444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Tommy Glub » Ягодка для двух мажоров (СИ) » Текст книги (страница 4)
Ягодка для двух мажоров (СИ)
  • Текст добавлен: 6 ноября 2026, 11:31

Текст книги "Ягодка для двух мажоров (СИ)"


Автор книги: Tommy Glub



сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)

– Маша… – просит он тихо, почти умоляюще.

И я помогаю.

Медленными, уверенными движениями. Прижимаюсь ближе, целую его в шею, в висок, шепчу ему на ухо всякие нежные и грязноватые слова, которые раньше никогда не говорила вслух. Чувствую, как он напрягается все сильнее, как бедра дрожат подо мной, как дыхание становится рваным. Он обнимает меня обеими руками, прижимает к себе так крепко, будто боится, что я исчезну, и тихо, низко стонет мне в плечо, когда кончает – сильно, долго, дрожа всем телом.

Мы остаемся так – обнявшись, тяжело дыша, мокрые от росы и друг от друга. Его сердце колотится у меня под ухом. Мои пальцы все еще обхватывают его, уже мягкого. Я не хочу отпускать его…

– Ягодка… – шепчет он мне в волосы, голос усталый и такой счастливый, что у меня щемит в груди. – Ты меня уничтожила…

Я тихо смеюсь.

– Сам виноват.

Он поднимает другую мою руку к губам и медленно целует каждый палец. Потом прижимает мою ладонь к своей щеке…

– Будь хорошей девочкой и не отказывай нам с Глебом. Обещаю, ты не пожалеешь… И не пострадаешь, если что-то пойдет не так…

15 глава

Маша

Мою маму в деревне уважают. И, чего уж там, побаиваются.

Она у меня из тех женщин, при которых мужики за столом сами убирают локти и перестают материться. Прямая спина, тяжелый узел темных волос с ранней проседью, взгляд – как у нашей преподши по математике, что могла одним поворотом головы усадить весь класс. Мама работает в сельсовете, ведет все бумаги на три села, и, кажется, знает про каждого больше, чем он сам про себя знает.

Она не кричит. Никогда. Ей и не надо. Ей достаточно посмотреть.

И весь этот огромный, строгий, справедливый мир она направляет на меня.

– Маша, коса. Маша, спина. Маша, ты почему так поздно от Вали? Маша, что за манера – глаза прятать? Честному человеку прятать нечего.

Я под ее присмотром хожу с рождения, как под колпаком. Куда пошла, во сколько вернулась, с кем разговаривала у колодца. В деревне ведь все на виду, а уж у моей мамы – тем более.

– Ты у меня одна, – говорит она, поджав губы. – И чтоб никто про мою дочь худого слова не сказал.

Никто и не скажет.

Потому что она, кажется, чует запах беды за версту. И как она до сих пор не учуяла две городские проблемы – ума не приложу.

Хотя нет. Учуяла.

– Эти двое, – говорит она за ужином, аккуратно раскладывая по тарелкам салат, – чтоб мимо тебя ходили по стеночке. Понятно? Городские. Приехали – уехали, а тебе тут жить, как отучишься.

– Мам, я с ними даже не…

– Маша. – Один взгляд. Ложка замирает у меня в руке. – Я сказала.

– Поняла.

И, ей-богу, в эту секунду я и правда собираюсь ходить по стеночке до конца лета.

Собираюсь ровно до тех пор, пока после ужина мама не сует мне трехлитровую банку.

– Отнеси Вале сметану, я обещала. И назад пустой не тащись, у нее там мои формы для кексов остались, забери. Одна нога здесь…

– … другая там, – договариваю я. – Иду.

Небо к вечеру наливается лиловым. Пахнет пылью, железом, чем-то тревожным – так пахнет перед грозой. Где-то за лесом уже громыхает, глухо, лениво, будто нехотя. Я иду к тете Вале, прижимая к груди холодную банку, и думаю, что успею до начала дождя.

Не успеваю.

Гроза накатывает на село разом. Небо раскалывается пополам, ослепительно, и тут же обрушивается стена воды – плотная, теплая, летняя, за которой в двух шагах ничего не видать. Я влетаю в первую же открытую дверь – в тети Валину летнюю кухню, маленькую, темную, заставленную банками и связками сухих трав, – и захлопываю ее за собой.

И только отдышавшись понимаю, что в темноте я не одна.

– Промокла, – говорит Глеб.

Не спрашивает. Констатирует. Он сидит на низкой лавке у стены, вытянув длинные ноги, и в полумраке я вижу только блеск его глаз да светлую майку. Мою банку я до сих пор прижимаю к себе.

– А ты чего тут? – глупо спрашиваю я.

– Прячусь от дождя, – он усмехается. – Как и ты. Только я чуть раньше успел.

Дверь дергается от ветра. Я толкаю ее – и она не поддается. Снаружи что-то с грохотом валится, придавливая створку. То ли корыто, то ли доски. Я налегаю плечом – бесполезно.

– Мы… кажется, застряли, – говорю я севшим голосом.

– Похоже на то. – Глеб не выглядит расстроенным. Совсем наоборот. – Ужасная трагедия.

За окошком лупит ливень, гремит так, что дрожат банки на полках. В кухоньке пахнет сушеным чабрецом, мятой и сырой землей, что тянет через щели. Я стою у двери, мокрая, с дурацкой банкой сметаны, и понимаю, что деваться мне решительно некуда.

– Да поставь ты ее уже, – говорит он мягко. – Не съест никто твою сметану тут.

Я ставлю банку на стол. Медленно.

Глеб встает с лавки. Он вообще делает все медленно, лениво, будто ему вообще некуда спешить.

– Замерзла? – он подходит ближе. В полумраке его серые глаза кажутся почти черными.

– Нет.

– Врешь. У тебя губы дрожат.

– Это от…

– Только не говори, что от холода, – перебивает он. – На улице тридцать градусов было.

И вот опять. Этот прием. Тот же, что и у Ромы, – загнать меня в угол моими же отговорками, чтобы мне нечего было ответить.

Только Глеб делает это иначе. Не нежно. Он поднимает руку и большим пальцем стирает капли дождя с моей скулы – медленно, властно, и от этого простого касания у меня моментально подгибаются колени.

– Мама сказала, чтоб я с вами не пересекалась и чтобы вы от меня по стеночке ходили, – выдыхаю я.

– А ты у стены и стоишь, – тихо отвечает он, надвигаясь. – Вот же она, стеночка. За спиной. Я просто подойду ближе к стене…

Я и правда упираюсь лопатками в прохладную беленую стену. Отступать некуда.

Он ставит ладонь на стену рядом с моей головой. Наклоняется. И смотрит на меня так долго, так внимательно, что этот взгляд обжигает сильнее любого прикосновения.

– Скажи «нет», – говорит он вдруг серьезно. – Скажи – и я сяду обратно на лавку. Честное слово.

Гром грохочет так, что закладывает уши.

Я не говорю «нет».

И Глеб целует меня.

Совсем не как Рома. Рома целовал бережно, будто боялся спугнуть. А Глеб целует так, словно давно все для себя решил и только ждал, когда я перестану сопротивляться. Глубоко, жарко, требовательно. Его ладонь ложится мне на затылок, придерживая, вторая – на талию, и притягивает меня к себе так, что между нами не остается ни воздуха, ни здравого смысла.

Я тону.

Пальцы сами цепляются за его майку. Я отвечаю на поцелуй – жадно, отчаянно, забыв про маму, про банку, про «по стеночке», про весь мир за стеной ливня. Он тихо, довольно выдыхает мне в губы и целует еще крепче, прижимая меня к стене всем телом. Его большой палец скользит по краю моей мокрой майки, находит полоску голой кожи над поясом джинсовых шортиков – и от этого невесомого касания меня прошивает такой сладкой дрожью, что я тихо стону ему в рот.

– Вот так, – хрипло шепчет он, отрываясь на секунду. – Почему ты такая сладкая, ягодка?

– Не называй меня так, – выдыхаю я.

Что-то темное вспыхивает в его глазах.

– Нет, ты наша ягодка, крошка, – говорит он.

И целует меня снова, так, что «свое» я узнаю очень нескоро, потому что думать я больше не в состоянии.

А за окном все хлещет и хлещет теплый летний ливень, отрезая нас от целого мира.

16 глава

Маша

Не знаю, сколько это длится.

Гроза, поцелуй, тесная темная кухонька, пропахшая чабрецом, – все смешивается в одно горячее, кружащее голову марево. Глеб целует меня так, будто у нас впереди вся ночь, а потом, когда я уже совсем перестаю понимать, где потолок, а где пол, вдруг отстраняется. Прижимается лбом к моему лбу. Дышит тяжело.

– Тихо, – шепчет он, хотя я и слова сказать не могу. – Дождь кончается.

И правда. Ливень за окошком редеет, стихает, из плотной стены превращаясь в ленивую капель. Где-то далеко еще ворчит гром, но уже не так резко и громко – гроза уходит за лес, унося с собой мое последнее благоразумие.

Глеб отходит, налегает плечом на дверь. Что-то снаружи с грохотом отваливается, и створка наконец поддается. В кухоньку врывается свежий, мокрый, остро пахнущий землей и грозой воздух.

За порогом – синие сумерки. Совсем стемнело, пока мы… пока шел дождь.

– Ой, – я хватаюсь за щеки. – Мама!

Я представляю себе мамино лицо – и меня продирает похлеще любого грома. Ушла с банкой сметаны на десять минут. Вернусь – а на улице ночь. «Одна нога здесь, другая там», ага.

– Мне надо бежать, – я хватаю пустые формы для кексов, что тетя Валя оставила тут. – Прямо сейчас, немедленно…

– Я провожу, – говорит Глеб.

– Не надо! – я почти в панике. – Если мама тебя увидит…

– Не увидит. – Он забирает у меня формы, будто это само собой разумеется. – Идем. Я умею быть незаметным

Что-то мне подсказывает, что этот навык он оттачивал не на деревенских тропинках. Но спорить некогда, и мы выскальзываем в мокрый, стрекочущий цикадами двор.

Идти два дома. Всего два дома. Но идти их с Глебом – это совсем другая математика.

Он держится на полшага позади, в тени плетней, там, куда не достает свет из окон. Двигается легко, бесшумно, огибая лужи, и, когда я оступаюсь на скользкой после дождя тропинке, его рука тут же оказывается у меня под локтем – и тут же исчезает, стоит мне выпрямиться.

– Стой, – вдруг тихо командует он у самого моего забора.

Я замираю.

На нашем крыльце горит свет. И на крыльце, скрестив руки на груди, стоит мама.

Смотрит в темноту. В сторону тети Валиного двора. Ждет.

У меня обрывается что-то внутри. А Глеб, не говоря ни слова, легонько тянет меня за руку – в густую тень старой яблони у забора. Я вжимаюсь спиной в шершавый ствол, он встает передо мной, заслоняя, и мы оба замираем, боясь дышать. Так близко, что я чувствую его тепло, его дыхание на своей макушке, стук его сердца – ровный, спокойный, в отличие от моего, которое колотится как оглашенное.

– Маша? – раздается мамин голос. Строгий, недовольный. – Ты там, что ли, застряла?

Я открываю рот, чтобы отозваться. И в этот момент Глеб наклоняется и легко, невесомо целует меня в висок. Просто чтобы сбить с толку.

Мерзавец.

– Т-тут я, мам! – сипло кричу я из-за яблони, готовая его убить. – Гроза застала у теть Вали, пережидала! Сейчас иду!

– Пережидала она, – ворчит мама, но, кажется, верит. – Формы забрала? Быстро домой, вымокла небось вся.

– Забрала! Иду!

Мама еще секунду вглядывается в темноту – и я готова поклясться, что она нас почти заметила, – а потом разворачивается и уходит в дом. Хлопает дверь.

Я выдыхаю так, будто не дышала целый год.

– Ты… – шепчу я, разворачиваясь к Глебу. – Ты нарочно! Когда она…

– Нарочно, – не отпирается он. В темноте я вижу, как блестят его глаза, как он улыбается – довольно, нагло, ужасно красиво. – Хотел проверить, справишься ли.

– Справилась же.

– Еле-еле.

Он протягивает мне формы. Наши пальцы соприкасаются, задерживаются на секунду дольше, чем нужно.

– Иди, – говорит он тихо. – Пока она не передумала и не устроила обыск во дворе.

Я делаю шаг к калитке. Оборачиваюсь.

Он все еще стоит в тени яблони – темный силуэт, растворяющийся в синей ночи, только светлая майка да блеск глаз.

– Глеб, – шепчу я. – А если я соглашусь на ваше предложение… что будет?

Он молчит. А потом наклоняет голову набок, и в голосе его – что-то тихое, темное, теплое:

– Нам всем будет хорошо. Спокойной ночи, ягодка.

Я проскальзываю в калитку, взбегаю на крыльцо, и уже в сенях, привалившись к двери с холодными формами в руках, зажмуриваюсь и тихо-тихо стону.

Один целует, так, будто хочет свести с ума.

Второй целует так, я согласна попробовать…

А я, дура деревенская, тону в обоих. И понятия не имею, как теперь буду смотреть маме в глаза за завтраком.

17 глава

Маша

Утро начинается как обычно – с маминого голоса из кухни и звона посуды.

– Маша, ты вставать думаешь? Куры не кормлены, а солнце уже вон где.

Я сажусь на кровати, тру лицо ладонями и понимаю, что за всю ночь не сомкнула глаз, наверное, и на час. В голове до сих пор – гроза, тесная летняя кухня тети Вали, чабрец и мята, губы Глеба, потом – яблоня, и его «нам всем будет хорошо», и то, как колотилось сердце, пока мы прятались от мамы в тени.

За завтраком мама режет хлеб и рассказывает про какую-то бумажку в сельсовете, а я киваю невпопад и гоняю по тарелке яичницу, которую не могу есть – кусок в горло не лезет.

– Ты бледная какая-то, – говорит мама, прищурившись, и у меня внутри все обрывается. – Не заболела?

– Нет, мам. Просто… не выспалась…

– Ну еще бы. Шляешься до ночи. – Она грозит мне ложкой, но не зло, скорее по привычке. – Иди уже, кур покорми, пока совсем не разленилась.

Я вылетаю из-за стола так, будто мне за это деньги платят, хватаю ведро с зерном и почти бегу через двор – лишь бы подальше от маминого проницательного взгляда, который, кажется, видит меня насквозь.

Кур покормить я не успеваю.

Потому что у калитки, ведущей к тети Валиному двору, меня ловят, и не успеваю я и пикнуть, как ведро с зерном оказывается в чьих-то руках, а меня саму тащат – быстро, решительно – куда-то за сарай.

– Вы что творите⁈ – шиплю я, вырываясь. – Меня же…

– Тихо, – Рома прижимает палец к губам, но глаза у него смеются. – Пять минут. Нам надо поговорить. Серьезно поговорить.

– У меня куры некормленые!

– Куры подождут, – коротко говорит Глеб, и в его голосе что-то такое, отчего я перестаю спорить.

Они ведут меня в дальний сарайчик, где хранится все сено – тому самому, за которым тети Валин огород переходит в заросли малинника, туда, где нас точно никто не увидит из дома. Утреннее солнце уже припекает, пахнет сеном, нагретой землей и ягодами.

Рома садится первым, тянет меня за руку вниз, и я плюхаюсь в сено между ними – потому что деваться, если честно, некуда, да и не особо хочется.

– Смотри, – начинает Рома, и впервые за все лето в его голосе нет привычной смешливости. – Мы вчера… ну, в общем, мы поговорили. Друг с другом. По-честному.

Я цепенею.

– В смысле – поговорили?

– В смысле, – вступает Глеб, – что я знаю про лавочку. И что было у курятника позавчера. А он знает про кухню тети Вали. Про то как мы прятались в грозу.

Щеки у меня вспыхивают так, что, кажется, ими можно прикуривать.

– Вы… вы что, шпионили друг за другом?

– Не шпионили, – усмехается Рома, хотя как-то невесело. – Просто оба слишком плохо умеем врать, когда дело касается тебя. Вчера ночью, пока ты спала, мы сидели на крыльце и выясняли, кто из нас двоих окончательный придурок.

– И выяснили, что оба, – сухо добавляет Глеб.

Я смотрю то на одного, то на другого, и внутри у меня что-то сжимается – не страх, что-то другое, теплое и пугающее одновременно.

– Мы могли передраться, – говорит Рома тише. – Могли устроить сцену, начать делить тебя, как… как имущество какое-то. Но не стали. Потому что ты – не имущество. И потому что оказалось, что злиться друг на друга у нас с ним не выходит. Выходит только злиться на себя – за то, что оба ничего не можем с собой поделать.

Глеб молчит, но смотрит на меня так внимательно, что я не выдерживаю и отвожу взгляд первой.

– Мы устали делать вид, что ничего не происходит, – говорит он наконец, и голос у него низкий, ровный. – Устали от этих «недоразумений» и «больше так не будем». Ты нравишься нам обоим, Маша. По-настоящему. И мы больше не собираемся делать вид, что ты можешь выбрать одного и красиво разойтись с другим.

– Это… это же неправильно, – шепчу я, хотя сердце у меня колотится так, что заглушает собственные слова. – Так же не бывает. Нельзя же…

– Кто сказал? – тихо перебивает Рома. – Мы не в городе, тут никто нам не указ, кроме твоей мамы, а от нее мы прятаться уже наловчились. Да и… Поверь, мы совсем не первые…

Он проводит костяшками пальцев по моей щеке – легко, почти невесомо, и я снова, в который раз, забываю, как дышать.

– Мы не просим ответа прямо сейчас, – тихо говорит Глеб, придвигаясь ближе с другой стороны. – Просто хотели, чтобы ты знала: больше никаких секретов друг от друга. Только от твоей мамы. И то – пока что.

Я хочу что-то ответить – умное, взвешенное, как в тот раз под яблоней, – но не успеваю…

Потому что Рома наклоняется и целует меня.

Нежно, неторопливо, будто мы одни во всем мире, и я, конечно, отвечаю – как отвечаю каждый раз, забывая обо всех своих благих намерениях. А через мгновение я чувствую, как Глеб убирает мне за ухо выбившуюся прядь и целует шею – медленно, от уха к ключице, и по позвоночнику прокатывается та самая сладкая волна, которую я уже не пытаюсь в себе унять.

– Тише, малышка… Тише…

Сено колет мои голые плечи, но я почти не чувствую этого. Все, что я ощущаю – это горячие, влажные губы Ромы на шее. Он не торопится. Целует медленно, смакуя кожу, слегка посасывает пульсирующую точку под ухом, и каждый раз, когда его губы прижимаются сильнее, по моему позвоночнику прокатывается сладкая, тягучая волна. Его фиолетовая челка щекочет висок, мягкая и непослушная, и от этого почти невесомого прикосновения мне хочется выгнуться и замереть одновременно…

Где-то высоко жужжит шмель. Пахнет нагретой травой, сухим сеном и чем-то сладким – ягодами или цветами за сараем. Я плыву. Мое тело тяжелеет и одновременно становится невесомым…

– Ром… – выдыхаю я. Голос выходит совсем не строгим. Он дрожит, выдавая меня с головой.

– М-м? – он улыбается мне прямо в шею. Где-то между ребрами и животом тянет, заставляя внутренние мышцы сладко, жадно сжаться…

Его губы скользят ниже – по шее, по ключице, к ямочке у горла. Он целует ее медленно, а потом проводит кончиком языка по коже, и я закусываю губу, чтобы не застонать… Но именно в этот момент я понимаю, что вторая рука – не его…

Глеб.

Он наклоняется надо мной сверху, его золотая цепочка, холодит мою кожу. Холод металла на разгоряченной коже вызывает резкую, сладкую дрожь.

Глеб перехватывает мой подбородок двумя пальцами, властно, но без грубости, и медленно, очень медленно поворачивает мое лицо к себе.

В его серых глазах нет насмешки. Только темное желание и что-то еще – теплое, почти нежное. Он целует меня глубоко. Не торопясь. Его губы мягкие и одновременно требовательные, язык медленно проникает в мой рот, ласкает, изучает, как будто хочет запомнить каждый мой вздох. Я отвечаю. Не могу не ответить. Поддаюсь ему всем телом, прижимаюсь грудью к его груди, и пальцы сами собой хватаются за его рубашку.

Позади Рома крепче прижимает меня к себе. Его ладонь лежит на моем животе. Большой палец медленно, ласково проводит по кромке майки, по голой полоске кожи над поясом. Потом он чуть поднимает ткань и проводит пальцами уже по коже – вверх, к ребрам, не доходя до лифа и груди, но достаточно близко, чтобы я вздрогнула и выгнулась между ними.

– Ребят… – шепчу я, упираясь ладонью в твердую грудь Глеба. Конечно, это все равно что толкать стену, но я хотя бы пытаюсь. – Ну ребят, правда… нам нельзя…

18 глава

– Ну ребят, правда… нам нельзя…

– Что – правда? – Рома шепчет мне прямо в ухо. Его голос низкий, чуть хрипловатый, и от него мурашки бегут по коже так сильно, что я чувствую их даже между ног… – Скажи, что тебе не нравится. Скажи – и мы сразу отпустим. Честно-честно…

Я молчу. Мне безумно стыдно, но я молчу. Потому что не могу выдавить из себя ни слова, когда его большой палец снова проводит по моей коже – уже ниже, почти у самого края джинсовых шорт.

– Мне воды натаскать надо… – лепечу я наконец, голос совсем слабый. – Грядки полить. Курей…

– Подождут, – Глеб ловит мочку моего уха зубами. Прикусывает нежно, но достаточно остро, чтобы я ощутила немного боли. Потом сразу же проводит по ней горячим языком, успокаивая, и вот это сочетание легкой остроты и нежной ласки почти лишает меня последних мыслей. – Они никуда не денутся…

Он чуть отстраняется и смотрит на меня сверху вниз. В его глазах пляшут черти.

– Маша боится своей мамы, – тихо говорит он, – а целуется так, будто не боится ничего на свете…

Я открываю рот – сказать что-нибудь дерзкое, колкое, что вернуло бы мне хоть каплю достоинства. Но в этот момент Рома, не выдержав, медленно проводит ладонью выше под мою майку. Его пальцы находят нижний край лифа. Большим пальцем едва заметно он поглаживает чувствительную кожу. А Глеб в то же время наклоняется и целует меня снова – уже не глубоко, а медленно, сладко, смакуя мои губы, как будто они самые вкусные, самые желанные в мире…

И вместо слов из моего горла вырывается тихий, дрожащий, совершенно беспомощный стон…

– Ма-а-ша! Ты где⁈ И где эти двое тоже куда-то делись!

Сердце ухает в пятки.

Мама.

И она ищет не только меня…

Я отпрыгиваю так резко, что сено неприятно колет, застряв в одежде. Кубарем выкатываюсь из стога, на ходу выдергивая соломинки из косы, одергивая задравшуюся майку, прикрываю ладонью пылающие щеки.

– Да, мам! Я тут! – голос получается выше обычного. – Я… Кхм-кхм… сережку обронила!

Она возникает в проеме сарая, чуть заслоняя яркое и жаркое солнце. Смотрит. Долго. Прищурившись и нахмурившись. По позвоночнику тут же бежит холодный пот.

Черт, я что-то точно забыла сделать по хозяйству!

– Сережку, значит, – цокает языком. – Обе вон на месте…

Хватаюсь за уши. Обе и правда на месте.

О, боже.

– Это… это другая. Бабушкина. Я ее в кармане ношу, на счастье… – лепечу я полную ерунду, натянуто улыбаюсь и киваю.

И именно в этот момент теплые, уверенные пальцы Глеба медленно скользят по моей голой щиколотке…

Он лежит в сене, полностью скрытый высоким стогом, и мама не видит ни его, ни Рому, ни того, что происходит ниже моей талии. А он… он не спешит. Кончики его пальцев ласково, почти благоговейно поднимаются вверх по моей ноге – легко, словно перышком, но с такой горячей нежностью, что у меня перехватывает дыхание. Он проводит по косточке, потом выше – по икре, медленно обводя круги под коленом, где кожа особенно чувствительная. Каждый круг отзывается сладкой, тянущей дрожью, которая поднимается все выше, прямо к середине бедер.

Я стою, улыбаясь маме, а внутри меня все уже горит.

Пальцы Глеба становятся смелее. Они забираются под край джинсовых шортиков, гладят нежную кожу внутренней стороны бедра – там, где почти никто никогда не касался. Медленно, дразняще, он поднимается все выше. Я чувствую, как его большой палец легко, почти невесомо проводит по краю моих шортиков, а потом скользит чуть глубже, лаская горячую кожу.

Мои колени слабеют. Между ног становится жарко и мокро, пульсация нарастает с каждым его прикосновением. Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы не застонать, и изо всех сил впиваюсь ногтями в свою ладонь, но это не помогает. Тело предательски выгибается навстречу его руке, жаждая большего.

– Маша? Ты в порядке? – спрашивает мама, слегка нахмурившись.

– Д-да… конечно, – выдыхаю я дрожащим голосом, продолжая глупо улыбаться. – Просто… жарко сегодня.

А Глеб в это время уже полностью подсунул пальцы к тонкой ткани трусиков и медленно, очень нежно гладит кожу рядом. Я едва не закрываю глаза от удовольствия.

Я улыбаюсь маме.

Я улыбаюсь, а внутри меня все дрожит и тает от его ласковых и таких наглых пальцев…

– А парни-то городские где? – мама окидывает двор взглядом. – Отцы их нам на голову свалили, велели в строгости держать, при деле. А они с утра как сквозь землю…

– Спят, наверное! – выпаливаю я слишком быстро. Пальцы Глеба замирают – и тут же опускаются, сжимают мне колено, будто в наказание за «спят». – С дороги ж устали. Городские. Изнеженные…

За стогом сдавленно фыркают в два голоса. Едва слышно, конечно.

– Изнеженные, – хмыкает мама. – Ну-ну. Раз нашлась, иди воды натаскай, грядки полей и всех покорми. До обеда чтоб все сделала. И этих городских своих сыщи, скажи, чтоб шли обедать.

– Ага, – выдавливаю. Палец Глеба гладит подколенную ямку, и у меня подгибается нога. – Ага, мам. Мигом…

Она разворачивается и уходит обратно к дому, а я стою, привалившись спиной к теплой стенке сарая, и чувствую, как ноги у меня подкашиваются от одного только пережитого страха.

Из-за стога, кряхтя, поднимаются двое – растрепанные, с сеном в волосах, оба с таким виноватым и одновременно донельзя довольным видом, что я не знаю, смеяться мне или убить их обоих.

– «Изнеженные», – повторяет Рома, приподнимаясь на локте, и у меня внутри все сжимается. – Ну держись, Машенька. Ты еще ответишь за эти словечки свои.

Ну вот за что? За что мне все это? За что мне вот настолько судьбенка мстит?

За что отцы сослали их именно сюда, в эту богом забытую деревню?

И, главное, почему оба, не сговариваясь, выбрали меня?

– «Этих городских своих», – с наслаждением повторяет Рома. – Мы официально твои, Машунь. Мама разрешила.

– Заткнись, – шиплю я, но сама уже улыбаюсь, потому что удержаться просто невозможно.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю