444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Tommy Glub » Ягодка для двух мажоров (СИ) » Текст книги (страница 3)
Ягодка для двух мажоров (СИ)
  • Текст добавлен: 6 ноября 2026, 11:31

Текст книги "Ягодка для двух мажоров (СИ)"


Автор книги: Tommy Glub



сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)

9 глава

Маша

Я отстраняюсь первой.

Сердце колотится где-то в горле, губы горят, и я не знаю, что теперь со всем этим делать. Поэтому делаю единственное, что умею в таких ситуациях, – притворяюсь, что ничего не было.

– Так, – выдыхаю и отпихиваю Глеба ладонью в грудь, уже по-настоящему. – Это мы потом обсудим.

Если вообще будем обсуждать…

Он усмехается – понимающе, не споря. И мы возвращаемся к компании как ни в чем не бывало. Будто и не было никакого поцелуя. Будто я сейчас не пропала окончательно.

Хотя пропала, конечно…

Вода теплая, ночь бесконечная, и расходиться никому не хочется.

В какой-то момент мы выбираемся на отмель – мокрые, довольные, в облепившей тело одежде, – и рассаживаемся прямо на песке полукругом. Кто-то достает последнюю бутыль вина. Толян – спички, и мы разводим махонький костерок, больше для уюта, чем для тепла.

– А давайте в «правду или действие»! – предлагает Оля, глаза у нее горят от азарта.

– О-о нет, – стонет Серый. – Прошлый раз ты Витьку заставила бабке Зине в окно мычать.

– И он мычал! – хохочет Настя. – Как корова!

– Я просто артист, – с достоинством отвечает Витек.

Садимся в круг. И вот тут, скажу я вам, начинается лучшая часть ночи.

Первой нарывается Оля – выбирает «действие», и Толян, мстительно щурясь, велит ей съесть жука. Любого. Оля визжит, торгуется, в итоге ест какую-то травинку, клянясь, что это «почти жук», и все орут, что засчитано.

Потом Настя спрашивает у Серого «правду»: правда ли, что он сох по физручке в восьмом классе. Серый багровеет до ушей и пытается утопить Настю в реке. Не выходит.

Все снова ржут.

Доходит до Ромы.

– Действие, – говорит он, развалившись на песке, уверенный, что его, городского, ничем не проймешь.

Толян переглядывается с Серым. Нехорошо так.

– Лезь на иву, – кивает на ту самую (я внутренне холодею), – и ори оттуда на всю реку, что ты король деревни.

И Рома лезет. В мокрых штанах. И орет – да так, что эхо катится по всей реке:

– Я КОРОЛЬ ДЕРЕВНИ-И-И! – в окнах ближайших домов, кажется, начинает зажигаться свет. Мы складываемся пополам. Я смеюсь так, что не могу дышать.

– Теперь ты, – Рома, отдуваясь, плюхается рядом и тычет в меня пальцем. – Машунь. Правда или действие?

И смотрит так хитро, что я понимаю – какое бы я ни выбрала, добром не кончится.

– Правда, – говорю осторожно.

– Кого из нас двоих, – он кивает, и в свете костра его глаза смеются, но за смехом виднеется что-то серьезное, – ты бы поцеловала первым? Меня или Серого?

– Эй! – возмущается Серый.

Я выдыхаю с облегчением – пронесло, про Глеба хоть не спросил, – и невозмутимо отвечаю:

– Серого, конечно. Он хоть на иву не лезет с воплями.

Все хохочут, Рома театрально хватается за сердце, падает на спину, дрыгает ногами – «убит, убит наповал!», – а я кошусь на Глеба. Он молчит. Только смотрит на меня поверх костра, и в его взгляде такое, что я тут же отворачиваюсь к огню, чувствуя, как снова заливаюсь краской.

Игра катится дальше. Витек признается, что боится гусей. Оля целует Толяна в щеку на «слабо». Настя на «действие» изображает, как тетя Валя гоняет городских по двору, – и это так похоже, что я чуть не плачу от смеха.

И в какой-то момент я ловлю себя на том, что давно мне не было так хорошо.

Просто. Тепло. По-настоящему…

Небо над рекой светлеет незаметно…

Сначала чернота над лесом разбавляется серым. Потом – нежно-розовым, персиковым, золотым. Туман стелется над водой, кузнечики стихают, где-то спросонья крякает утка. И мы замолкаем все разом просто сидим и смотрим, как из-за дальнего поля медленно поднимается солнце.

Первый луч скользит по реке, по нашим сонным, но счастливым лицам, по остывшему костру.

– Красиво, – тихо говорит Глеб. И, кажется, не про рассвет.

– Угу, – мычу я. И глаза у меня сами собой слипаются.

Ночь догнала. Адреналин схлынул, вино убаюкало, и меня неудержимо клонит в сон. Я зеваю так, что чуть челюсть не вывихиваю.

– Все, расходимся, – командует Серый, поднимаясь. – Пока нас родители тут спящими не нашли. Машку домой проводите, городские, она ваша теперь, считай, под охраной.

Я хочу возмутиться насчет «вашей», но сил нет даже на это.

Обратно я бреду как пьяная – хотя вина выпила всего ничего. Просто глаза не открываются, ноги заплетаются, и тропинка под ними расплывается.

– Так, – Рома ловит меня под локоть, когда я в очередной раз спотыкаюсь о корень. – Иди сюда, соня.

И обнимает. Просто притягивает к себе, закидывает мою руку себе на шею, обхватывает за талию – крепко, надежно, – и ведет. Я почти повисаю на нем, прижавшись щекой к его влажному плечу, и от него пахнет рекой, костром и чем-то еще теплым.

– Я сама могу, – бормочу без всякой убедительности.

– Ага, вижу, как ты можешь, – фыркает он. – Еще шаг – и ты в канаве будешь спать.

Я слишком сонная, чтоб спорить. Просто иду, опираясь на него, и мне хорошо и спокойно. Глеб шагает рядом, с другой стороны, молчит, но я кожей чувствую его взгляд – то на мне, то на руке Ромы у меня на талии.

Что-то между ними проскакивает. Я слишком сонная, чтобы понять что.

Над полем встает солнце. Роса блестит на траве. Рома ведет меня домой, бережно, как что-то очень хрупкое, и тихо мурлычет себе под нос какую-то ерунду.

А я думаю, проваливаясь в полудрему прямо на ходу: один поцеловал меня в реке. Второй несет меня домой на руках, считай…

И как мне теперь со всем этим жить – я понятия не имею…

10 глава

Маша

Утро наступает быстро.

Только что, кажется, я закрыла глаза – и вот уже солнце высоко и лупит в окно, петух за стенкой орет так, будто его режут, а в голове кто-то методично бьет молоточком по вискам…

Я сползаю с кровати, держась за стену.

Ой, мамочки. Вино. Зачем было пить то вино из горла? Зачем вообще я пошла с ними?

И тут память услужливо подбрасывает: теплая черная вода, ива, губы Глеба. Я роняю лицо в ладони и тихо вою. Нет. Нет-нет-нет. Этого не было. Я решила, что этого не было.

За окном уже вовсю кудахчут куры, а грядки сами себя не польют. Мама вот-вот вернется из райцентра, и если двор будет стоять ненапоеный, мне устроят такое, что вчерашний участковый покажется ласковым…

Надо вставать. Надо работать.

Голова раскалывается, но хозяйство не ждет.

Спасает меня летний душ.

Он у нас во дворе – дощатая будочка, бак на крыше, вода в нем за ночь остыла до ледяной. Я становлюсь под него, дергаю веревку – и ахаю, когда холоднющая струя бьет по плечам, по спине, по затылку.

И – оживаю.

Молоточек в висках стихает. Кожа покрывается мурашками, дыхание перехватывает, а в голове наконец проясняется. Я стою под ледяной водой, запрокинув лицо, и смеюсь – просто потому, что хорошо, потому что лето, потому что мне восемнадцать и вся эта странная, шальная ночь была, кажется, лучшей в моей жизни.

Хотя признаваться в этом я никому не собираюсь. Особенно двум городским.

Натягиваю старенький топик – тонкий, выгоревший, на тонких бретельках, в нем только по жаре в огороде и париться, – джинсовые шортики, кеды. Волосы заплетаю во влажную косу. Хватаю лейку.

И иду воевать с грядками.

* * *

Свои я поливаю быстро. Дело привычное, руки сами все делают, пока голова отдыхает.

А потом, управившись, перелезаю через низкий плетень к тете Вале – проверить, не нужно ли чего, да и… ладно, чего себе врать. Глянуть, как там перевоспитываются столичные.

И вот тут я останавливаюсь как вкопанная.

Потому что посреди тети-Валиного огорода, между грядок, в семь утра, копаются Глеб и Рома.

В одних шортах.

Я зажимаю рот ладонью, чтоб не прыснуть. Видок у них… ну, скажем так, городской лоск изрядно потрепало. Рома стоит, опершись на лопату, с видом мученика. Глеб сосредоточенно дергает что-то из земли – кажется, морковь, хотя по тому, как он на нее смотрит, можно подумать, что это его личный враг. Тетя Валя командует с крыльца, как генерал.

Я уже открываю рот сказать что-нибудь едкое.

И – забываю.

Просто забываю все слова разом.

Потому что утреннее солнце ложится на них обоих так, что у меня пересыхает во рту.

Рома невероятен, на самом деле… Тело баскетболиста – поджарое, вытянутое, с широкими плечами и узкими бедрами. Спина блестит от пота, и когда он поворачивается, я вижу, как под смуглой кожей перекатываются мышцы живота – ровными, четкими гранями. Фиолетовая челка прилипла ко лбу, и он смахивает ее тыльной стороной ладони, оставляя на виске полоску земли, и от этого почему-то становится только… только хуже. Для меня хуже…

А Глеб – другой. Плотнее, тяжелее, литой какой-то. Плечи шире, грудь рельефнее, и на ней – та самая золотая цепочка, которая сейчас прилипла к коже и поблескивает на солнце. Капля пота скатывается у него по шее, по ключице, ниже, по выемке между мышцами груди, к животу – и я провожаю ее взглядом, как завороженная, пока не спохватываюсь и не отвожу глаза.

Два разных. Один – гибкий и легкий. Другой – тяжелый и основательный. И оба – будто их с журнальной обложки в эту морковную грядку уронили.

Несправедливо. Вот честно. Так не бывает.

– Доброе утро, – выдавливаю я наконец и сама слышу, как сипло звучит мой голос.

Они оборачиваются разом.

11 глава

Маша

К полудню они все же справляются.

Грядки худо-бедно прополоты, морковь спасена, вода натаскана, и тетя Валя, сжалившись, выдает нам передышку и отправляет «отдыхать, пока совсем не сварились».

И мы уходим в яблоневый сад.

Он у тети Вали старый, заросший, с кривыми узловатыми яблонями, под которыми всегда тень и прохлада. Тут, в дальнем углу, грядки клубники – спелой, тяжелой, пахнущей так, что слюнки текут. Мы плюхаемся прямо в траву и едим ее горстями, и сок течет по пальцам, по подбородку, и это, наверное, самый вкусный завтрак в моей жизни.

Рома лежит на спине, закинув руки за голову, и кидает ягоды в рот, целясь и промахиваясь. Глеб сидит, прислонившись к стволу, и смотрит на меня. Просто смотрит. И от этого взгляда мне неуютно и сладко одновременно.

Надо что-то сказать. Надо расставить все по местам. Прямо сейчас, пока я еще могу.

Я набираю в грудь побольше воздуха.

– Слушайте, – выпаливаю. – Насчет вчерашнего. На речке…

Глеб приподнимает бровь. Рома перестает жонглировать клубникой.

– Это было недоразумение, – твердо говорю я, глядя в свою горсть ягод, потому что в глаза смотреть боюсь. – Вино, ночь, адреналин после драки. Бывает же? Со всеми бывает. Поэтому больше мы так делать не будем. Договорились? Забыли и живем дальше.

Повисает тишина.

А потом Рома фыркает. Потом начинает смеяться. И Глеб – тихо, низко чертовски опасно.

– Чего ржете? – вскидываюсь я.

– Маш… – Рома перекатывается на бок и подпирает голову ладонью. – Ты сейчас серьезно? «Недоразумение»?

– Абсолютно.

– Хорошо, – вдруг говорит Глеб. Спокойно. И от этого спокойствия у меня по спине бегут мурашки. – Допустим, недоразумение. Допустим, забыли. Тогда давай по-честному.

– Что – по-честному?

Он подается вперед. Близко. Так близко, что я чувствую запах нагретой солнцем кожи и клубники.

– Ты нам обоим нравишься, – говорит он просто. – Это, думаю, ты и так уже поняла. И мы не будем делать вид, что это не так, и тянуть кота за хвост. Мы тут на лето. Уедем – и все. Никаких обещаний, никаких соплей, никаких «а что люди скажут»…

– Только то, что между нами, верно, – подхватывает Рома, и в его голосе уже нет ни капли смеха. – Без обязательств. Тебе хорошо, нам хорошо. А осенью разъедемся…

Я смотрю на одного. На другого.

И понимаю, что они не шутят.

Что два столичных мажора с голыми торсами, среди тети Валиной клубники, под старой яблоней, на полном серьезе предлагают мне…

Меня бросает в жар. Потом в холод. Клубника в моей ладони раздавлена в кашу – я и не заметила, как сжала кулак.

– Вы… – я открываю рот. Закрываю. – Вы оба совсем с ума посходили в своей столице⁈

– Возможно, – невозмутимо соглашается Глеб, и в его серых глазах пляшут те самые черти. – Но ты ведь даже не сказала «нет».

Он прав.

Я не сказала…

12 глава

Маша

Я не сказала «нет».

И это «нет», застрявшее где-то в горле, висит между нами троими, как наэлектризованный воздух перед грозой. Глеб смотрит на меня – спокойно, уверенно, зная, что попал в точку. Рома – затаив дыхание, и впервые на его вечно смешливом лице нет ни тени улыбки.

А я сижу с раздавленной клубникой в кулаке и чувствую, как внутри все переворачивается.

Потому что они правы. В этом-то и весь ужас.

Меня к ним тянет. К обоим. Я весь день вру себе, что нет, – а это не так, и это чувство никуда не девается, гудит во мне, как провод под напряжением.

Но…

Я медленно разжимаю кулак. Стряхиваю с ладони клубничное месиво и вытираю руку о траву. И поднимаю на них глаза – уже без паники, уже собравшись.

– Знаете, что? – говорю ровно. – Нет.

Глеб чуть прищуривается.

– Вот теперь сказала, – добавляю я. – Четко и ясно. Нет.

– Маш… – начинает Рома.

– Дайте договорить. – Я подтягиваю колени к груди, обхватываю их руками. – Вы думаете, вы тут такие – приехали, голыми торсами посверкали, красиво поговорили, и местная дурочка растает. «Без обязательств, тебе хорошо, нам хорошо, осенью разъедемся». Удобно как, а?

Они молчат.

– А мне тут жить, – продолжаю я тише. – Это вы осенью сядете в свои тачки и укатите в столицу, где у вас своя жизнь. А я буду сюда приезжать на выходные, здесь мои родственники и родители. Тут. Где все про всех все знают. Где Костян уже сегодня растрезвонит, как я с городскими на речке полночи проторчала. Мне с этим потом жить, понимаете?

Глеб медленно кивает.

– Логично, – говорит он.

– Логично, – соглашаюсь я. – Поэтому спасибо за честность. Но я не игрушка на лето. Не «приключение для перевоспитавшихся мажоров». Найдите себе кого попроще.

Я поднимаюсь, отряхиваю шортики. Сердце колотится, но держусь твердо. Горжусь собой, прямо вот горжусь.

– Я пошла. Меня ждут грядки… Куры. И… Все такое.

И иду к плетню.

Прохожу ровно пять шагов.

– А он тебе понравился, – летит мне в спину голос Глеба. Лениво так. – Поцелуй.

Я останавливаюсь. Не оборачиваюсь.

– Это было недоразумение, – чеканю.

– Угу, – поддакивает Рома. – Поэтому ты за мою рубашку держалась обеими руками. От недоразумения…

Я медленно поворачиваюсь.

Они оба так и сидят под яблоней – расслабленные, наглые, довольные собой, два загорелых черта в одних шортах. И смотрят на меня так, будто уже все про меня знают. Будто видят насквозь все мои «нет», под которыми прячется совсем другое.

– Мы не торопим, – говорит Глеб, поднимаясь. Лениво потягивается, и я заставляю себя не смотреть, как при этом двигаются его мышцы. – Лето длинное. Просто подумай.

– Но ты запомни, – Рома тоже встает, подходит ближе, и в его синих глазах пляшет что-то теплое и опасное одновременно. – Мы никуда не денемся. Будем рядом. Каждый день. Воду таскать, грядки полоть, на речку бегать…

– … и ждать, – заканчивает Глеб.

Он подходит вплотную. Заправляет медленно и осторожно мне за ухо выбившуюся из косы прядь и от этого простого движения у меня предательски слабеют коленки.

– Пока ты сама не передумаешь, – тихо говорит он.

Я задираю подбородок.

– Не дождетесь.

– Посмотрим, – улыбается он.

И я разворачиваюсь и ухожу – уже не так гордо, как собиралась, потому что щеки горят, сердце колотится, а внутри все дрожит от того, как близко он только что стоял.

Перелезаю через плетень. Иду к своим грядкам. Хватаю лейку.

И понимаю, что лето и правда будет длинное.

Очень длинное.

И что мое гордое «не дождетесь» продержалось ровно до того момента, пока Глеб не коснулся моей щеки.

А они это поняли раньше меня.

Вот что самое обидное.

13 глава

Маша

Весь день я держусь.

Честное слово, держусь. Поливаю, полю, кормлю кур, таскаю воду – и старательно делаю вид, что двух полуголых городских в тети Валином дворе для меня просто не существует. Не смотрю. Не отвечаю на подколки. Каждый раз, когда Рома пытается завести разговор, отвечаю односложно и ухожу.

Гордая. Неприступная. Кремень!

И к вечеру я почти верю, что победила. Что мое «не дождетесь» – не пустые слова.

Почти.

Темнеет, когда я иду закрывать тети Валиных кур. Эти городские их растеряют скорее, чем закроют.

Мама уже вернулась, поужинали, и она отправила меня «помочь соседке по хозяйству, раз весь день где-то носилась». Я бреду через двор в густых синих сумерках, пахнет скошенной травой и остывающей землей, где-то стрекочут первые цикады, и я думаю о своем. И ни о чем, в общем-то.

Курятник в дальнем углу двора, за сараем. Я загоняю последних квочек, задвигаю щеколду – и в темноте, выпрямившись, едва не врезаюсь в кого-то.

– Ой!

– Тихо, это я, – слышу тихий голос Ромы.

Он стоит совсем близко. В сумерках я едва различаю его лицо – только блеск глаз да светлое пятно футболки (хоть оделся, и на том спасибо, а то весь день меня этими торсами доканывали).

– Ты чего тут? – я делаю шаг назад и упираюсь спиной в теплую стену сарая.

– Теть Валя попросила фонарь повесить, – он кивает куда-то в темноту. – А ты чего пугаешься? Я ж не кусаюсь.

– Я не пугаюсь.

– Ага, – он усмехается. – Поэтому к стенке прилипла.

Я хочу отойти. Правда хочу. Но он делает шаг ближе – и вот он уже совсем рядом, и я чувствую тепло его тела в прохладе вечера, и запах – реки, травы, чего-то такого, от чего внутри все сжимается.

– Рома, – говорю я, и голос выходит не такой твердый, как утром. – Мы же договорились.

– Это вы с Глебом договорились, – мягко поправляет он. – А меня там в тот момент, кажется, не очень слушали…

Он поднимает руку. Медленно, давая мне время отстраниться. И кончиками пальцев убирает прядь волос с моей щеки – совсем как Глеб днем, и я мысленно проклинаю их обоих за этот прием, который работает безотказно.

– Я весь день смотрел, как ты делаешь вид, что меня нет, – тихо говорит он. – И знаешь, что? Ты ужасная актриса…

– Неправда…

– Правда… – его пальцы скользят по моей скуле, к подбородку. – Потому что ты краснеешь каждый раз, когда я рядом. Вот как сейчас.

– Это от жары.

– Солнце село час назад…

И мне нечего ответить. Совсем нечего. Потому что он прав, черт бы его побрал, и сердце у меня колотится так, что, кажется, он слышит.

Рома наклоняется. Медленно. Так медленно, что я сто раз успеваю его оттолкнуть, отвернуться, сказать «нет»…

Я не делаю ничего.

Просто стою, прижавшись спиной к теплой стене, задрав к нему лицо, и жду… и сама себя за это ненавижу, и ничего не могу с собой поделать.

И он целует меня.

Совсем не так, как Глеб.

Глеб целовал властно, изучающе, словно ставил клеймо. А Рома – нежно. Легко. Будто пробует на вкус что-то очень хрупкое, боясь спугнуть. Его губы мягкие, теплые, и он целует меня неторопливо, ласково, чуть улыбаясь мне в губы, и от этой улыбки у меня плавится все внутри.

И мое гордое «не дождетесь» рушится.

Просто складывается, как карточный домик.

Мои руки сами тянутся к нему – цепляются за футболку, комкают ткань. Я отвечаю на поцелуй, и слышу, как он тихо выдыхает мне в губы – удивленно, довольно, – и притягивает меня ближе, обнимая за талию. Теплый, надежный, и целует уже смелее, глубже, и я тону в этом, как тонула вчера в реке…

Где-то совсем близко скрипит калитка.

Мы отскакиваем друг от друга. Сердце колотится у горла.

– Машка? – голос тети Вали. – Закрыла кур-то?

– З-закрыла! – выдавливаю я, отступая в темноту, чтоб не было видно моего пунцового лица.

– Ну иди домой тогда, мать заругает, что я тебя допоздна эксплуатирую.

– Иду!

Я разворачиваюсь и почти бегу к плетню – спотыкаясь, путаясь в собственных ногах. А в спину мне летит тихий, довольный голос Ромы:

– Спокойной ночи, ягодка.

Я пропала уже окончательно.

С обоими…

Какая же я дура.

Какая же я… счастливая дура.

14 глава

Маша

Спать я, конечно, не могу.

Лежу поверх одеяла, уставившись в темный потолок, и слушаю, как за стеной ровно дышит уставшая вернувшаяся мама, как тикают ходики на кухне, как где-то во дворе лает соседская собака. Обычные, привычные с детства звуки. А внутри у меня… настоящая буря, вихрь, который никак не утихает…

Я до сих пор чувствую его губы…

Я прижимаю пальцы к своим губам, как будто так можно поймать, удержать это сладкое, живое ощущение. Мягкое, теплое, неторопливое. «Ягодка», – сказал он мне в спину. И я, дура, всю дорогу до дома улыбалась в темноту, как ненормальная, с этим глупым, теплым светом внутри, который никак не хотел гаснуть.

Переворачиваюсь на бок. На другой. Комкаю подушку, будто она в чем-то виновата.

Не дождетесь

… Я это так гордо сказала утром… Вспоминаю и… И тихо стону в подушку от стыда и досады. Хватило меня ровно до вечера. До теплой стенки сарая и его пальцев на моей щеке, которые перевернули весь мир.

За окном тихо что-то стукает.

Я замираю, затаив дыхание.

Показалось. Ветка яблони, наверное, ветер поднялся…

Стукает снова. Легонько, будто камешком по стеклу, настойчиво и ласково.

Сердце ухает куда-то вниз, в живот, и начинает колотиться так, что в ушах шумит. Я сползаю с кровати, на цыпочках, обходя половицы, чтоб не скрипнули, крадусь к окну. Отодвигаю занавеску на палец дрожащей рукой.

Внизу стоит он.

Рома.

Задрал голову, руки в карманах, и, поймав мое лицо в щелке занавески, расплывается в улыбке – такой довольной, такой наглой и одновременно такой родной, что я готова его убить. И спуститься к нему сию же секунду. Одновременно. Сердце рвется из груди, а ноги уже сами несут.

Он манит меня пальцем, медленно, дразняще.

Я мотаю головой. Одними губами:

– Ты с ума сошел? Мама дома!

Он пожимает плечами. И садится прямо на нашу лавочку у забора. Мол, никуда не тороплюсь, буду ждать тебя всю ночь, если надо.

Ах ты ж…

Я натягиваю тонкий халат прямо поверх пижамки, сую ноги в тапки и, кляня себя и его последними словами, выскальзываю в сени. Дверь открываю по миллиметру – я знаю каждый ее скрип, и просачиваюсь во двор.

Ночь теплая, влажная от росы. Пахнет флоксами и остывшей землей, свежей зеленью и чем-то таким родным, деревенским… Луна висит над сараем круглая и наглая, как Ромина улыбка, заливая все серебристым, волшебным светом.

– Ты совсем? – шепчу я, подлетая к нему, сердце стучит где-то в горле. – А если мама услышит? А если тетя Валя?

– А ты тише говори, – он встает с лавочки, и мы оказываемся слишком близко. Так близко, что я чувствую тепло его тела. – И никто не услышит.

– Рома!

– Маша…

Он произносит мое имя так, будто пробует на вкус, медленно, с нежной хрипотцой, и вся моя заготовленная злость куда-то испаряется, тает, как снег под солнцем.

– Я весь вечер сидел и думал, – говорит он тихо. – Что зря нас теть Валя спугнула.

– Ничего не зря, – я скрещиваю руки на груди. Последняя линия обороны. – Очень даже вовремя. Потому что это… это было ошибкой…

– Да? – он делает шаг. – А по твоим глазам не скажешь.

– А ты по глазам не читай.

– А как же тогда? – он наклоняет голову, и лунный свет скользит по его скуле, по этой дурацкой фиолетовой челке, которая днем лезет ему в глаза, а сейчас, в темноте, кажется просто темной и такой притягательной. – Ты ж мне словами ничего хорошего не говоришь. Приходится по глазам читать твои пошленькие мысли.

Я открываю рот. Чтобы сказать что-нибудь колкое, поставить его на место, вернуть себе хоть каплю достоинства.

А он берет мое лицо в ладони.

Осторожно. Так же, как днем, – давая мне сто раз отстраниться, отвернуться, сбежать…

И я снова ничего не делаю.

Просто стою в мокрой от росы траве, задрав к нему лицо, и жду, дрожа всем телом.

Он целует меня.

И на этот раз – никакой тети Вали. Никакой калитки. Никакого сердца в пятках. Только мы вдвоем под этой яркой полной луной.

Он целует меня медленно, глубоко, с такой нежной страстью, будто у нас впереди целая ночь и целое лето, и торопиться совершенно некуда. Его губы теплые, мягкие и в то же время такие жадные, он чуть прикусывает мою нижнюю губу, посасывает ее, и по мне прокатывается такая сладкая, тягучая, горячая дрожь, что ноги подкашиваются. Я цепляюсь за его футболку, впиваясь пальцами в ткань, чтобы не осесть в траву, а он углубляет поцелуй, проникая языком, и это уже не просто поцелуй – это огонь, который разливается по венам, сладкий, обжигающий, заставляющий меня стонать ему в рот. Его сладковатый вкус, с легкой мятой и чем-то неуловимо мужским – сводит с ума. Я отвечаю ему, сама не своя, целую жадно, страстно, забывая обо всем, отдаваясь этой волне желания, которая накрывает меня с головой.

– Вот, – выдыхает он мне в губы, голос хриплый и дрожащий. – Совсем другое дело…

– Молчи, – шепчу я и сама тянусь за новым поцелуем, нетерпеливо, голодно.

Он тихо смеется – довольно, счастливо, с этой своей наглой нежностью – и, не отрываясь от моих губ, пятится назад к лавочке. Опускается на нее первым, широко расставив ноги, и уверенно тянет меня за собой. Я не сопротивляюсь – ноги сами несут, и уже через секунду я оказываюсь у него на коленях, оседлав его бедра. Халат задрался высоко, пижамка почти ничего не прикрывает, и от ощущения его твердого, горячего возбуждения под собой у меня перехватывает дыхание.

Поцелуи становятся совсем другими – более глубокими, влажными, почти развратными. Он целует меня так, будто хочет проглотить, языком властно исследует мой рот, покусывает губы, тянет нижнюю в рот и сосет, пока я не начинаю тихонько поскуливать. Я отвечаю ему не менее жадно, впиваясь пальцами в его волосы, прижимаясь грудью к его груди, двигаясь на нем медленно, круговыми движениями, чувствуя, как он твердеет еще сильнее под тонкой тканью.

– Рома… – выдыхаю я ему в губы между поцелуями.

– Можно? – шепчет он, уже скользя ладонями по моим бедрам под подол халата. Пальцы горячие, чуть шершавые, и от их прикосновения по коже бегут мурашки.

Я киваю, почти не разрывая поцелуй.

– Можно…

Его руки сразу забираются выше, под тонкую майку, гладят обнаженную кожу спины, талии, поднимаются к груди. Большие ладони обхватывают меня, большие пальцы ласкают чувствительные вершинки, и я выгибаюсь в его руках, прижимаясь к нему еще теснее. Он стонет мне в рот – низко, хрипло, и это звук отдается прямо между моих ног.

Я чувствую, как он пульсирует подо мной, твердый и горячий, и нарочно двигаюсь медленнее, сильнее притираясь, прокатываясь по всей его длине. Дразню. Улыбаюсь в поцелуй, когда он сжимает мои бедра сильнее, а дыхание становится прерывистым и тяжелым.

– Ягодка… ты меня убиваешь, – рычит он тихо, целуя уже почти яростно, глубоко, влажно, и его руки под майкой становятся еще смелее, сжимают, ласкают, исследуют каждую чувствительную точку.

Он отрывается на секунду – только чтобы перевести дыхание, – и прижимается лбом к моему лбу. Мы дышим, как загнанные, оба, горячими, прерывистыми вздохами. Его руки все еще под моей майкой, большие ладони обхватывают грудь, большие пальцы медленно водят кругами по уже твердым соскам. Каждый круг отдается у меня между ног горячей пульсацией.

– Рома… – шепчу я, и в голосе уже нет ни капли сопротивления. Только желание.

Он смотрит мне в глаза в лунном свете – темные, тяжелые, почти черные от жара. И я вижу, как в нем что-то ломается. Последняя ниточка самообладания.

– Маша… – произносит он хрипло, почти умоляюще. – Я больше не могу.

И мы оба одновременно сдаемся этому порыву.

Его губы снова накрывают мои, уже без всякой нежности – жадно, глубоко, почти отчаянно. Я отвечаю ему так же, прижимаясь всем телом, двигаясь на нем медленными, глубокими кругами. Его твердость подо мной пульсирует, горячая даже сквозь ткань шорт, и я нарочно притираюсь к ней сильнее, чувствуя, как он вздрагивает и тихо стонет мне в рот.

Мы целуемся, будто пытаемся проглотить друг друга. Руки становятся смелее.

Его ладони скользят вниз по моей спине, обхватывают ягодицы под шортиками, сжимают, притягивают меня еще ближе. Я чувствую каждую мышцу его бедер под собой, чувствую, как он напрягается, сдерживаясь. А я не сдерживаюсь. Я дразню его, медленно покачиваясь, проводя самым чувствительным местом по его твердой длине, то усиливая давление, то почти отстраняясь – и каждый раз, когда я чуть отстраняюсь, он тихо рычит и пытается прижать меня обратно.

– Не дразни… – выдыхает он мне в губы.

– А что сделаешь? – шепчу я, и сама не узнаю свой голос – низкий, теплый, немного дерзкий.

В ответ он одной рукой забирается под майку спереди. Пальцы скользят по животу, ниже, ниже… но не туда. Обходят самое нужное место, гладят внутреннюю сторону бедра, потом возвращаются вверх, проводят по краю, совсем близко, но не касаясь. Я вздрагиваю и тихо всхлипываю от этой сладкой пытки.

– Рома… пожалуйста…

– Нет, – шепчет он мне в шею, целуя кожу под ухом. – Пока нет. Я хочу почувствовать, как ты будешь на пике…

Его пальцы продолжают эту медленную, изощренную ласку – то почти касаются, то отстраняются, то проводят по влажным от желания складочкам, но всегда обходят самое чувствительное место. Я дрожу всем телом, прижимаюсь к нему, ищу его губы, целую жадно, почти кусая. Мои собственные руки тоже не остаются в стороне. Я забираюсь под его футболку, провожу ладонями по горячему животу, по груди, по напряженным мышцам. Потом опускаюсь ниже – и накрываю его твердость через шорты. Сжимаю. Медленно провожу ладонью вверх-вниз.

Он резко выдыхает, лоб снова прижимается к моему.

– Маша…

– Молчи, – шепчу я и дразню его так же, как он меня: то сжимаю сильнее, то ослабляю, то провожу большим пальцем по самой чувствительной точке сверху ткани. Чувствую, как он пульсирует у меня в руке, как становится еще тверже, горячее. Его дыхание сбивается, бедра чуть поднимаются мне навстречу.

Мы оба на краю. Доводим друг друга медленно, мучительно, почти до слез. В темноте, под луной, на этой старой лавочке, где в любой момент может кто-то выйти из дома. И это только сильнее разжигает огонь…

Его пальцы наконец скользят точно туда – под тонкую ткань шортиков. Он касается самого чувствительного места одним пальцем – легко, почти невесомо, проводит по влажному, набухшему бугорку.

И этого достаточно.

Я кончаю почти мгновенно.

Все тело резко напрягается, спина выгибается дугой, я прикусываю губу, чтобы не закричать. Волна накрывает меня так сильно и так быстро, что на секунду темнеет в глазах. Я дрожу, прижимаюсь к нему всем телом, тихонько всхлипываю ему в плечо, пока оргазм проходит через меня горячими, пульсирующими толчками. Он не отнимает руку, продолжает медленно, нежно водить пальцем, продлевая, и я кончаю еще раз – уже тише, длиннее, почти без сил упав на него.

Когда я немного прихожу в себя, он целует меня в висок, в щеку, в губы – уже мягко, почти благоговейно.

– Ты… – шепчет он, голос совсем хриплый. – Боже, Маша…

Я все еще сижу у него на коленях, дрожащая, мокрая, и чувствую, как он все еще твердый и напряженный подо мной. Я опускаю руку между нами, забираюсь под резинку его шорт и беру его в ладонь. Он резко выдыхает и прижимается лбом к моему плечу.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю