Текст книги "Маленькие зарисовки из жизни больших кошек (СИ)"

Автор книги: Ракшас

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 7 страниц)

Сытый сон

Пятьсот лет – это много.

Пятьсот лет назад закончилась война, последняя, которую шаррен вели друг с другом. Закончилась страшно: комбинированная атака на Кареш-Нор, город в двести тысяч жителей, сто восемьдесят тысяч мёртвых за одну ночь, целые нарши стёртые с лица земли, с детёнышами, стариками, всеми. После неё был Shteng-Sharr, Закон Разума, и клятва, что больше – никогда. И клятва была сдержана.

Пятьсот лет мира. Пятьсот лет, за которые шарренская цивилизация построила себе мир, работающий как хорошо работающий двигатель: тихо, надёжно, с запасом прочности на три поколения вперёд. Города из камня и стали, линии электропередач, связавшие континенты, самолёты, пересекающие континент за полдня, радио в каждом полисе, телефон в каждом квартале, клиника в каждом городке. Пятнадцать миллионов шаррен, накормленных, здоровых, образованных, защищённых родом и законом.

И в какой-то момент, никто не заметил когда, этот мир перестал двигаться.

Не остановился, нет. Остановка подразумевает внезапность, удар, скрежет. Тут было иначе: мир просто перестал хотеть двигаться. Как сытый корраг после охоты, который лёг на тёплый камень и закрыл глаза, и камень греет, и солнце светит, и в животе тяжело и хорошо, и зачем вставать, если всё уже есть.

Tolsh. Покой. Состояние, в котором хищник копит силы между рывками.

Только рывка не было уже пятьсот лет.

Это чувствовалось во всём, но не бросалось в глаза, потому что не с чем было сравнивать.

Турбина на электростанции в Кел-Торше работала триста двенадцатый год. Она была спроектирована идеально, построена с запасом, обслуживалась по графику. Она работала и проработала бы ещё столько же. Зачем проектировать новую? Старая справляется.

Самолёт, который летал из Кел-Торша в Нираган, был того же типа, что и сорок лет назад, и сорок лет до того. Корпус менялся по мере износа, двигатели перебирались, салон обновлялся. Но конструкция была та же самая. Зачем менять то, что летает?

Институт естественных наук в Кел-Торше публиковал каждый год четыреста работ. Триста восемьдесят из них были уточнениями к уже известному: более точные измерения уже измеренных величин, более подробные описания уже описанных видов, более строгие доказательства уже доказанных теорем. Двадцать были обзорами. Две или три предлагали что-то новое, и после обсуждения комиссия решала, что внедрение преждевременно, нужны дополнительные исследования, вопрос требует доработки. Через пять лет доработанный проект ложился в архив, потому что к тому моменту автор терял интерес или находил другую тему, которая тоже заканчивалась архивом.

В архивах лежали тысячи проектов. Полупроводники. Ядерная физика. Ракетные двигатели. Антибиотики нового поколения. Всё рассмотрено, всё оценено, всё отложено. Не запрещено, нет, шаррен не запрещали знание. Просто отложено. На потом. На случай, когда понадобится.

Понадобится ли?

Этот вопрос никто не задавал вслух, потому что ответ был очевиден: нет. Всё уже есть. Мясо свежее, шерсть расчёсана, детёныши здоровы, стены крепкие, крыша не течёт. Что ещё нужно?

А нужного и правда было немного.

Экономика Шарреноса не росла. Это звучит как диагноз, если мерить человеческими мерками, где рост – синоним здоровья, а стагнация – болезнь. Но шаррен не были людьми, и их экономика не была человеческой. Население не росло: пятнадцать миллионов, столько же, сколько сто лет назад, и двести, и триста.

Сразу после войны был всплеск: Кареш-Нор унёс сто восемьдесят тысяч, но он был лишь последней каплей в долгой череде боев и смертей, и к моменту подписания Shteng-Sharr население обоих континентов просело до четырех миллионов. Потом, как и бывает после катастроф, начали рожать. За два поколения население подскочило до шести миллионов, потом до десяти, потом, уже медленнее, до пятнадцати, и на пятнадцати остановилось. Само. Без указов, без ограничений, без политики контроля рождаемости, которой у шаррен не было и не могло быть, потому что ни нарш, ни тем более совет не лезет в спальню.

Просто стали рожать реже. Рождаемость скользнула вниз и замерла на отметке два и два десятых детёныша на самку, иногда два и три, и этого хватало ровно на то, чтобы заместить умерших и сохранить число. Демографы в Кел-Торше рисовали графики и пожимали плечами: кривая была плоская, как степь, слегка колебалась из поколения в поколение вокруг одного и того же числа. Пятнадцать миллионов. Точка.

Почему именно столько? Этого никто толком не знал. Может, таков был естественный предел для хищников, которым нужно втрое больше земли на душу населения, чем всеядным. Может, нарши, сами того не осознавая, регулировали размер через социальное давление: в большом нарше рожали меньше, в маленьком больше, и в сумме выходил ноль. А может, шаррен просто не видели смысла в большем количестве. Зачем? Еды хватает. Места хватает. Детёнышей хватает. Два-три на lorsha-eth, и это счастье, и этого достаточно.

Инфляция ползла на полпроцента в год, и старики ворчали, что мясо дорожает, хотя на практике разница между ценой в этом году и ценой в прошлом была меньше, чем погрешность весов на рынке. Внешней торговли не существовало, потому что торговать было не с кем. Безработица держалась на двух-трёх процентах, и это были не безработные в человеческом смысле, не отчаявшиеся и голодные, а те, кто менял гарн, переезжал, искал новое ремесло. Нарш содержал их, пока они искали. Нарш содержал всех.

Средний шаррен работал шесть часов в день. Человеческий фермер пятнадцатого века работал от рассвета до заката, четырнадцать-шестнадцать часов летом, и умирал к сорока годам. Человеческий ремесленник работал десять-двенадцать. Шаррен приходил в мастерскую к утру, уходил после полудня и считал, что день был долгим. Шесть выходных в месяц, плюс праздники, плюс Хленшара, неделя весеннего безумия, когда всё население была занято совсем другим.

И этого хватало.

Хватало, потому что производство было рассчитано с тем же запасом прочности, что и турбины: загрузка тридцать-пятьдесят процентов, остальное – резерв. Фабрика, которая могла выпускать тысячу тонн стали в месяц, выпускала четыреста и стояла полупустой, и это считалось нормой, а не расточительством. Ранчо, которое могло прокормить десять тысяч, кормило шесть и держало стадо с запасом на случай мора или засухи. Склады были полны. Амбары ломились. Резервы на годы вперёд лежали в каждом полисе, в каждом нарше, в каждом гарне, потому что шаррен были засадные хищники, а хищник из засады не охотится больше, чем нужно, и всегда оставляет запас.

Tolsh-trank-gor, стационарная экономика, экономика покоя. Человеческие учёные назвали бы это «экономикой нулевого роста» и пришли бы в ужас. Шаррен называли это здравым смыслом.

Раз в поколение, иногда чаще, случалось что-нибудь. Засуха на южном континенте, мор скота в долине Горн-Странг, землетрясение в предгорьях Кел-Торша, наводнение на перешейке. Обычные вещи, которые случаются с любой цивилизацией на любом континенте, и которые проверяют на прочность всё, что было построено в мирное время.

И тогда шаррен просыпались.

Не метафорически. Буквально: фабрики, работавшие вполсилы, за дни выходили на полную мощность. Федеральный совет, который в обычное время мог годами мусолить поправку в законе о разграничении бюджета межполисной трассы номер 265, собирался за час и принимал экстренные решения. Склады, набитые резервами, открывались. Ранчо, державшие стада с запасом, забивали лишний скот и гнали мясо в пострадавший район. Железные дороги, рассчитанные на втрое больший трафик, чем обычный, принимали эшелоны с материалами и едой. Шаррен, работавшие шесть часов в день, без приказов и мобилизационных указов переходили на двенадцать, и никто не жаловался, потому что это был kesh, рывок, тот самый взрыв, для которого хищник копил силы всё остальное время.

Наводнение на перешейке, 8847 год. Три полиса затоплены, шестьдесят тысяч эвакуированных. Федеральный совет объявил kesh-trank, время рывка, и за семь дней вся федерация развернулась, как пружина: палатки, еда, медикаменты, строительные бригады. Через месяц эвакуированные были расселены по соседним полисам. Через полгода дамбы были отстроены, крепче прежних, с запасом на следующие двести лет. Через год жизнь вернулась в норму. Kesh закончился, tolsh возобновился, и фабрики снова работали на сорок процентов, и склады снова наполнялись, и шаррен снова приходили домой к обеду.

Мор скота в долине Горн-Странг, 8912 год. Эпизоотия выкосила треть поголовья капибар в крупнейшем скотоводческом регионе. Мясо – это не роскошь для облигатных хищников, а вопрос выживания. Kesh-trank. Соседние регионы удвоили забой из резервных стад. Рыболовецкие полисы на побережье утроили вылов. Охотничьи угодья открыли свободную охоту. Институт ветеринарии в Нирагане за три недели выделил возбудителя, а за два месяца – создал вакцину, и это без компьютеров, на механических вычислителях и ручных микроскопах, просто потому что нарелы, когда надо, умеют работать без сна. Через восемь месяцев эпизоотия была остановлена. Через два года стадо восстановилось. Tolsh.

Каждый раз одно и то же. Рывок, решение, возврат в покой. Как кошка, которая спит двадцать часов в сутки, а потом за секунду взлетает на дерево, ловит птицу и ложится обратно. Система была идеальна для острых локальных кризисов, и за пятьсот лет ни один острый локальный кризис не поставил её под сомнение.

Но за пятьсот лет ни разу не случилось кризиса, который был бы одновременно глобальным и затяжным. Такого, который нельзя решить за месяц или за год. Такого, после которого нельзя лечь обратно на тёплый камень. Демографы и экономисты знали про это слепое пятно, писали об этом в отчётах, и отчёты ложились в архив, к полупроводникам и ракетным двигателям, потому что зачем думать о том, чего никогда не случалось.

Цирреки ворчали. Цирреки всегда ворчали, это было в их природе: быстрые, нетерпеливые существа, которые хватались за тысячу идей и ни одну не доводили до конца, они физически не могли усидеть на месте, и стагнация давила на них сильнее, чем на остальных. Движение «Новых цирреков» собирало митинги, писало петиции, требовало открыть исследования, расширить финансирование, снять ограничения.

Нарелы слушали, кивали и ничего не делали. Нарелы управляли, а управляющий класс всегда осторожен. Инновации – это риск. Риск – это непредсказуемость. Непредсказуемость – это то, от чего погибли сотни тысяч в Кареш-Норе. Лучше не надо. Лучше так, как есть. Так – работает.

Корраги не ворчали. Корраги были довольны. Tolsh – это их природное состояние, покой между вспышками, и если вспышка не требуется, тем лучше, можно лежать на тёплом камне и не думать о завтрашнем дне, потому что завтрашний день будет таким же, как сегодняшний, а сегодняшний неплох.

Три рода, три отношения к стагнации: недовольство, осторожность, комфорт. Итог: жизнь не менялась.

И жизнь была хорошей. Это нужно сказать, потому что иначе картина получится несправедливой. Жизнь была хорошей.

Детёныши росли в гарнах, окружённые тремя-четырьмя lorsha и двумя-тремя tarsh, и каждый из них знал своё полное имя, и каждый из них ходил в школу, где Рен-Торша или кто-то вроде неё учил их думать, спрашивать и отвечать за свои решения. Кто-то вроде Дранна засыпал на перемене, и друзья играли у него на боку, и кто-то вроде Шессы проводил эксперименты, а кто-то вроде Шерры готовился к своей первой Хленшаре.

Всё это было. Всё это было настоящим, живым, тёплым. Пятнадцать миллионов жизней, каждая со своими охотами и грумингами, ссорами и примирениями, печенью на холодном камне и бульоном из крови с травами. Цивилизация, которая научилась жить в мире сама с собой, и это было немало, потому что пятьсот лет назад она этого не умела.

Но цивилизация, которая живёт в мире сама с собой, начинает думать, что весь мир – это она. Что за океаном ничего нет, или есть, но неважно, потому что Shteng-Koran, Закон Океанов, принятый почти две тысячи лет назад, запрещает плавать туда, а закон есть закон, и если закон стоит две тысяч лет, значит, он правильный, потому что неправильный не простоял бы так долго.

За океаном были люди. Шаррен это знали. Была когда-то экспедиция, давным-давно, и она закончилась катастрофой, и с тех пор – нет. Люди жили там, на своих континентах, и делали свои человеческие дела, и шаррен не интересовались, какие именно дела, потому что зачем. Shteng-Koran запрещает. Всё.

Осенью 8998 года по шарренскому летоисчислению, парусная яхта «Stong-telsh» первая заметила странные белые паруса на горизонте.

Еще никто этого не понял, но пятьсот лет сытого сна закончились.