444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Tommy Glub » Ягодка для двух мажоров (СИ) » Текст книги (страница 5)
Ягодка для двух мажоров (СИ)
  • Текст добавлен: 6 ноября 2026, 11:31

Текст книги "Ягодка для двух мажоров (СИ)"


Автор книги: Tommy Glub



сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 7 страниц)

19 глава

Маша

Мама уходит окончательно в дом, и я жду, наверное, секунд десять ровно столько, сколько нужно, чтобы убедиться, что она точно не вернется, а потом обмякаю, будто из меня выпустили весь воздух разом.

– Все, – выдыхаю я. – С меня хватит приключений на сегодня. У меня чуть сердце не остановилось.

– А по-моему, – Глеб подходит ближе, снимает соломинку с моего плеча, крутит ее в пальцах, – у тебя оно, наоборот, слишком бодро колотится. Дай проверю.

Он кладет ладонь мне на ключицу, туда, где сердце и правда до сих пор частит как сумасшедшее, и смотрит на меня сверху вниз с той самой полуулыбкой, от которой у меня каждый раз подгибаются колени.

– Действительно быстро, – тихо говорит он. – Опасно быстро, Маша. Надо бы… принять меры…

– Какие еще меры? – я пытаюсь звучать строго, но выходит совсем не строго, потому что его ладонь никуда не убирается, а Рома тем временем подходит сзади и кладет подбородок мне на плечо.

– Искусственное дыхание, – серьезно предлагает он. – Профилактика. На всякий случай.

– Вы невыносимы, оба, – смеюсь я, но не отстраняюсь. Совсем наоборот – сама делаю шаг назад, вглубь тени сарая, туда, где нас точно не видно ни из дома, ни от калитки.

И этого хватает.

Глеб ловит меня за талию и притягивает к себе, а Рома тут же оказывается рядом – с другой стороны, и я снова, как вчера в грозу, как позавчера у курятника, теряюсь в чувствах и ощущениях… оказываюсь между ними двумя, зажатая их теплом, их запахом, их нетерпением, и на этот раз даже не пытаюсь придумать причину, почему мне нужно бежать…

– Мы правда напугали тебя, – тихо говорит Глеб, отводя прядь волос с моего виска, и в его голосе вдруг проскальзывает что-то настоящее, без обычной иронии. – Прости. Мы не подумали, что мама может…

– Забудь, – шепчу я. – Я в порядке.

– Точно? – Рома разворачивает меня лицом к себе, ищет глазами подтверждение, и я киваю, потому что не в силах сейчас произнести ни слова – так близко его лицо, так знакомо и волнующе пахнет от него…

Он целует меня первым – осторожно, будто спрашивая разрешения, хотя мы оба уже давно знаем ответ. Я цепляюсь пальцами за его майку, привстаю на цыпочки, отвечаю на поцелуй так жадно, будто боюсь, что нас снова прервут через секунду, – и, наверное, права, что боюсь, но сейчас мне все равно.

Глеб не отходит в сторону, обнимает меня сзади, целует в шею, в плечо, и от этого двойного, перекрестного внимания голова у меня идет кругом почти мгновенно. Рома отрывается от моих губ только чтобы вдохнуть, и тут же его место занимает Глеб – разворачивает меня к себе одной рукой, второй все еще удерживая за талию, и целует уже иначе, глубже, требовательнее, будто наверстывая упущенное за те несколько секунд, что я целовалась не с ним.

– Так нечестно, – бормочу я, задыхаясь, когда он ненадолго отпускает мои губы.

– Что нечестно? – В его серых глазах, потемневших почти до черноты, пляшут знакомые чертики.

– Вы оба сразу. Я не могу… не могу думать, когда вы оба сразу меня…

– А тебе и не надо думать, – тихо говорит Рома, снова притягивая меня к себе за подбородок. – Тебе надо просто быть с нами. Остальное мы возьмем на себя.

И я, кажется, окончательно перестаю сопротивляться…

20 глава

Пару дней спустя

Утро наступает рано и пахнет сеном, близким дождем и чужим теплом с обеих сторон.

Я просыпаюсь первой и лежу, боясь пошевелиться, зажатая между Ромой и Глебом, которые даже во сне умудряются держать меня так, будто боятся, что я передумаю и сбегу с рассветом.

Не сбегу. Я это уже точно знаю.

За щелью в досках сарая небо серое, с розовой каемкой, и где-то вдалеке, за рекой, лениво перекрикиваются первые петухи – не в лад, вразнобой, будто соревнуются, кто хуже всех умеет петь. Пахнет сеном, нагретым за ночь деревом, чуть-чуть дождем – вчерашняя гроза так и не разразилась, только повисела над лесом и ушла стороной. Пахнет ими – Ромой и Глебом, – и от этого запаха, такого разного и такого уже родного одновременно, у меня внутри разливается что-то теплое и совершенно новое.

Рома завозился первым, утыкается носом мне в шею, что-то невнятно бормочет.

– Ты так на нас смотришь, – сонно бормочет он, не открывая глаз, – как будто высчитываешь, сколько с нас причитается за похищение.

– Высчитываю, кому первому кур кормить, раз уж вы теперь тут прописались, – фыркаю я, пихая его локтем в бок.

Глеб приоткрывает один глаз – серый, ленивый, совсем не похожий на тот ледяной взгляд, каким он смотрел на меня в первый день во дворе тети Вали.

– Мы не прописались, – говорит он хрипло со сна. – Мы официально влипли. Пару дней же уже все обсуждали, ягодка, ты сама придумала правила…

– И договорились по правилам, – напоминаю я, приподнимаясь на локте и оглядывая их обоих – взлохмаченных, с соломой в волосах, до неприличия довольных собой. – Первое: маме – ни слова, пока сама не скажу. Второе: не ревновать друг к другу, а если что не так – все можно решить разговорами. И третье – самое главное – это все по-настоящему. Не на одно лето…

– По-настоящему, – эхом откликается Рома, вдруг совершенно серьезно, без обычной клоунады в голосе. – Я вообще-то первый раз в жизни хочу, чтобы лето не кончалось. Раньше я считал дни до отъезда с любого мероприятия – хоть с олимпийских сборов, хоть с семейного ужина. А тут наоборот считаю, сколько дней до сентября осталось, и мне от этого счета плохо…

Глеб молчит, но притягивает меня ближе, утыкается лицом мне в макушку.

– Я никогда ни к чему серьезно не относился, – говорит он наконец в мои волосы. – А сейчас лежу в сарае, пропахший сеном, и думаю, что готов остаться тут навсегда, лишь бы вот так просыпаться каждое утро…

Я целую сначала одного, потом другого – коротко. Будто имею на это полное право. Хм… Кажется, теперь имею.

За стеной сарая на весь двор орет петух – противно, хрипло, будто сам не выспался, – и я со стоном сажусь, отпихивая от себя две пары рук, которые тут же тянутся обратно.

– Все, подъем, – командую я. – Пока тетя Валя не вышла доить козу и не обнаружила пропажу двух своих подопечных вместе с батрачкой.

Одеваемся мы в темпе, достойном военной операции: Рома то и дело хихикает и получает от меня, Глеб, наоборот, деловито отряхивает сено с моей майки с таким сосредоточенным лицом, будто разминирует бомбу. Мы выбираемся из сарая по одному, с промежутком в пару минут, – сначала я, деловито неся ведро, будто шла за водой спозаранку, потом Рома с невиннейшей физиономией, потом Глеб, потирающий якобы затекшую после ночи на сеновале шею.

Тетя Валя, разумеется, ничего не говорит. Она вообще ничего не говорит – просто окидывает всех троих долгим взглядом поверх очков, когда мы садимся завтракать, и молча пододвигает нам тарелки с такой щедростью, что становится ясно: она давно все поняла, просто предпочитает делать вид, что нет.

– Спалось хорошо? – только и спрашивает она, разливая чай.

– Отлично, – хором отвечаем мы все трое, слишком быстро и слишком слаженно.

Тетя Валя фыркает в кружку и меняет тему – рассказывает, что соседский петух опять дерется с ее, что вчера видела грозовую тучу над районом и что «хорошо, что до нас не дошла, а то бы всю рассаду побило».

Весь день проходит в странной, новой для меня системе: мы работаем порознь, как и раньше – я на грядках, Рома таскает воду, Глеб чинит забор, – но теперь то и дело один из них проходит мимо и как бы невзначай касается моей руки, или Рома под предлогом «помочь с тяпкой» оказывается слишком близко, и я то краснею, то смеюсь, то шикаю на них, оглядываясь, не видит ли кто.

К обеду мы уже выработали целую систему тайных знаков – прикосновение к уху означает «осторожно, кто-то смотрит», подмигивание – «встречаемся вечером за сараем», – и от этой детской, шпионской игры мне почему-то делается невыносимо, головокружительно хорошо.

– Мы похожи на подпольщиков, – шепчет мне Рома, улучив момент, пока Глеб носит воду с другой стороны двора. – Только вместо явок и паролей – сеновал и подмигивания.

– Скоро придется завести шифровку, – фыркаю я. – А то Костян наверняка уже что-то унюхал.

– Пусть только попробует вякнуть, – вдруг серьезнеет Рома, и в его голосе проскальзывает что-то незнакомо взрослое. – Мы с Глебом это уже проходили. Больше не позволим никому портить тебе жизнь из-за нас.

Я смотрю на него – раскрасневшегося от работы, с прилипшей ко лбу фиолетовой челкой, – и думаю, что месяц назад ни за что бы не поверила, что городской мажор способен на такую серьезность. А теперь верю. Целиком и полностью.

Вечером, когда солнце садится за дальний лес и небо наливается тем самым персиковым цветом, который я теперь буду вспоминать всю жизнь, мы сидим втроем на скамейке у забора, уже не прячась особенно, просто на минуту забыв об осторожности… и я думаю: вот оно, начало нашей маленькой, безумной, никому пока не известной семьи. Первый вечер из очень многих, которые нам еще предстоят.

Где-то за рекой квакают лягушки, где-то лает соседский пес, а надо мной – два родных плеча, два голоса, вперебивку рассказывающих какую-то ерунду про студенческие каникулы, и мне так хорошо, что хочется одновременно смеяться и плакать.

21 глава

Рома

Серый ловит меня у колодца на третье утро, и по его лицу сразу понятно, что радостными новостями тут не пахнет.

– Слышал, чего Костян по деревне трындит? – спрашивает он, понижая голос, хотя вокруг ни души, кроме кур и одной сонной козы, которая щиплет траву у забора и ноль внимания на нас не обращает.

– И чего? – спрашиваю я, хотя внутри у меня уже неспокойно.

– Ну… – Серый мнется, переминается с ноги на ногу, будто сам не рад, что ввязался в этот разговор. – Он вас видел. Или говорит, что видел. Ночью. Втроем. У теть Валиного сарая. И теперь по всей улице разносит, что Машка… – он морщится, будто само это слово ему противно произносить, – что она это… ну, сам понимаешь, чего.

Внутри у меня все холодеет, а потом закипает так резко, что я едва не роняю кружку с колодезной водой, которую только что зачерпнул.

– Врет он про «видел», – говорю я как можно ровнее. – Или не врет?

– А оно неважно, – качает головой Серый, садясь на перевернутое ведро рядом с колодцем. – Важно, что бабки на лавочке уже перешептываются, я сам слышал вчера, шел мимо магазина. И Настина мамка позавчера что-то такое обронила при Машиной матери, мельком, у прилавка. Но Надежда Сергеевна – она не дура. Сложит два и два, помяни мое слово.

Я сажусь рядом на землю, чувствую, как под коленками холодит утренняя роса, и тру лицо ладонями.

– Костян мстит за клуб, – говорю я скорее себе, чем Серому. – За то, что упал на глазах у всех тогда.

– Может, и мстит, – пожимает плечами Серый. – А может, правда что-то видел. Вы ж не очень осторожные, чего уж там. Вся деревня давно шепчется, что вы к Машке оба неровно дышите, просто пока никто прямым текстом не говорил. Костян первый ляпнул.

Я вспоминаю нашу ночь на сеновале – теплую, безрассудную, ту самую, после которой мы решили, что будем вместе… И меня передергивает от мысли, что кто-то мог за нами наблюдать. Стыд и злость смешиваются в такой густой коктейль, что хочется что-то кому-то сломать.

– Спасибо, что сказал, – говорю я, поднимаясь и отряхивая шорты. – Иду искать Глеба.

Нахожу я его во дворе у тети Вали – он колет дрова с абсолютно бесстрастным лицом, будто мир вокруг не рушится прямо сейчас, а обычный, ничем не примечательный день. Топор в его руках взлетает и опускается методично, ровно, с каким-то почти пугающим спокойствием.

– Костян, – говорю я вместо приветствия, останавливаясь у поленницы. – Опять…

Топор замирает в воздухе на середине замаха.

– Что на этот раз? – спрашивает Глеб, не оборачиваясь.

Я пересказываю все, что узнал от Серого, стараясь не упустить ни одной детали – про бабок у магазина, про Настину мать, про то, что Надежда Сергеевна может узнать раньше, чем Маша успеет ей сама рассказать. Глеб слушает молча, и только по тому, как у него белеют костяшки на топорище, я понимаю, что внутри у него сейчас бушует настоящий шторм, просто снаружи это незаметно… Он давно научился держать лицо на отцовских ужинах, и эта наука ему сейчас пригождается.

– Он нас видел? – спрашивает он наконец, аккуратно вонзая топор в колоду.

– Не знаю, – честно признаюсь я. – Может, видел кусок, может, просто выдумал, чтобы отомстить за клуб. Какая разница? Если по деревне разнесется, что Машу…

– Никакой разницы, – обрывает меня Глеб, и в его голосе появляется та самая ледяная нотка, которую я слышал у него разве что пару раз в жизни. – Ни в том, ни в другом случае это не должно долетать до ее матери первым от чужих людей. Она должна услышать правду от самой Маши. Не от бабок у магазина, которые еще и приврут по дороге для красочности.

Я киваю, чувствуя, как у меня самого внутри что-то сжимается от несправедливости происходящего. Мы ведь ничего плохого не сделали. Мы просто полюбили одну девушку – вдвоем, по-дурацки, не по правилам… А расплачиваться за это, получается, придется в первую очередь ей.

– Надо ей сказать, – говорю я. – Пока Костян сам все не испортил.

Мы находим Машу в огороде – она полет грядки с таким остервенением, что становится ясно: слухи уже долетели и до нее самой, кто-то из подруг, может, успел шепнуть. Она поднимает на нас глаза – покрасневшие, злые, – и я понимаю, что опоздал.

– Оля мне рассказала, – говорит она глухо, не поднимаясь с колен. – Прибежала специально предупредить. Костян уже всей деревне раструбил.

– Мы разберемся, – говорю я, присаживаясь рядом с ней прямо в пыль. – Обещаю.

– Как вы разберетесь? – она смотрит на меня с какой-то отчаянной злостью, но не на меня, скорее на весь мир разом. – Что вы сделаете? Побьете его снова? Он же после этого еще громче кричать начнет! Вот, мол, видите, я прав был, за что мазурики и бросились защищать свою девку. Мне тут жить, Рома! Не вам! Вы уедете в свою столицу, а я останусь с этой репутацией на всю жизнь!

Ее голос срывается на последних словах, и я вижу, как она пытается сдержать слезы – злится сама на себя за эту слабость еще больше, чем на Костяна.

– Мы не будем бить, – тихо говорит Глеб, опускаясь на корточки перед ней. – Я придумал кое-что получше. Без единого синяка.

– Что? – она недоверчиво смотрит то на него, то на меня.

– Доверься мне, – просит Глеб, и в его голосе столько уверенности, что даже я, зная его далеко не первый год, невольно верю, что он и правда что-то придумал стоящее.

Маша долго молчит, теребя в пальцах вырванный сорняк, а потом вздыхает и кивает устало, но с проблеском надежды в глазах.

– Ладно, – говорит она. – Только быстро. У меня еще грядки полоть до вечера, а голова уже кипит от всего этого.

Я смотрю, как она возвращается к работе, вымещая на несчастных сорняках всю накопившуюся злость, и думаю про себя, что если Костян сегодня еще хоть раз попадется мне на пути, я вряд ли сдержу обещание насчет «без кулаков» – что бы там ни придумал Глеб.

Вечером, когда солнце клонится к закату, а от реки тянет прохладой, мы втроем сидим на крыльце и составляем план, будто настоящие заговорщики. Глеб рассказывает, что узнал от Серого прошлой ночью за рюмкой самогона историю про кражу на складе сельпо, в которой якобы замешан сам Костян. Правда это или нет, никто толком не знает, но, судя по нервному лицу Серого, когда он это рассказывал, доля правды там точно есть.

– Значит, завтра, – подытоживает Глеб, глядя на закат. – Разберемся раз и навсегда.

Маша прижимается ко мне с одной стороны, к Глебу с другой, и хотя тревога никуда не девается, впервые за этот тяжелый день я вижу у нее на лице что-то похожее на облегчение…

22 глава

Глеб

Костяна мы находим у сельского магазина – он подпирает облупленную стену с той нарочитой развязностью, за которой обычно прячется большая неуверенность в себе. Рядом с ним топчутся двое его вечных прихлебателей, которых я даже по именам толком не знаю – кажется, кто-то Димон, кто-то Санек.

– О, – цедит Костян, завидев нас издалека, и на его лице расползается кривая усмешка. – Заступнички опять пожаловали. Хотите добавки, как в прошлый раз? Могу устроить.

– Нет, – спокойно говорю я, останавливаясь напротив него на расстоянии вытянутой руки. – Хочу поговорить.

Он напрягается, готовясь то ли к драке, то ли к бегству – видно по тому, как переступают его ноги, как чуть подрагивают плечи. Но я просто стою, засунув руки в карманы, и говорю тем самым голосом, каким разговаривал с деловыми партнерами отца на самых важных переговорах, – ровным, ледяным, без малейшего намека на угрозу, но не оставляющим никаких вариантов для маневра.

– Ты обо мне и Роме можешь говорить что угодно, – начинаю я. – Мы городские, нам, в общем-то, все равно, что подумает о нас деревня – мы тут временно, погостим и уедем. А вот Маше здесь жить. Всю жизнь. С той репутацией, которую ты сейчас пытаешься ей испортить из личной обиды, что она тебя отшила еще в десятом классе. Да-да, – добавляю я, увидев, как у него на скуле дергается мышца, – она рассказывала. Все рассказывала, в подробностях…

– Я ничего такого не…

– Ты рассказываешь всей деревне, что видел то, чего не видел, – перебивает его Рома, вставая рядом со мной плечом к плечу, и в его голосе, обычно легком и насмешливом, вдруг звенит настоящий металл. – А если и видел – то не твое собачье дело, Костян. Совсем не твое. У тебя своей жизни нет, что ли, раз в чужую лезешь с такой охотой?

Прихлебатели Костяна переглядываются, явно не ожидая от нас такого спокойного напора – видимо, рассчитывали на очередную драку, где можно с чистой совестью снова свалить все на «зарвавшихся мажоров».

– Вот что мы сделаем, – говорю я, придвигаясь на полшага ближе, так что Костяну приходится задрать подбородок. – Ты прямо сейчас, при своих же друзьях, – киваю в сторону Димона и Санька, – а заодно и при Толяне с Серым, которые, кажется, тоже подтягиваются, – говоришь во весь голос, что был пьян и наврал про то, что видел. Или мы с Ромой сегодня же вечером едем в район и рассказываем участковому, кто на самом деле прошлым летом обчистил склад в сельпо. Слышал, до сих пор ищут виновных, никак найти не могут.

Костян бледнеет резко и всякая наглость мгновенно испаряется с его лица.

– Откуда вы… – сипит он.

– Деревня маленькая, – я пожимаю плечами с максимальной невозмутимостью. – Тут все всё знают. Просто некоторые предпочитают молчать, пока их самих не трогают.

Это чистой воды блеф – я узнал про кражу на складе от того же Серого случайно, за рюмкой, и понятия не имею, правда ли там замешан именно Костян или это просто деревенская легенда, которая гуляет по округе уже пару лет. Но по его лицу – стремительно бледнеющему, покрывающемуся испариной, – я понимаю: попал в самую точку, и, кажется, даже сильнее, чем сам рассчитывал.

– Ладно, – бурчит он наконец, сдуваясь, как проколотый мяч, и опускает глаза в землю. – Наврал я. Не видел ничего толком, просто мимо проходил, силуэты какие-то в темноте разглядел, а остальное сам домыслил. Обидно было, что упал тогда при всех в клубе, вот и понесло…

– Вот и извинись, – с нескрываемым удовольствием подсказывает подошедший Толян, скрещивая руки на груди с видом судьи, вынесшего окончательный приговор. – Прилюдно. Раз уж мы все тут собрались.

Костян мнется, краснеет, потом бурчит что-то невнятное – вроде «был неправ, наврал спьяну, простите» – глядя себе под ноги, ни на кого конкретно не обращаясь. Но этого достаточно: к вечеру, я уверен, весть о том, что «Костян все выдумал», разнесется по деревне не медленнее, чем разнеслась изначальная сплетня, – тут новости в обе стороны летают одинаково быстро.

– А ты не так прост, столичный, – уважительно говорит Серый, хлопая меня по плечу, когда мы наконец расходимся в разные стороны. – Кулаками я бы и сам справился, не в первый раз. А вот так, мозгами, – это красиво. Не ожидал от вас такого.

Я смотрю ему вслед и впервые за все это лето думаю: может, отец был не так уж и неправ, отправив меня сюда на перевоспитание. Я и забыл за эти месяцы городской суеты, что умею решать проблемы не только деньгами и не только кулаками – было время, когда я гордился именно этим умением, а потом как-то…

Рома толкает меня плечом, широко улыбаясь – впервые за весь этот тяжелый день с искренним весельем в глазах.

– Признаю, – говорит он. – Ты сейчас был почти так же крут, как я, когда швырял в Костяна стаканом с лимонадом. Почти.

– Размечтался, – фыркаю я, но что-то внутри меня теплеет от его шутки, от того, что напряжение наконец отпускает.

Домой мы почти бежим – не терпится рассказать Маше, что все уладилось, и, кажется, разговор в район участковому в итоге не понадобится. Мы находим ее во дворе тети Вали – она сидит на скамейке, обхватив колени руками, и в ее позе столько тревоги, что сердце сжимается.

– Ну как? – тихо спрашивает она, вскидывая на нас глаза, едва мы появляемся в калитке.

– Уладили, – коротко говорю я.

– Без единой драки! – гордо добавляет Рома, картинно разводя руками. – Прикинь, Глеб теперь еще и переговорщик высшего класса. Скоро в ООН позовут.

Маша смотрит на меня долго, изучающе, будто не может до конца поверить, что все действительно закончилось так спокойно. А потом вдруг вскакивает и обнимает – быстро, крепко, уткнувшись лицом мне в грудь.

– Спасибо, – шепчет она. – За то, что не полезли драться сразу. За то, что вообще подумали, прежде чем действовать…

– Мы учимся, – говорю я, обнимая ее в ответ и через ее плечо ловя взгляд Ромы – тот довольно щурится, как сытый кот, наблюдающий за любимым хозяином. – Медленно. Но учимся, ягодка. И, кажется, у нас неплохо получается.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю