сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)
Слышишь ли ты свою жену, мелиндо? Чувствуешь ли сейчас ее плач? Видишь, как вздрагивают плечи, и как отирает она глаза, не стыдясь слез?
А впрочем, чего стыдиться? На многие лиги вокруг пустота, никого нет. Ни нисси, ни нэри. Никого, кто пришел бы и потревожил покой.
Только ветер протяжно поет в кронах да качаются ветки. Наползают тени. Густые, черные. Горы гигантскими провалами темнеют на западе, и надо спешить, ведь в темноте передвигаться опасно.
Проворно вскочив, Лехтэ крикнула:
— Сурэ!
И послышалось вдалеке негромкое ржание. Умный конь примчался, покивал головой. Снова птицей взлетела Лехтэ ему на спину, и они поехали. На этот раз не спеша, выбирая дорогу.
Через луга тянулась узкая тропка. Прямая, словно стрела. Или как копье. Оно летит, выпущенное умелой, сильной рукой, и горе тому, кто посмеет встать у него на пути.
Небо темнело. Черное покрывало наползало, укрывая дома, реки, горы. Звезды сияли все ярче и ярче. Звезды, которые она помнит совершенно иными. Другие цвета, другой рисунок созвездий. Под другими небесами были счастливы они с Атаринкэ, и тот Аман, та Арда безвозвратно ушла. Скрылась за поворотом, словно пороги на бурной реке, словно плотина или пестрое разнотравье. Скрылось, и не вернется уже никогда. А если вернется, то это будет уже нечто другое. Другая судьба. Другое счастье. Счастье ли? Да и они с мужем станут к тому времени совершенно другие. Уже стали. Какие? Можно ли угадать? Да и надо ли? Не проще ли оставить бесплодные размышления и предоставить жизни течь своим чередом? Может и проще. А ведь думается. И ничего ты с этим не поделаешь, Тэльмиэль Лехтэ. Сердце бьется, стучит, норовя вырваться из груди при одной мысли о том, что однажды она увидит его. Во плоти. Может увидеть. Сама мысль так сладка! Словно сказочный сон. Она зовет и манит. Как тот огонь свечи, что сверкает впереди во тьме, указуя путь. И она идет за ним. Все идет и идет. И не обращает внимания на усталость.
***
Теперь приходилось быть вдвойне осторожными. Равнины, луга закончились, и потянулся каньон.
В дневное время, когда ей случалось проезжать тут, от величественного зрелища невозможно было оторвать глаз. Казалось, вся красота мира сошлась, чтобы воплотиться в оранжево-красных скалах, обрывистых и крутых.
Если бы у нее имелось время и не было бы коня, с каким удовольствием побродила бы она по здешним холмам и скалистым уступам, в глубоких пещерах и по берегам реки, прорезавшей каньон в самом сердце и упрямо стремившейся на запад, к морю. Словно было ей, воде, куда стремиться и чего ждать. А впрочем, ей — есть.
Камешек мелькнул прямо перед мордой коня темной тенью, подскочил и затих. Сурэ всхрапнул, и Лехтэ, наклонившись, погладила его по шее. Огляделась настороженно. Теперь красота гор и скал была скрыта от чуждых глаз ночным пологом. Позади слышались странные шорохи и тихий рык. Сурэ вновь принялся тревожно прядать ушами. В вышине, на фоне черного неба распласталась тень, и конь, заржав, рванул с места, почти галопом пустился вперед.
Лехтэ испуганно прижалась к шее Сурэ, вцепившись в гриву. Что, если с ними что-то случится и она упадет? Или конь поранится? Второе пугало гораздо сильнее первого. Ей-то что, помучается немного и все. Зато уж потом все страдания фэа будут закончены. Для нее. Нет, нарочно смерти она не искала, но и не бегала от нее. Придет — и отлично. Она встретит ее, распахнув объятия, словно доброго друга. Поговорит с ней. Зато потом отдохнет.
Тэльмиэль вздохнула мечтательно. Кажется, столько лет прошло. Не сотни — тысячи, а фэа никак не может обрести покоя. Видно, впрямь бессмертие эльдар — их проклятие. Или ошибка Единого, которую он, молодой творец, допустил по неопытности. Зато потом уж на людях исправился. И чему атани завидуют? Возможности вечно мучиться, не находя места? Песку, что течет сквозь пальцы, и точно так же утекают их силы, жизни и сама Арда? Ей не понять.
Бег замедлился. Сурэ вновь пошел шагом. В стороне, справа, мелькала серебристой лентой река. Берег между водой и камнями узкий. Один неверный шаг — и ты искупаешься. Прямо так, с конем и в одежде.
Брат сказал бы, что им стоило подождать до утра, и тогда уж продолжать путь. Она и сама так думала. Но не могла медлить. Не в этот раз. А отдохнуть надо. Не сейчас — потом. Пока только подкрепит силы. Все же ела, а последний раз в обед.
Дав команду коню, Лехтэ остановилась и достала из сумки лембас. Откусила кусочек, за ним еще один. Убрала. Вот теперь хорошо. Полной грудью вздохнула.
Воздух опять стал соленым. Близилось море. Вновь. Скалы стали ниже. Острый взор эльдиэ различал на камнях чахлые травки, которые, впрочем, не становились гуще.
Близился Мандос. Дыхание мрачных чертогов уже отчетливо ощущалось в воздухе. Словно небо давило, а воздух стал гуще.
Стал гуще, и уже не проникал в легкие. Тэльмиэль беспокойно оглядывалась, боясь пропустить. Так всегда. Безотчетный страх, которому она потом никогда не могла найти объяснения.
Хотелось спать. Силы уходили. Хотелось лечь и лежать ничком. А может, это сказывалась усталость?
Лехтэ спешилась, отпустила Сурэ пастись. Здесь, где он мог найти траву и воду. А сама пошла. Вперед, тяжело переставляя непослушные ноги. То и дело останавливаясь и прислушиваясь. Не раздастся ли где-нибудь поблизости звук? Рев зверей или шаг эльдар? Нет. Вокруг тишина. Звуки тонут в безвременье. И она, Лехтэ, сколь ни ходит сюда, никак не может привыкнуть.
В вышине блеснуло, и она, остановившись, подняла голову. Странно. Небо светлело. Но не с востока, что было б естественно, а с центра. Прямо над головой, в зените, показалось и стало шириться светлое пятно. Все ярче и ярче. Все больше размером.
Голова Лехтэ закружилась, и она осела на землю, упав без сознания.
И в этот самый миг раздался плач. Непонятно только, мужской или женский. И если б кто вдруг оказался рядом, он бы, конечно, удивился. Очень.
========== 3. Шепот судьбы ==========
Тирион за спиной — яркий свет, веселье и жизнь. Мандос — смерть. Коротко и ясно. Неотвратимо.
«Вот и совершила этот путь в очередной раз, — подумала Лехтэ, открывая глаза. — Преодолела».
Вокруг было… странно. Будто туман пришел с моря. Густой, молочно-белый. И не было уже ни земли, ни трав, ни камней под ногами. Неба и звезд тоже не было. Ни ночь, ни день.
Лехтэ огляделась с интересом и легким недоумением. Без страха и трепета.
— Где я? — спросила вслух. У кого — непонятно. На расстоянии вытянутой руки не наблюдалось ни единой фигуры. А дальше все терялось в белесой мгле.
Протянула руку. Туман раздался. Опустила — сомкнулся снова. Стало любопытно. А страха — ничуточки.
— Где же я? — повторила она.
В памяти всплыло белесое пятно над головой, что она, Лехтэ, успела заметить. Теперь белое — все.
Уже не в первый раз она посещает чертоги скорби, и никогда прежде подобного не случалось. Так что изменилось?
— Вот теперь ты мыслишь в правильном направлении, — раздался голос. Словно из ниоткуда. Суровый и мрачный, как сталь. Безразличный, и потому жутковатый. Но голос этот она тем не менее узнала сразу:
— Намо!
В тоне Лехтэ прорезалась веселая ярость. Сколько времени она провела у порога мертвых, проливая слезы. И ни капли сочувствия или жалости! Так что изменилось?
— Чего ты хочешь? — спросила она.
Намо не появлялся, но Лехтэ это ничуточки не смущало. Не хочет показываться, и не надо. Она и с пустотой прекрасно поговорит!
— Не я хочу, — снизошел до ответа вала. — Ты. Прежде ты не просила меня впустить тебя внутрь. Наоборот, умоляла выпустить твоего Атаринкэ в мир живых. Теперь же ты желаешь иного, и я услышал твою мольбу.
— Я пока ни о чем не просила тебя, — решила внести ясность Лехтэ.
Она действительно не помнила за собой такого.
— Тебе и не надо, — был ответ. — Фэа твоя кричала и плакала, растревожив всех обитателей Чертогов и моих майяр. Я услышал ее беззвучный вопль и решил впустить тебя. Ненадолго — предупреждаю сразу.
Туман вокруг будто начал редеть. Проступили неясные контуры скал позади, камней под ногами. До конца, впрочем, дымка еще не рассеялась. Впереди темнел провал входа в Мандос.
— Ну, а купол этот, — добавил Намо, — был необходим, чтобы живое роа твое могло войти. Теперь ты готова.
Лехтэ уронила лицо в ладони и некоторое время просто стояла. Вот так просто? И не понадобилось никаких слов, просьб, никакой мольбы. Хотя нет, Намо говорит, что мольба была, и какая причина у нее не верить? Тем более, что это правда — душа болела, металась весь день, сжимало сердце. И раз Намо услышал это, как вопль фэа, да будет так.
— Я готова, — сказала твердо, подняв взгляд.
— Хорошо, — отозвался Намо, выступив вперед уже во плоти. — Пойдем.
***
Некоторое время назад
Темное море с шумом билось о подножия скал, словно стремясь прорвать преграду и вырваться на свободу. Ветер крепчал, и редкие эльдар, оказавшиеся на улице, спешили укрыться в домах, в тепле и безопасности родных жилищ.
Впрочем, это еще не было бурей.
Ильмарин на вершине Таникветиль казался окутанным серой, звенящей от напряжения пеленой. Манвэ стоял, глядя на виднеющиеся вдали суда, и все больше мрачнел.
— Что видел ты в будущем, Намо Мандос? — спросил он, и хотя голос его звучал бесстрастно, однако можно было расслышать в нем при желании и вой северной вьюги, и рев урагана, и жаркую, сухую песню пассатов.
Нуменор. Все-таки дерзнули прийти атани, соблазненные сладостными речами Саурона, в Благую землю.
Намо нахмурился:
— Я видел катастрофу, Сулимо, ее несут на своих парусах корабли людей. Но не она беспокоит меня, хоть и принесет неисчислимые беды.
Повисло молчание. Долгое и звенящее. И можно было подумать, что Стихиям некуда торопиться, что впереди у них целая вечность, когда могут не торопясь они размышлять и вершить дела, как давно привыкли.
— Что ты видишь? — прозвучал тот же самый вопрос.
— Искажение, — вновь заговорил Намо. — Горе эльдар увеличивает его, и если станет слишком велико, то в момент катастрофы может уничтожить Аман.
В голосе Намо, текучем и плавном, явственно ощущались пески безвременья, влажность туманов. На лице, похожем на лица эрухини и одновременно совершенно ином, отличном от них, не читалось ни забот, ни гнева. Только взгляд, пронзительный и острый, выдавал работу мысли.
— Что ты видишь? — спросил в третий раз Манвэ, и на этот раз было понятно, что спрашивает он о чем-то другом.
О чем же? Окажись поблизости смертный или же эльда, ему не удалось бы уразуметь ровным счетом ничего. Но тот, к кому были обращены слова, прекрасно понял их смысл и заговорил, отвечая:
— Я уже начал отпускать фэар тех, кто готов к вторичному воплощению. Искажение от горя пошло на убыль. Но есть еще те, кого я отпустить не могу. Пока не могу. И чаши весов колеблются.
— Кто же, например? Кого имеешь в виду ты, Владыка Судеб? Говори прямо.
— Пламенный и его Дом.
— И что же ты намерен сделать? Я не хочу идти на крайние меры.
Вопрос прозвучал, но с ответом Намо не торопился. Вдалеке раздался крик чайки, и Манвэ повернул голову, глядя на мечущуюся в небесах птицу.
— Тэльмиэль скоро придет ко мне. Я собираюсь позволить ей войти в Мандос и повидаться с мужем. Это может решить проблему.
Очередная волна с оглушительным ревом далеко внизу разбилась о камни. Напряжение сгустилось, и казалось, что его можно было черпать ложкой. Послышался раскат грома, и Манвэ ответил:
— Действуй.
***
Ранее в Мандосе
Холодно и уныло. Бесконечные переходы, коридоры… Очередной поворот — и снова серый промозглый туман. Но это лучше, чем комната исцеления его фэа. Намо и его майар поработали на славу, сделав, казалось бы, невозможное. Чертог, где находилась фэа Атаринкэ, содержала все, что в той или иной степени раздражало Искусника.
Но сегодня был особый день — первая прогулка, как назвал это событие майа, снявший чары на двери и выпустивший Куруфинвэ-младшего на просторы Мандоса.
Когда бесцельное хождение по бесконечным коридорам окончательно надоело Атаринкэ, он попробовал избавиться от общества неустанно сопровождающего майа. Конвоир был опытен, и побег пресек на корню. С другими фэар видеться также не дозволялось.
Со временем такие прогулки участились, но возможности повидать братьев у него по-прежнему не было. Порой до него долетали отголоски осанвэ, но Искусник не мог даже определить, кто именно хотел с ним поговорить. Лишь одно он выделял среди прочих. В нем не было ни ярости, ни гнева, только безысходная тоска и безграничная любовь. Лехтэ… неужели она тоже попала в Чертоги?
Наконец Атаринкэ добился права на аудиенцию Намо. Ему повезло, своим единственным разрешенным вопросом он удивил владыку Мандоса. Он не поинтересовался, как души братьев, не захотел и узнать, будет ли ему дозволено возродиться, нет. Искусник хотел быть уверен, что его любимая не находится в этих унылых залах, а продолжает жить в Амане. Ответ успокоил мятежную фэа Атаринкэ, и он без лишних препираний позволил увести себя в свою комнату.
***
Никогда еще вот так не приходилось им шагать рядом. Она и Намо. И не ходить бы впредь. Но что поделать, если иного способа попасть внутрь нет?
Как же холодно. Точнее, зябко. Словно изморось по коже. Пробирает до костей, проникает в кровь, в сердце. Холод и пустота. Интересно, это потому, что она живая, или фэар тоже ощущают подобное? Спросить бы у кого. У кого же? А не у кого. У мужа с сыном не спросишь, а Намо… Ну нет, уж лучше она и дальше останется в неведении.
Лехтэ с нескрываемым любопытством огляделась по сторонам. Туман впереди рассеялся окончательно, оставшись только с боков и позади, а впереди темнел вход.
Сердце дрогнуло, но Лехтэ, подавив трепет, сделала решительный, твердый шаг. Затем еще один.
«Смелая эллет», — пошутил бы муж в былые времена. Или глупая? А впрочем, может, это синонимы?
Глубоко вздохнув, Лехтэ безотчетным движением сжала в кулаке ворот платья. Как тут пусто и бесприютно! Фэа вздрогнула и зашлась в беззвучном плаче. Как же он тут? С его-то характером!
За сына, как ни странно, она не боялась. Не переживала. Просто сердцем чувствовала, что с Тьелпэ все хорошо и ему тут спокойно. Что он доволен. Может, сын таким образом посылал ей весть? Муж — другое дело. При мысли об Атаринкэ душа рвалась. Так где же он? Где ты, мелиндо? Я тут, я пришла!
Где-то в отдалении мерцали золотые блики. Фэар, как догадалась Лехтэ. Все вокруг казалось размытым, расплывчатым. Нереальным. Расстояния терялись, и было совершенно неясно, сколько же им до тех бликов идти. То ли пару минут, то ли несколько месяцев.
Было темно. Непроглядно даже. Гигантские своды исчезали в вышине. Чернота вокруг казалась абсолютной, но, странное дело, видно при этом все было совершенно отчетливо. И толстые витые колонны, и камень пола. Едва взгляд падал на определенный участок зала, как Лехтэ начинала различать детали. Поворачивала голову — и все исчезало.
Фэа различала безмолвный крик. Словно птица плачет в лесу надрывно. И не было, совершенно не было никаких сил выносить, слушать это. Разве это возможно — так страдать?
Лехтэ вначале ускорила шаг, затем побежала. Все быстрее и быстрее. Туда, где виднелись фэар.
Золотые блики ускорили движение, начали метаться. Лехтэ споткнулась о собственный подол, подобрала юбки и побежала вновь.
И вдруг остановилась, натолкнувшись на стену. Прозрачную, но от этого не менее прочную.
— Это лишь преддверие, — послышался голос Намо. — Дальше живые пройти не могут. За стеной — фэар. Это все, что я могу сделать. Ищи своего мужа. Если он здесь, если не скрылся, то увидишь его.
Лехтэ вздрогнула. Она смотрела, с трудом воспринимая слова Намо. Искать Атаринкэ? Но зачем же? Вон он. Вон там, левее, на расстоянии полета стрелы. Как поняла, она сама не знала. Ведь все фэар похожи внешне одна на другую. И тем не менее была уверена — это он.
Ударив ладонью в стену, Лехтэ рванулась, но наткнулась на преграду. И тогда закричала что было сил:
— Атаринкэ! Мелиндо!
***
— Поторопись, Куруфинвэ Феанарион, к тебе пришли! — вид майа, стоящего на пороге, был серьезен и строг.
Искусник молча направился к выходу, и явно удивленный этим фактом сопровождающий решил уточнить:
— Даже не спросишь — кто?
— А смысл? Сейчас узнаю, — не желая выдавать свое истинное состояние, невозмутимо ответил тот.
— Ты-то узнаешь, а вот гость может и ошибиться, — покачал головой конвойный. — Что ж, тем хуже для нее будет.
Куруфинвэ понял, что они на месте, когда обнаружил прозрачную, но даже на вид крайне прочную стену… а за ней… Его фэа заметалась, желая оказаться по ту сторону барьера, пусть даже это и означало бы для него окончательную смерть.
Жена узнала, потянувшись своей фэа к его. Атаринкэ подлетел к стене, стараясь хоть немного продержаться в привычном Лехтэ облике.
«Как же тебе одиноко, родная! Не плачь, радость моя, я все равно с тобой, не плачь».
