, что в мире столько места, которое вообще ничем не занято…

– Мы точно не на другую планету едем? – спрашиваю.

Глеб молчит. Третий час молчит, с тех пор как мы выехали из города. Я его понимаю. Меня тоже потряхивает от всей этой несправедливости. Но, в отличие от него, я физически не умею злиться долго. Мне становится скучно где-то на втором часу обиды.

И я просто дальше смотрю в окно.

А там, если честно, красиво. Но Глебу, ни за что на свете, не признаюсь. Но все же красиво.

Небо тут огромное. Не зажатое между крышами, а распахнутое от края до края, и облака плывут по нему медленно, важно, будто им вообще некуда спешить. И пахнет – даже через щель в окне – чем-то зеленым, теплым, живым. Не выхлопами. Не душными парфюмами…

Травой. Землей. Летом.

– Подъезжаем, – бросает водитель.

Деревня выныривает из-за пригорка. Я ждал… не знаю чего. Покосившихся избушек, грязи по колено, гусей-убийц. А вижу нормальные дома, заборы, антенны, спутниковые тарелки, где-то даже солнечные панели. Живут люди и тут. Просто иначе.

Тачка тормозит у крайнего двора – и тут я невольно присвистываю.

Дом большой. Реально большой. Двухэтажный, бревенчатый, с резными наличниками и широкой террасой, обвитой зеленым. Двор просторный, чистый, дорожки из плоских камней. Где-то за домом кудахчут куры, что-то поскрипывает, журчит где-то вода.

– Ну хоть не сарай, – бурчит Глеб, вылезая и потягиваясь до хруста.

– Да половина наших знакомых о таком «домике в деревне» мечтает, – фыркаю я. – Только вслух не скажет…

На крыльцо выходит женщина. Крепкая, румяная, в фартуке, с добрыми и одновременно такими цепкими глазами, что сразу ясно: она все видит и все знает.

– Приехали, городские! – голос громкий, певучий. – Ну заходите, заходите, чего встали-то. Лена звонила, все рассказала. Не бойтесь, не съедим. Хотя могли бы…

Глеб косится на меня. Я кошусь на Глеба. И мы оба, два покоренных столичных принца, послушно бредем к крыльцу с сумками.

В доме прохладно, пахнет деревом, сушеными травами и чем-то печеным. Высокие потолки, половицы поскрипывают, на стенах фотки в простых рамках. Хозяйка – тетя Валя, как она велит себя звать, – водит нас по комнатам: где спать, где умываться, где «руки помыть перед едой, и попробуйте мне не помыть». Я слушаю вполуха, но улыбаюсь. Мне тут, как ни странно, нравится. Есть в этой простоте что-то, чего у нас в городе днем с огнем не сыщешь. Настоящесть какая-то.

Глеб плетется следом с лицом мученика и явно уже считает часы до отъезда. Заебется считать, мы тут надолго, как мне кажется…

– А вода у вас откуда? – спрашиваю, заметив за окном колодец и ведра.

– А вот ноги в руки – и натаскаешь, – смеется тетя Валя. – У нас тут все руками, миленький. Отвыкайте от своих кнопочек.

Я уже открываю рот ответить – и вдруг замираю.

За окном, через двор, идет девушка. С коромыслом на плече. Легкая, быстрая, коса перекинута через плечо. Идет к колодцу, на дом даже не глядит, что-то напевает себе под нос, и солнце путается в выбившихся прядях. Обычная, в общем, картина. Деревенская девчонка с ведрами.

А я почему-то не могу отвести взгляд.

– А это кто? – киваю на окно.

– А-а, это Маша, – тетя Валя расплывается в улыбке. – Соседская. Дочка моей подружки, у меня тут полдня пропадает, по хозяйству помогает. Хорошая девка, работящая. Только вы это, – она вдруг строжает и тычет в нас пальцем, – глазами-то не зыркайте! Я вас, городских, насквозь вижу. Мать у нее – кремень. Чуть что – со мной потом разбираться будете.

– Да мы… – начинаю я.

– Знаю я ваше молодое дело, – отрезает она и уходит на кухню, гремя кастрюлями.

Глеб подходит, встает рядом, смотрит в то же окно. Маша как раз набирает воду – наклоняется над колодцем, выпрямляется, и коромысло ложится ей на плечи так привычно, будто она с ним родилась.

– Лето, говоришь, тут проведем, – медленно роняет Глеб.

И впервые за весь день в его голосе нет тоски. Что-то другое. Он моментально поменялся в лице… Бля, это что получается, девчонка не одному мне зашла?

– Ага, – отзываюсь я, не отрываясь от окна.

Глядя, как чужая деревенская девчонка тащит через двор два полных ведра, я впервые думаю: а может, эта ссылка будет не такой уж и скучной.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю