Текст книги "Старшина Тарасов против Адепта (СИ)"

Автор книги: sgtmadcat

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)

– Хреновые воспоминания. И как ты выжил?

– А кто тебе сказал, что я выжил? – Митрофанов, впервые с начала разговора посмотрев Старшине прямо в глаза, неловко попытался заправить распахнутую ХБшку. – Помер я.

– Погоди… То есть, ты нежить, что ли?

– Нечисть… Нежить – это то, что неживое. Упыри те же. А у меня жизнь есть. Хоть уже и не человеческая.

– Где взял, если не секрет?

– «Живица»…

– То есть ты её с ангела таки сдернул?

– Ага… Успел. Она мне уйти и не дала…

– А что это такое, кстати?

– Вроде как смола мирового древа. Но это не точно, так как это самое «древо», оно вроде как метафора и его нет, и, одновременно, есть… Не сдал я, в общем, те экзамены, так что хер его знает.

– Ладно, допустим. И эта смола, значит, может тебя в домового превратить?

– Она позволяет жить в нашем мире. В яви. А уж где ты там приткнешься – дело твое.

– Кому позволяет?

– Тем, кто из других миров. Из прави, например, как ангелы, или из нави.

– Как ты?

– Да.

– А что это такое вообще – эти навь и правь?

– О! Это такой пиздец, хуже мирового древа. В общем, явь, это где мы сейчас. Наяву.

– Логично.

– Навь, это вроде как память нашего мира. А правь – законы.

– А вот это уже не понял.

– И я не понял. Просто говорю, что слышал.

– Ладно… – Тарасов со вздохом помассировал переносицу, – попробую сам разобраться. Давай к более приземленным вещам. Этот Даниэль. Что ему от тебя было надо?

– В смысле?

– Чем дальше, тем больше я уверен, что о тебе спустя столько лет они вспомнили не из-за того, что ты ангела прибил. Сколько лет кстати? Когда это случилось? На фото тебе примерно столько же лет, сколько и сейчас. И там, я так понимаю, ты еще обычный человек? А домовым когда стал?

– Через три дня после того как сфотографировался, – снова, уже с нежностью посмотрев на фотографию, Митрофанов грустно вздохнул, – потому и забрать не успел. Думал, что пропала с концами – столько всего за это время было. А она вон как всплыла!

– То есть в гражданскую, что ли?

– Да. Красная армия как раз беляков из города выбила и ЧК облаву устроила на всех упырей и недобитков, которые по щелям прятались. А мы в оцеплении стояли вокруг монастыря. Который в центре города был. Там эта тварь и пряталась.

– Ясно… То есть, давненько дело было. А вспомнили про тебя только сейчас.

– Ну там сперва Советская Власть им разгуляться не давала, потом я тут сидел.

– Все равно не клеится. Что еще ангелу от тебя могло понадобиться?

– Да я откуда знаю?!

– Думай. Что ты, как домовой, можешь?

– В пределах своей вотчины – практически все. В разумных пределах.

– Конкретнее?

– Ну знаю все, что у меня тут творится, могу мигом оказаться где угодно, любой разговор подслушать, найти кого хочешь…

– Спрятать? – повинуясь внезапной догадке спросил Старшина. – Ты можешь спрятать вещь так, чтобы её никто не нашел?

– Да раз плюнуть! Спрятать, найти. А что?

– Ничего, просто версия. Слушай, а этот проход – он где?

– Какой проход?

– Да просто говорят, будто у нас нечисть всякая крутится потому, что тут имеется какой-то проход?

– Слушай, Иваныч, я тебя уважаю и жизнью, считай, обязан, но вот с этим не ко мне. Серьезно.

– А к кому?

– К Ване Кузнецову.

– Который вместе с тобой сдавал экзамены? В восемнадцатом году прошлого века? Он тоже домовой?

– А я не в восемнадцатом сдавал... – мотнул головой Митрофанов, – Позже. В восьмидесятых где-то.

– Погоди… То есть КГБ о том, что ты домовой, узнало только в восьмидесятые?

– Не – знали давно. Просто идея таких как я на службу привлекать только в восьмидесятые возникла. Ваня это и придумал.

– Ладно, допустим. И где он сейчас? Почему ты с ним уже несколько месяцев не можешь на связь выйти?

– Да я пытаюсь. Просто у них там у самих ситуация тяжелая…

– В смысле?

– Когда Союз развалился, наши гондоны из новых дохрена что на Запад слили. Хотели и эти наработки слить, но руководство Отдела отказалось подчиниться…

– Отказалось подчиниться? Это как?

– Вот так. Обрубили все связи, спрятали все, что смогли, и перешли на нелегальное положение.

– Целый отдел?

– Не весь, но основной костяк – да. Так что их теперь ищут.

– До сих пор? Десять лет же прошло.

– Там такие вещи на кону, что и сто искать будут.

– Заебись…

– Да. Поэтому без гарантий.

– И про проход ты без него рассказать тоже не можешь?

– Не могу, уж извини.

– Ладно, последний вопрос. На сегодня, не вообще… Комбат, я так понял, о тебе не знает? Ну, в смысле, о твоих особенностях?

– Комбат – нет! И не надо, я очень прошу! Я сам лучше, если уж выхода другого не будет.

– Не знает, значит? Ну хорошо…

Что-то в тоне Митрофанова, точнее, в той бодрости и готовности, с которой тот ответил, показалось Тарасову подозрительным, но он решил пока не развивать данную тему. Фотографию тоже забирать не стал. Тот сентиментальный взгляд, которым смотрел на неё Митрофанов, вспоминая не самые приятные события прошлого, напомнил ему про переживания по поводу пропажи семейного фотоальбома. «Навь – это память нашего мира». Нельзя забирать у человека, даже если он уже не совсем человек, память.

С делами на сегодня было закончено, так что, вернувшись домой, Старшина поставил чайник, вытряс пепельницу, протер стол и, вытащив из тайника сумку с компьютером, расположился, дабы продолжить свои изыскания. Работа с компьютером давалась ему сложно. Два дня ушло только на то, чтобы научится попадать в нужные места. Кромский дал какой-то самоучитель, сверяясь с которым Тарасов пытался разобраться в мудреной технике. А разобраться было надо, так как тайн эта машинка могла раскрыть дохрена и больше. Папки были сортированы по алфавиту. Сперва Старшина хотел так и идти, но передумал и сначала принялся искать знакомые фамилии. Записи о большей части офицеров и прапорщиков содержали выдержки из личных дел. Насчет некоторых были наблюдения или, как в случае с Митрофановым, архивные материалы. Наблюдали, в основном, за старшими офицерами. Комбат, Начштаба, Зампотыл, Зампотех. Из остальных следили за Митрофановым, Ротным, причем, судя по записям, сектанты считали, что Загиттулина прибил именно он, и, почему-то, Тынуэуевым.

О себе Тарасов ничего кроме сухих цитат личного дела не нашел и это его, с одной стороны, обрадовало, с другой – насторожило. Если они послали эту Кошкину пошуровать в его квартире, значит чем-то он был им интересен? Так что есть два варианта. Вариант первый – записи о нем хранятся в другом месте, а если так, то встает вопрос, с какого хера он у них настолько на особом счету? Вариант второй – послали не они. В конце концов, после того не значит вследствие того, и то, что она наведалась к нему после неудавшейся подставы с Комбатом, не значит, что это все взаимосвязано. Но тогда кто и зачем?

***

Комбат вернулся еще более злой, чем уезжал и прямо, что называется, «с колес» принялся устраивать в части разгон всем, кто, по его мнению, шевелился недостаточно быстро. Старшине тоже пару раз прилетело и он, весь день в мыле, устранял указанные недостатки. Поэтому, когда вечером раздался стук в дверь и Тарасов, надеявшийся что этот утомительный день наконец закончился, пошел открывать, то Комбат был последним, кого он ожидал увидеть на пороге.

– Товарищ подполковник? – Старшина обеспокоенно посмотрел на устало отрешенное лицо командира. – Все в порядке?

– Нет… Я зайду?

– Конечно…

Пройдя сразу на кухню, Комбат извлек из кармана шинели флягу коньяка, а из второго – палку копченой колбасы и впечатал все это в стол. Тарасов, глядя на это, тихо охнул.

– Виталий Сергеевич. Я как бы и по здоровью… и на службу завтра.

– Так мы уже не курсанты сопливые, чтобы сразу бутылку усасывать? Взрослые люди, остановиться можем… Тем более, вы свою норму знаете – с вами не запьешь. А хочется – мочи нет…

– Понимаю…

Обреченно кивнув, Старшина достал посуду и нож, которым Комбат принялся молча и с яростью пластать колбасу. Затем, так-же молча, выдрал пробку из бутылки и, разлив по пятьдесят грамм, закинул в себя, после чего достал сигарету и закурил. Тарасов повторил его действия. Примерно полчаса они молча курили, периодически опрокидывая по стопке, затем Комбат, внезапно, заговорил.

– Эта трясогузка из универа вылетела… И когда мать её начала чихвостить, не придумала ничего лучше, чем сказаться беременной… А той нет бы подумать, что доча вся в неё – такая же дура набитая, она сразу Семочке тому названивать начала. А когда он в бега от такого счастья пустился – мне. Ну я, сами понимаете…

– Понимаю…

– И, главное, чужой город, я ни адресов, ни имен не знаю. Только знаю, где Вика учится. Я туда. Там, понятное дело, закрыто нахрен. Вахта. Вахтерша. Телефоны не дает, адреса тоже. А че толку, если они у тебя там все на бумажке на столе под стеклом? Ректор ближе все оказался. Я к нему. Там консьержка. Скандал, вопли, ректор спросонья не поймет, что от него хотят... Но нормальный мужик оказался. Как узнал, откуда я припылил и по какому поводу, дал и адрес, и приметы этого бычка-осеменителя.

– Вы ночью, что ли к нему пришли?

– Ну не то, чтобы совсем уже ночью, но поздновато… одиннадцать – начало двенадцатого. Затем еще пару адресов посетил, пока не узнал, где искать надо. С тем же примерно концертом, что характерно.

– А как же разводы мостов ленинградские?

– Красиво… К счастью – ненадолго, а то я заебунеть успел, пока ждал… И, главное, север, я думал там лед уже вовсю стоять будет, а он там тоненький… – покачав головой, Комбат намахнул еще рюмку, – В общем, свели их к утру… Я думал там спят давно все… А там – шалман… Коммуналка громадная на втором этаже. Весь подъезд обоссан, двор заблеван... Культурная столица, мать её! И в этой коммуналке разных долбоебов как на Ноевом ковчеге. Пара таких, пара сяких, кольца, серьги в разных местах, все нечесаные, нестриженые, космы как у папуасов. В армии служить некому, а они там отдыхают! Музыка гремит, дым коромыслом!

– А как вас туда пустили?

– Просто взял и зашел – не заперто было. И вот зашел я, значит, посмотрел на этот весь балаган, а там человек сто! Ну, я пошел по комнатам смотреть, где Сема этот? Одного спросил, второго... И тут в очередную комнатенку захожу, слышу – ломится кто-то по коридору! По тараканьи так, вдоль плинтуса. Ну, я с пинка дверь и распахнул! Шлам!!! – Комбат звонко хлопнул ладонью по столу, – Выглядываю – лежит голубчик, лапками дергает.

– Ловко…

– А то! От меня хрен убежишь! Взял его за шкварник и пошел пешком до дочи… Как с патрулями милицейскими объяснялся – это отдельный цирк.

– Вас милиция останавливала?

– Ну конечно… Я же его всю дорогу полуволоком тащил. Он еще верещал как баба.

– И что вы им сказали?

– Да как есть. Веду мол, потенциального зятя на очную ставку. Чтобы посмотрел, так сказать, на результаты своих «трудов».

– А милиция что?

– Ну че? Мужики все взрослые, ситуацию понимают. Дорогу показали и попросили, если что, в канал одним куском труп не кидать. Он так всплывает и это, во-первых, неприлично, а во-вторых, туристы пугаются. Шутили наверное. Или не шутили – не понял я этот город… странные там все, – Комбат закурил очередную сигарету. – Дотопали до адреса, ну и там концерт. Вика в шоке, Элька в обмороке. Там еще её новый хахаль в халате выскочил. Театральный продюсер какой-то. Она же у меня актриса больших и малых, мать её, театров… Все славы ищет… Тот тоже чуть в обморок не рухнул. Думал, я драться буду. А мне все эти разборки с ревностью еще пока женаты были уже вот где стояли… Дуй за водкой, говорю, сейчас счастье молодых обмывать будем. Тут-то Вика и раскололась… Мне, что её с учебы поперли, еще ректор сказал и тут-то бы догадаться, но состояние не то было. В общем, так вот все как-то… Потом сидели, с продюсером этим квасили, пока Вика мать валидолом отпаивала…

– А Сему куда дели?

– Какого?

– Ну которого вы притащили? – Старшина поднял руку и потряс ей, словно держа кого-то за шиворот, – Парня Вики?

– Не помню… Под шумок сам куда-то потерялся. Да ну и немудрено… Расстанутся теперь, наверное. И хрен с ним. Не понравился он мне… Ладно, это сейчас не самое главное.

Поглядевна опустевшую рюмку, потом на остаток в бутылке, Комбат поднял голову и посмотрел на Тарасова в упор неприятно трезвым после такого количества выпитого взглядом.

– Компьютер у вас?

– Какой компьютер?

Старшина, не ожидавший столь резкого поворота, сам понял, что прозвучало его удивление максимально фальшиво. Комбат криво ухмыльнулся.

– Вы думаете, я к вам за жизнь мою семейную под коньяк говорить пришел? Нет. Это так… разогреться. В общем, мои знакомые, которым я тогда звонил, сказали, что главный той секты самое интересное упер. Компьютер переносной и документы из сейфа. А вы, когда к ним в городе лазали, штуку прихватили непонятную. Видимо, как раз от того компьютера. Мужик вы не глупый и наверняка поняли, что искать нужно… Тогда, в дачах, когда сказали, что гильзы ему обратно подкинули в багажник… Я сразу не понял, а потом дотумкал, что вы не из лихости молодецкой это сделали, а как раз за тем компьютером и полезли. А гильзы так – по случаю. Я же прав?

– Правы… – после некоторого колебания согласился Тарасов.

– Но мне не сказали.

– Не сказал.

– Почему?

– Потому что не знаю, что происходит, и что кому можно говорить.

– Ясно…

Откинувшись на стенку, Комбат некоторое время молча курил с отрешенным видом. Затем разлил еще по одной.

– Я тоже не знаю… Я воевал… честно воевал… а они за моей спиной договаривались с ними. «Правозащитники» ебаные, депутаты всякие… Когда меня сюда отправили, я все понял… Что все – дальше мне ходу не дадут. В штабе так прямо и сказали, что, мол, благодарен должен быть, что за художества свои под трибунал не загремел. Я прям рвал и метал тогда… Не знал, куда деваться. На гражданке я не нужен, жена ушла, так что либо в работу с головой, либо в бутылку.

– Понимаю…

– Да знаю, что понимаешь… возможно, даже лучше меня самого. Мне это еще тогда, когда ты меня заткнул в тех кустах, чтобы я лишнего не сболтнул, стало ясно. Ну чего молчишь?

– А че тут скажешь? Выпили мы лишнего, а «под мухой» лучше анекдоты травить… Серьезные разговоры на трезвую голову вести надо.

– На трезвую голову, что ты осторожный, что я. Хер мы откровенно поговорим. А коньяк он язык развязывает, – подняв рюмку, Комбат покатал её в руке, перед тем как выпить, – мне по крайней мере. Хоть честно сказать могу, что думаю… У ведь меня две вещи в жизни остались. Вика и вот эта часть. И любого, кто на них позарится, я зарою без колебаний… Тюрьма меня не пугает – я пострашнее вещи видел. Единственное, чегоя боюсь – не успеть убить то, что им угрожает. Или не суметь… Когда той зимой эта тварь на вас напала… Пять выстрелов в упор, а ей хоть бы хны. Я долго тогда про это думал… А затем все так закрутилось… Ну и что там? В компьютере? Поняли уже, что им от нас надо?

– Я еще не все осилил… – Старшина виновато покачал головой, – Но судя по всему, конкретно сектанты интересовались «Проходом».

– «Проходом»?

– Да. С большой буквы, что примечательно. Но что это, я пока не понял...

Комбат некоторое время переваривал услышанное. Затем решительно встал и повелительно махнул рукой, призывая следовать за собой. Тарасов удивленно вскинул бровь, не понимая, куда он сорвался, но Комбат, ничего не объясняя и оставив шинель на вешалке, уже вышел из квартиры, так что оставалось только последовать за ним. Сбоку дома имелась пристройка, в которой, по идее, находился спуск в подвал. Однако ДОС подвала как такового не имел, и все коммуникации проходили под полами квартир первого этажа. Старшина познакомился с данной особенностью когда налаживал у себя водоснабжение, но о смысле пристройки тогда не задумался.

Достав связку ключей, Комбат позвенел ими, нашел нужный, отпер дверь и, нашарив на стене выключатель, зажег свет и начал спускаться вниз. Старшина, заглянув внутрь, с удивлением увидел стандартный двухлестничный марш из крупносборных девятиступенчатых элементов с железными перилами как в подъезде, из которого они только что вышли. Даже покрашено все было так же – масляной сине-зеленой краской до середины стены с полосками по лестнице вдоль стен. Ничего необычного, за исключением того, что вело это все куда-то под землю и было основательно заляпано бетоном, который, судя по застывшим потекам, лился вниз в большом количестве.

Осторожно ступая, Тарасов начал спускаться за Комбатом, который все так же молча топал вниз. Каждая пара маршей опускала их на два с половиной метра. И он насчитал их семь. Почти девять метров вниз. Последний лестничный марш уходил в бетон, исклеванный лунками. А на стенах… Все стены и тут, и на пару пролетов выше были исписаны какими-то мистическими знаками. Руны, пентаграммы, замысловатые алхимические значки покрывали стены, потолки и лестницы практически сплошным слоем. На перилах были привязаны ведьмовские куколки из веточек, какие-то амулеты, просто полоски ткани. Остановившись в самом низу, Комбат ковырнул носком форменной туфли неровную поверхность бетона и первый раз с момента выхода из квартиры оглянулся на осматривавшегосяс открытым ртом Старшину.

– Сука… Гиббоны ебаные… Я-то на склады ДХ думал, а тут вот оно что!

– Бетон, – еще пребывая в некотором замешательстве Тарасов указал вниз. – Это вы залили?

– Нет, это еще до меня. Когда должность принимал, спрашивал, что это за хрень? Сказали, что узел связи был или что-то такое. Оборудование секретное. Так что в начале девяностых мешалки пригнали и вылили их сюда.

– Кто пригнал?

– Не знаю – не уточнял. У Геннадия Палыча надо спросить – у него документация на этот счет.

– Но ДОС же вы не просто так тут поставили?

– На фундаменте экономил. Там, внизу, плита которая все это прикрывает, видимо. Разгребли, и блоки фундаментные прямо не неё кинули. Подвала толком не вышло, зато стоит надежно. А главное – незаметно внутрь не пробраться, так как способов тихо и не привлекая внимания всего дома выдолбить такую толщу бетона я лично не знаю.

– Сколько его здесь, кстати?

– Без понятия. Но уверен, что много. И, пока часть на месте, им ни тут, ни в другом месте не пролезть. Поэтому нас так и хотят убрать.

– Интересно, что внутри? Что им так надо?

– Узел связи, я же сказал.

– Зачем сектантам узел связи?

– А кто сказал, что он им нужен?

– Тогда кому?

– Их хозяевам. Я почти уверен, что тут проходят линии правительственной связи. Их еще в войну, когда «Бункер Сталина» в Самаре делали, проложили. И все эти сектанты-коммерсанты с упырями – просто чей-то инструмент, чтобы до них добраться.

– Разведка?

– Разумеется! Поэтому они и ищут, как на меня надавить, как на вас надавить, людей скупают оптом и в розницу под видом религиозной деятельности. Ну и разводят нечисть всякую в надежде, что мы испугаемся, – Комбат еще раз огляделся. – Вы зарисовывать это будете?

– Да надо бы… – достав блокнот, Тарасов, как мог, зафиксировал символы, – художник из меня, правда… С фотоаппаратом сюда надо прийти. Кстати – кто это все рисует и развешивает?

– Понятия не имею… Ни как пробираются, ни зачем, ни когда, ни как замки ломают, так, что никто не слышит.

– Может, дверь снаружи просто забить?

– Да думал над этим, но… Не знаю… Наверное, хотелось это кому-то показать, с одной стороны, а с другой как бы стыдно, что ли?

– Стыдно?

– Ну да. Суеверия всякие, ворожба. Я как-то всегда думал, что это для бабок старых. Ладно, пойдемте… коньяк допьем и на боковую. Вы, кстати, неплохо держитесь. В мае вас от пары рюмок скрутило, а сейчас со мной наравне пьете и как огурчик.

– Это кажется. Сейчас расслаблюсь и скрутит.

– Ну ниче – оклемаетесь. Если совсем худо будет – валите на меня. Мне вопросы задавать не будут.

***

Бетонка, ведущая к части, сворачивала влево, но Старшина пошел прямо по накатанному проселку. В зимнем, уже присыпанном снегом лесу царила неестественная, жутковатая тишина. Освещенные закатным светом темные ветви сплетались в причудливые узоры, напоминавшие ему те ведьмовские знаки, которые он видел. Слишком явно напоминали. Остановившись, Тарасов прислушался и огляделся. Ощущение чьего-то пристального, следящего за ним взгляда, которое начало появляться, как только он свернул с привычной дороги, стало еще острее.

Но надо было идти. Зачем? Он не мог точно сказать, однако некое внутреннее чувство влекло его вперед. Так что поежившись и подняв ворот бушлата, Старшина потопал дальше. Ноги вязли в снегу, и идти было крайне тяжело. Каждый шаг давался с боем и, выбившись из сил, он остановился, чтобы передохнуть. Вокруг тем временем стремительно сгущались быстрые зимние сумерки, и запоздало подумалось, что стоило взять фонарик. Ну хоть сигареты не забыл… Достав пачку, Тарасов принялся хлопать по карманам в поисках зажигалки, но потом вспомнил, что потерял её.

Хотя стоп! Потерял он её еще осенью, когда бегал по местным просекам, ища сообщников Даниэля. Точно! Вот что он тут делает! Ищет зажигалку! Старшина посмотрел по сторонам и мысль, показавшаяся с первого взгляда абсолютно логичной, начала вызывать вопросы. Столько времени прошло, листва опала, снег лег! Что тут найти можно после всего этого? Но, вместе с тем, уверенность в правильности своих действий не отпускала. Было что-то такое, что позволяло быть уверенным, что вот сейчас он её точно найдет! Но что?.. Пресловутая интуиция? Чутье? Как бы то ни было, нужно идти дальше.

Ворча под нос и тяжело пробираясь через откуда-то взявшиеся на накатанном просёлке сугробы, Тарасов побрел вперед. Минут через десять сквозь сплетение ветвей пробился свет огонька. Пойдя на него напрямки, проваливаясь в сугробы по пояс, он вышел, наконец, к стоящему посреди леса черному джипу, на капоте которого стояла горящая дергающимся на ветру огоньком металлическая зажигалка.

Взяв её в руки и подивившись, что в маленьком корпусе хватило топлива на такой срок, Старшина хотел было прикурить, но остановился. Что-то было неправильно! Повернув голову, он посмотрел сквозь лобовое стекло джипа. Внутри салона, словно залитая вода, колыхалась черная смоляная темнота. И стоило Тарасову посмотреть на неё, как он все понял! Вот откуда было то свербящее ощущение взгляда! Эта штука искала его и зажигалка была всего лишь ниточкой! Следом, по которому эта штука, чем бы она ни была, гонится за ним!

Стекла джипа лопнули с громким хлопком и темнота, метнувшись через них наружу, оказалась громадным, антрацитово-черным зверем. Налетел порыв ветра. Ветви заколыхались, осыпая все вокруг снегом, который закружился, превращаясь в мощную вьюгу, и сквозь молочную пелену над желтыми, словно противотуманки, глазами зверя вспыхнули два ярких изумрудно зеленых. Понимая, что надо валить Старшина рванулся в сторону, чтобы уйти с того места, где его последний раз видели, но ноги увязли в снегу настолько, что получилось только упасть, причем под глубоким и мягким на вид сугробом оказались весьма жесткие, крашеные рыжей краской доски, об которые он звезданулся локтем так, что искры из глаз полетели, выругался, попытался отползти и только потом осмотрелся.

Часы на тумбочке показывали без пятнадцати пять. Немного подышав, чтобы прийти в себя, Тарасов размотал с ног накрутившуюся на них простыню, встал, потирая ушибленный при падении с койки локоть, и побрел на кухню. По идее, можно было еще подремать, но сон после такого не шел. Поставив чайник, он убрал со стола остатки вчерашней посиделки с Комбатом, нашел сигареты, прикурил от плиты, чтобы сэкономить спичку и сел на табуретку возле форточки.

Дура-а-ак… Какой же он дурак! Эта зверюга и эта тварь – он их уже видел! Так же во сне, но не придал значения! Но если их хер забудешь, то вот остальные детали… Вроде район очень похожий на тот, где у него квартира. Во всяком случае пейзажи характерные… Вороны… одна из них что-то ему принесла. Крестик? Нет – руну из крестика. Руну «Мир» – символ мирового древа. Либо мудрость и защита, либо обман и самообман. Трактуй как хочешь. А «живица», если верить Митрофанову, это его смола. Интересно… хотя че интересного? Нихрена пока не ясно! Череп, руки по локоть в крови. Если сон вещий, то ничего хорошего не предвещает. Надо бы хоть сейчас, пока не забыл, все записать…

Найдя блокнот, Старшина принялся фиксировать подробности, но тут в окно кто-то постучал. Выглянув, он увидел прапорщика Тынуэуева, который, держа в руках сухую ветку, настойчиво долбил ей по стеклу.

– Привет, Валер! – встав на табурет, Тарасов высунулся в форточку. – Случилось чего?

– Не спишь?

– Ну как видишь…

– Пошли, че покажу! Пошли, айда, пошли!

– Дай хоть одеться!

Тынуэуев терпением не отличался, так что одеваться пришлось под долбежку в стекло. Утро и без этого не задалось, поэтому, выскочив на улицу, Старшина не смог сдержать раздражения.

– Валер, ну еперный ты театр! Я только проснулся! Я че, в трусах должен был на мороз бежать!?

– Че-то ты, Васька, ворчливый какой! – отмахнулся от него Тынуэуев, – Не выспался?

– Тут выспишься!

– Мне тоже не спалось... Проснулся – дневальный дрыхнет. Спалился, дурачок, теперь снег чистить будет! Но я вовремя проснулся! Спугнул!

– Кого спугнул?

– Волгу черную, которую ты ищешь.

– Это тебе кто сказал?

– Кто-то! – хитро улыбнувшись, Тынуэуев, подмигнул Старшине., – Ты не это думай! Ты думай, что за гостинец она тебе оставила!

– Гостинец?

– Ага! Вон на «шестерке» твоей! На капоте! – он указал пальцем в сторону машины Тарасова, припаркованной на пятачке между КПП и штабом, – Подкинуть хотела, наверное, как Витальке, но Виталька хитрый! Виталька сказал мне, после того раза, за машинами смотреть. Я выхожу, смотрю – одна лишняя! Ай, думаю, кто заехал, почему не знаю? А она как стартанет в лес! И пропала! Я сразу понял, что это та самая «Волга»!

– Сейчас посмотрим…

Достав блокнот, Старшина сверился с оставленными на стоянке следами и согласно кивнул. Это была «та самая «Волга». Ее колея шла прямо через заснеженную поляну, где летом проводились занятия по физ подготовке, и уходила в лес. Параллельно ей шла стежка следов от валенок.

– Ходил – смотрел, – ответил на невысказанный вопрос Тынуэуев. – Совсем пропала!

– Интересно…

– Очень! Гостинец смотри! Вон!

Повернувшись в указанном направлении, Тарасов увидел, что на капоте его машины стоит, почти как во сне, но только не горит, металлическая зажигалка. Медленно подойдя, он осмотрел сперва её, затем машину и следы вокруг. Натоптано было ботинками маленького размера. Твою мать… Но признаков минирования, равно как и следов вскрытия замечено не было, так что, после некоторого колебания, Старшина рискнул взять зажигалку в руки. Тынуэуев, крутившийся рядом, вопросительно кивнул.

– Это чья? Твоя?

– Моя… Потерял её… осенью.

– Когда по тревоге поднимали?

– Типа того…

– Тогда много чего потеряли. Носились все как угорелые! Потом искали. Ты искал?

– Зажигалку? Нет…

– Зря. Хорошая зажигалка. Не нужна что ли? Подари?

– Зачем она тебе? Ты же не куришь?

– А ты не пьешь. Но вчера с Виталиком квасили до ночи.

– Тоже верно…

Тарасов задумчиво взвесил «гостинец» в руке. На ум пришла мысль из сна, о том, что зажигалка – это ниточка, по которой тварь его выследила. Может и правда подарить эту штуку Тынуэуеву? Только вот что такой подарок за собой потянет?

– Боишься? – словно услышав его мысли, спросил Тынуэуев. – За себя или за меня?

– Да как тебе сказать… Я её плотно искать начал. Думаю, зажигалка – это знак, что она знает где я. Намек.

– Кто – она? Женщина? Девушка? Следы маленькие – наверное девушка.

– Да.

– Красивая?

– Не знаю – лично не встречались.

– Красивая! Молодые, они все красивые. Кроме тех, что страшные.

– Ты её не видел?

– Не – я писал! – с убийственной откровенностью признался Тынуэуев. – Смотрел, чтобы валенки не описать. На неё – нет.

– Жаль… – Старшина еще раз посмотрел на зажигалку, – Ладно – бери, раз понравилась…

– А девушка не обидится? Может это подарок? Заигрывает она с тобой?

– Не думаю…

– Ладно, тогда давай, – схватив зажигалку, Тынуэуев почиркал кремешком, радостно хохотнул, увидев огонек и, зашелкнув крышку, убрал в карман, – а то вон Виталик идет. Сейчас объяснять ему будем… потом забудешь!

От ДОСа в их сторону широким шагом шел мрачный Комбат. Было видно, что выпитое вчера утром его не порадовало. Подойдя к прапорщикам, он огляделся.

– Что случилось?

– Волга! В лес убежала! – с довольным видом доложил Тынуэуев, – меня испугалась. Вы сказали докладывать, если я её увижу.

– Это точно та «Волга»? – Комбат покосился на кивнувшего Тарасова. – Любопытно… Что она тут делала?

– Гостинец Ваське оставила! Зажигалку! Он её мне подарил!

– Как она попала на территорию?

– Не знаю. Через ворота не заезжала. Наверное.

– Наверное?

– Дневальный уснул. Накажу его.

– Сделайте одолжение… А следы смотрели? Не со стороны складов приехала?

– Тут наезжено – не видно.

– Хорошо, возвращайтесь к несению службы. Мы сейчас с прапорщиком Тарасовым сами посмотрим.

Снова заулыбавшись, Тынуэуев потопал в сторону КПП. Дождавшись, пока тот уйдет, Комбат достал сигарету и, разминая её в пальцах, покосился на Старшину.

– Вид у вас помятый. Службу нести сможете?

– Смогу… Что самое странное – чувствую себя лучше, чем должен бы был.

– По лицу не скажешь…

– Мне ночью кошмар приснился…

– Понятно… пойдемте. Посмотрим то место, где вы её первый раз встретили…

Прикурив, Комбат пошел по дороге в сторону складов, внимательно вглядываясь в следы на дороге. Тарасов последовал за ним. Дойдя до проезда, где загадочная «Волга» была замечена первый раз, Комбат остановился и с торжествующим видом указал на свежую колею.

– Да! Появилась тут, поехала туда. Куда исчезла? Через лес? А дальше?

– Валерий Петрович проверял – говорит, что там она просто исчезла.

– Занятно… А что за гостинец?

– Зажигалка.

– Ваша?

– Да.

– Какая-то памятная? – увидев, что Старшина замялся, Комбат раздраженно дернул щекой, и сделал мощную затяжку. – Василий Иванович – у меня оклад больше вашего, но не настолько, чтобы вливать в вас полбутылки коньяка всякий раз, когда хочу получить честный ответ.

– Я её снял с одного из гопников, которые пытались меня ограбить, когда я деньги менял.

– Помню эту историю. Трофейная, выходит? И что, по вашему, это значит?

– Пока не знаю. Но есть ощущение, что это связано с тем, что я начал Кошкину эту искать.

– Вот как? Зацепки появились?

– Да. Я нашел спортзал, где она почти жила после смерти родителей, и там мне дали еще один адресок. На выходных скатаюсь.

– Это хорошо. А что вообще о ней люди говорят? Насколько она опасна? Я же правильно понимаю, что это не просто девочка на папиной «Волге»?

– Ходят слухи, что она ответственна за серию исчезновений бандитов, которые охотились на «бомбил».