Текст книги "Маленькие зарисовки из жизни больших кошек (СИ)"

Автор книги: Ракшас

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 7 страниц)

Маленькие зарисовки из жизни больших кошек

Перед Хленшарой

Зима уходила нехотя. Последние дни Шакреша – месяца ожидания – тянулись медленно, как загустевший жир на холоде. Но воздух уже менялся. Шерра чувствовала это каждой шерстинкой на загривке, каждым усом.

Ей исполнилось семнадцать в Долшарене. Первая взрослая Хленшара.

– Хвост не дёргай, – сказала мать, расчёсывая её загривок костяным гребнем. – Спокойнее.

– Не могу. – Шерра и правда не могла. Внутри что-то звенело, как натянутая струна. – Сама знаешь.

Её мать, Кесса, пятнистая нарла, на морде которой уже стала проступать седина, усмехнулась.

– Знаю. В твоём возрасте я за три дня до Хленшары чуть не сбежала в горы от волнения.

– И что?

– Бабушка поймала меня на перевале и притащила обратно за ухо. – Кесса провела гребнем по особенно запутанному участку. – Сказала: «От себя не убежишь, дурочка. Khlensh-khrash внутри, не снаружи».

Khlensh-khrash. Жар гона. Шерра знала это слово с детства, но только сейчас понимала его по-настоящему. Тело горело изнутри. Запахи стали острее в десять раз. Каждый самец, проходивший мимо их дома, оставлял в воздухе след, который она читала как открытую книгу: возраст, род, настроение, интерес.

И они читали её.

– Мам, – Шерра опустила уши, – а если... если я выберу кого-то не того?

Кесса отложила гребень.

– Не того – это как?

– Ну... – Шерра замялась. – Кого-то из другой семьи. Кого-то, кто уведёт меня отсюда.

Мать долго молчала. Потом села рядом и обняла дочь за плечи.

– Шерра-тселк. – Шерра-детёныш. Она давно не называла её так. – Хленшара для того и существует. Garn-tark tolsh-en, garn-nera kel-en. Старая семья уйдёт, новая придёт. Это не беда. Это жизнь.

– Но я не хочу уходить!

– Может, и не уйдёшь. – Кесса пожала плечами. – А может, уйдёшь и вернёшься через год. Или через десять. Или приведёшь кого-то сюда. Семьи – как реки, Шерра. Они текут, сливаются, расходятся. Держать воду в кулаке – глупость.

Шерра прижалась к материнскому боку. От Кессы пахло домом, травяным мылом и чем-то ещё – слабым, едва уловимым. Тоже khlensh-khrash. Мать была старше, но цикл никуда не девался.

– А ты? – спросила Шерра. – Ты в эту Хленшару...

– Посмотрим. – Кесса улыбнулась. – Горрек говорил что-то интересное на рынке вчера.

– Горрек? Тот здоровый полосатый корраг из Нижнего квартала?

– Он самый.

Шерра фыркнула. Потом рассмеялась.

– Мама!

– Что? – Кесса невинно подняла уши. – Ему сорок три, он хорош собой, хороший охотник, добрый с детьми. И пахнет... – она мечтательно прикрыла глаза, – очень правильно.

– Ты невозможна.

– Я шаррен. – Мать встала. – Давай, заканчиваем с шерстью. Потом обработать ее маслами, потом – сон. Завтра начинается подготовка дома.

Подготовка дома к Хленшаре – это целая наука.

Семья Шерры была небольшой по меркам Кел-Торша: мать, две тётки, старший брат Ренк с партнёршей, младшие кузены. Пять взрослых, шестеро детей. Обычный городской garn.

– Занавески снять, – командовала старшая lorsha, Дрелла. – Все. Да, и в спальнях тоже. Зачем они в Хленшару?

Шерра помогала снимать тяжёлую ткань с окон. Без занавесок дом казался голым, открытым. Это было правильно. Khlenshara-ir garn-na-kel. В Хленшару семьи нет – все свободны.

– Границы, – объясняла Дрелла младшим кузенам, которые путались под ногами, – существуют для обычных дней. Для работы, для отдыха, для воспитания. Но раз в год мы их убираем. Напоминаем себе, что стены – это договор, а не закон природы.

– А если кто-то чужой войдёт? – спросил маленький Тирр, четырёхлетний циррек с несуразно большими кисточками.

– Значит, войдёт. Любого шаррена встретим как друга. Накормим, напоим, поговорим. Может, кто-то из нас уйдёт с ним. Может, он останется с нами.

– А если плохой?

Дрелла наклонилась к детёнышу.

– В Хленшару плохих не бывает. – Она потрепала его по уху. – Khlensh-khrash делает всех... мягче. Добрее. Глупее, конечно, тоже – но это временно.

Ренк, старший брат Шерры – крупный корр-нарел, леоп с тигриной статью – притащил ящики с украшениями. Гирлянды из сушёных цветов. Ленты. Колокольчики. Ароматические свечи.

– Это ещё с прошлого года, – сказал он, открывая ящик. – Надо проверить, что не сгнило.

Шерра помогала разбирать. Гирлянды пахли пылью и слабым призраком прошлогодних благовоний. Она вспомнила прошлую Хленшару – ей было шестнадцать, ещё не совсем взрослая, цикл только начинался. Она смотрела на танцующих взрослых, на переплетённые тела, на незнакомцев, которые становились частью семьи на одну ночь или на всю жизнь. Смотрела и не понимала.

Теперь понимала.

– Ренк, – она понизила голос, – а ты в этом году...?

Брат поднял голову. Его партнёрша, Тесса, кормила грудью – их дочери, рождённой после прошлой Хленшары, было семь месяцев.

– Тесса сама сказала: идти, не сидеть с ней. – Ренк пожал плечами. – У нее сейчас shelk-tolsh – время покоя для кормящих, когда нет khlensh-khrash. Но мы не связаны узами собственности. Если встречу кого-то интересного... – Он улыбнулся. – А если нет – просто потанцую, поем, посплю в общей куче.

– В общей куче?

– Ты не помнишь? В прошлые годы? – Ренк повесил гирлянду на крючок. – В последнюю ночь Хленшары все взрослые спят вместе. Вся семья, все гости. Одна большая куча тел в главном зале. Не обязательно... ну, ты понимаешь. Просто – вместе. Тепло. Запахи. Единство.

Шерра представила это. Её мех встал дыбом – но не от страха.

К вечеру дом преобразился.

Занавески исчезли. На окнах висели ленты. Гирлянды обвивали перила лестниц. В каждой комнате горели ароматические свечи – разные, чтобы запахи смешивались: хвоя, цитрус, сандал, мускус.

Особенно сильно пахло в «комнате встреч» – бывшей гостиной, которую перестроили для праздника. Мебель вынесли, а пол застелили мягкими матрасами и подушками. Одна огромная мягкая поверхность от стены до стены.

– Здесь будет центр, – сказала Кесса, оглядывая работу. – Кто захочет уединиться – есть спальни наверху. Кто захочет компании – здесь.

Шерра помогла притащить последний матрас. Её лапы дрожали – не от усталости.

– Мам, – она села на край матраса, – я боюсь.

Кесса присела рядом.

– Чего именно?

– Всего. – Шерра обхватила колени руками. – Что сделаю что-то не так. Что меня никто не захочет. Что меня захотят слишком многие. Что я потеряю голову. Что не потеряю. Что...

– Шерра. – Мать положила лапу ей на плечо. – Послушай меня внимательно. Хленшара – это не экзамен. Нет правильного и неправильного. Есть только ты, твоё тело, твои желания. И другие шаррен – со своими телами и желаниями.

– Но...

– Никаких «но». – Кесса обняла её. – Единственное правило: na-klash-na-gronk. Не хватай без слов. Всегда спрашивай. Всегда слушай ответ. Если тебе говорят «нет» – это «нет». Если ты говоришь «нет» – это «нет». Всё остальное – свобода.

– Na-klash-na-gronk, – повторила Шерра. – Не хватай без слов.

– Вот. – Мать поцеловала её в лоб. – А теперь – ужин, сон. Завтра – последние приготовления. Послезавтра – начало.

Последний день Шакреша.

Шерра проснулась до рассвета. Тело гудело, как улей. Она лежала в темноте, слушая своё дыхание, и чувствовала, как khlensh-khrash поднимается волной.

За стеной слышались голоса – мать и тётка Дрелла обсуждали что-то на кухне. Запах готовящейся еды. Много еды. В Хленшару едят мало – другой голод важнее – но перед праздником полагается наесться впрок.

Шерра встала, умылась и спустилась вниз.

Кухня была полна запахов и суеты. Мясо всех видов – жареное, копчёное, вяленое. На огне булькал огромный котёл с stong-telsh – крепким костным бульоном. На столе – горка свежей печени, блестящей и тёмной. Кувшины с охлаждённой кровью, сдобренной солью.

– Проснулась, – Дрелла сунула ей в лапы миску с горячим бульоном и кусками нежной groldz-stelsh. – Ешь. Много ешь. Потом некогда будет.

Шерра ела. Бульон был густой, жирный, согревающий – с кусочками костного мозга, которые таяли на языке. Детское воспоминание: так мать кормила её, когда она болела.

– Сегодня вечером – открытие дверей, – сказала Кесса, присаживаясь рядом. – Соседи придут, мы пойдём к ним. Познакомишься с теми, кого не знаешь.

– А если...

– Если захочешь остаться с кем-то из них на ночь – твоё право. – Мать пожала плечами. – Или вернёшься домой. Или пойдёшь дальше. Хленшара длится пять дней, Шерра. Не нужно всё решать в первый вечер.

Пять дней. Шерра попыталась представить пять дней... этого. Не смогла.

– А как узнать, когда заканчивается? – спросила она вдруг.

– Что именно?

– Хленшара. Как узнать, что пора возвращаться к обычной жизни?

Кесса улыбнулась.

– Узнаешь. Тело скажет. Когда жар уйдёт, когда захочется тишины и покоя – значит, пора. Обычно это совпадает с равноденствием, плюс-минус день.

– А если не совпадёт?

– Тогда отдохнёшь подольше. Или начнёшь работать раньше. Никто не будет проверять. – Мать допила свой отвар. – Хленшара – не каторга, Шерра. Это праздник. Можно участвовать мало или много. Можно просто спать в куче и греться. Можно танцевать до упаду. Можно найти одного партнёра и провести с ним все пять дней. Можно – десять разных. Твоя жизнь, твой выбор.

Твоя жизнь, твой выбор.

Шерра допила бульон, выловив последние кусочки мяса. Поставила миску в раковину.

– Мам, – она обернулась, – спасибо.

– За что?

– За... – Шерра не нашла слов. – За всё.

Кесса встала, подошла, обняла её крепко-крепко.

– Khlenshara-grash, tselk-lorsh, – прошептала она. – Радости Хленшары, рождённая мной.

Шерра уткнулась носом в материнскую шерсть. В последний раз – как ребёнок.

Завтра начнётся её взрослая жизнь.

Солнце село.

Двери открылись.

Город вспыхнул тысячами огней. С улиц донеслись голоса, смех, музыка. Запахи – сотни запахов – хлынули в дом, как тёплая волна.

Шерра стояла на пороге. Её сердце колотилось. Уши стояли торчком. Хвост подрагивал в ритме, который она не могла контролировать.

Кесса положила лапу ей на спину.

– Готова?

Шерра глубоко вдохнула ночной воздух. Khlenshara. Жар. Свобода.

– Готова.

И шагнула в праздник.

Первая кровь

Горрек замер за стволом старого дуба. Сердце колотилось так громко, что он боялся – добыча услышит.

Ему было шесть. Полосы на шкуре ещё не потемнели до взрослого оттенка, и ростом он был всего метра полтора, едва доходя матери до груди. Но сегодня – сегодня он был охотником.

Впереди, в трёх прыжках, dzoor – кролик – щипал молодую траву на прогалине. Уши кролика стояли торчком, подрагивая при каждом шорохе. Кролик знал, что лес опасен. Но не знал, что смерть уже крадётся к нему.

Slirr-ka, – повторял Горрек про себя материны слова. – Slirr-tolsh-ka. Крадись. Крадись медленно. Лапы мягкие. Дыхание ровное. Хвост не дёргай.

Хвост не слушался. Кончик подрагивал от возбуждения, выдавая его с головой любому, кто умел читать кинетику. Горрек прижал его к земле лапой – неуклюже, по-детски.

Три прыжка. Всего три прыжка.

Dzoor поднял голову. Уши развернулись в сторону Горрека.

Na! Na-na-na! Детёныш замер, перестав дышать. Мышцы свело от напряжения. Он чувствовал, как бешено колотится сердце, как шерсть на загривке встаёт дыбом, как всё тело кричит: Grakh-ka! Бросайся!

Но он ждал.

Shakr-ka, – говорила мать. – Жди. Терпение – коготь охотника.

Кролик опустил голову. Снова принялся за траву.

Горрек сделал шаг. Бесшумный, мягкий. Лапа опустилась на мох, не хрустнув ни единой веткой.

Второй шаг.

Третий.

Два прыжка.

Кролик дёрнулся – что-то почуял. Может, запах. Может, тень. Может, тот инстинкт, что спасал его предков миллионы лет.

Горрек прыгнул.

Не думая, не рассчитывая – тело само знало, что делать. Задние лапы оттолкнулись, передние выбросились вперёд, когти веером. Мир сузился до одной точки – серой шкурки, метнувшейся в сторону.

Промах.

Кролик рванул к кустам. Горрек приземлился, перекатился, прыгнул снова, быстрее и злее. Полосатая молния в подлеске.

Dzoor петлял. Горрек срезал углы. Шесть лет, но уже пятьдесят килограммов мышц и инстинктов, отточенных тысячелетиями.

Третий прыжок – и когти впились в добычу.

Кролик дёрнулся, пискнул. Горрек сжал челюсти – быстро, как учили. Хруст позвонков. Тишина.

Он стоял над своей первой добычей, тяжело дыша. Горячая, солёная кровь текла по подбородку. Его добыча. Его охота. Его.

– RRRAA! – Победный рык вырвался сам, детский ещё, ломающийся на высоких нотах. Но настоящий.

Хвост взлетел вверх в чистой, незамутнённой радости.

В ста шагах, за буреломом, Тагош медленно выдохнул.

Он следил за сыном с рассвета. От самого дома, через овраг, вдоль ручья, в глубину леса. Держался с подветренной стороны, двигался только когда Горрек двигался. Старая охотничья дисциплина – мальчик ни разу его не заметил.

Тагош видел всё. Видел, как сын нашёл след. Как пошёл по нему – неумело, теряя, находя снова. Как обнаружил кролика и залёг, выбирая позицию.

Видел первый прыжок – слишком ранний, с плохого угла. Промажет, – подумал тогда Тагош. И приготовился выйти, утешить, объяснить, что первая охота редко бывает удачной.

А потом мальчик не сдался.

Бросился следом. Догнал. Взял.

Тагош смотрел, как сын стоит над добычей, как рычит свой первый победный рык, как вскидывает хвост к небу. И чувствовал, как что-то горячее разливается в груди.

Grash-ne, – подумал он. – Grash-gorn-ne.

Гордость. Огромная гордость.

Он мог бы выйти сейчас. Обнять сына, поздравить, забрать добычу домой вместе. Но...

Нет. Это была охота Горрека. Его первая охота. Его триумф. Не нужно разбавлять его отцовским присутствием.

Тагош улыбнулся – одними губами, чтобы клыки не блеснули в тени. Мурлыканье, глубокое и довольное, само собой зародилось в груди, и он с трудом его подавил.

Иди домой, маленький охотник, – подумал он, глядя, как сын подбирает добычу. – Покажи матери. Я приду позже. И сделаю вид, что ничего не знал.

Горрек взвалил кролика на плечо – тяжело, неловко, но с такой гордостью, что Тагош чуть не рассмеялся вслух. Мальчик развернулся и пошёл обратно, к дому. След в след по собственным следам – хоть этому научился.

Тагош подождал, пока сын скроется за деревьями. Потом встал из укрытия, потянулся – спина затекла от неподвижности – и позволил себе тихий, счастливый рык.

Первая охота завершена.

Его сын – охотник.

Вечером Тагош вернулся домой последним. Сбросил охотничью сумку у порога, и прошёл в главную комнату.

Горрек сидел у очага, всё ещё раздувшийся от гордости. Рядом, на почётном месте, лежала шкурка dzoor – уже снятая, растянутая на рамке. Работа Драги, матери, но добыча – сына.

– Tarsh! – Горрек вскочил. – Tarsh, zeng-ka! Nar-ka!

Отец! Смотри! Видишь!

Тагош подошёл, присел на корточки. Внимательно осмотрел шкурку. Провёл когтем по краю.

– Кто добыл? – спросил он, хотя прекрасно знал ответ.

– Ne-ek! – Горрек ударил себя кулаком в грудь. – Ne-ek kesh-oth! Ne-ek dzoor klash-oth!

Я! Я охотился! Я поймал кролика!

Тагош поднял взгляд на сына. Шесть лет. Детские глаза, горящие огнём. Хвост, который никак не мог успокоится, то задираясь вверх, то начиная дергатся из сторону в сторону в бесконечном цикле "радость-волнение-радость".

– Grash-kesh, – сказал Тагош тихо.

Удачная охота.

Он положил тяжёлую лапу сыну на плечо. Сжал – не сильно, но ощутимо. Взгляд в глаза.

– Keshan-ke.

Ты – охотник.

Горрек замер. Уши прижались – не от страха, от переполняющих чувств. Губы задрожали.

А потом он бросился отцу на шею и зарылся носом в гриву, и Тагош обнял его – большой и маленький, старый охотник и новый – и тихое мурлыканье наполнило комнату, двойное, переплетённое.

Драга смотрела на них от очага и улыбалась. Она знала, конечно. Видела, как Тагош уходил утром следом за сыном.

Но ничего не сказала.

Некоторые вещи должны остатся несказанными.

Как управлять молниями

Террек провёл нового сотрудника через главные ворота Исследовательского комплекса Кел-Дрехш. Молодой нарел, Селлан, крутил головой по сторонам, пытаясь одновременно смотреть на всё.

Комплекс занимал целый квартал. Лаборатории, мастерские, испытательные полигоны, жилые корпуса. И везде – рыси. Маленькие, ушастые, с кисточками, с безумным блеском в глазах.

– Значит так, – начал Террек, не сбавляя шага. – Забудь всё, чему тебя учили в Академии управления.

Селлан моргнул.

– Всё?

– Всё. – Террек свернул в коридор, уклоняясь от цирры с охапкой чертежей. Она пробежала мимо, бормоча что-то о «частотных резонансах» и «нелинейной дисперсии». – Здесь другие правила.

Они вышли на внутренний двор. Посреди двора дымилась воронка.

– Это... – Селлан указал на воронку.

– Вчерашний эксперимент. Не обращай внимания. – Террек обогнул яму. – Слушай внимательно. Девяносто два процента наших исследователей – цирреки. Остальные – корр-цирры и нар-цирры, что, по сути, те же цирреки, только крупнее.

– А нарелы?

– Мы. Администрация. – Террек остановился у фонтана и повернулся к новичку. – Наша работа – не управлять. Наша работа – не мешать.

Селлан достал блокнот.

– Я... не понимаю.

Террек вздохнул. Хвост качнулся в ритме «терпение».

– Сколько тебе лет?

– Двадцать три.

– Молодой. – Террек сел на край фонтана. – Хорошо, объясню с начала. Цирреки – гении. Это не комплимент. Это диагноз.

Он загнул палец.

– Они думают быстрее нас. Намного быстрее. Пока ты формулируешь вопрос, циррек уже придумал три решения, отверг два, начал реализовывать третье, отвлёкся на побочную идею и забыл, о чём ты спрашивал.

Второй палец.

– Они видят связи, которых мы не видим. Для них очевидно, что акустика раковин моллюсков связана с кристаллической структурой горных пород. Для нас – нет. Но они правы. Обычно.

Третий.

– Они не понимают, как думают сами. Спроси циррека, как он пришёл к решению – получишь либо пустой взгляд, либо объяснение на три часа, которое не объясняет ничего.

Селлан строчил в блокноте.

– То есть... мы не можем их контролировать?

– Никто не может их контролировать. – Террек усмехнулся. – Даже они сами. Особенно они сами. У них есть поговорка: «Kel-na-tolk» – «не могу остановиться». Это не жалоба. Это констатация факта.

Мимо прошла группа цирреков, оживлённо споря. Один из них нёс ведро, из которого вырывалось фиолетовое пламя. Террек даже не повернул головы.

– Наша работа, – продолжил он, – проста. Мы даём им деньги. Мы даём им ресурсы. Мы даём им пространство. И мы убираем за ними.

– Убираем?

– Воронки во дворе, – Террек кивнул в сторону ямы. – Взорванные лаборатории. Затопленные подвалы. Самовоспламенившиеся склады. – Он помолчал. – Один раз – стадо капибар в библиотеке. Не спрашивай.

Селлан перестал писать.

– И часто... взрывается?

– По статистике. – Террек вытащил из сумки потрёпанный блокнот. – Из каждого grosh, ста сорока четырех проектов, девяносто не завершаются никогда. Исследователь теряет интерес, находит что-то более блестящее и забывает, о чём думал. Сорок два заканчиваются провалом – не работает, невозможно масштабировать, противоречит законам физики, которые циррек считал «скорее рекомендациями».

– А остальные?

– Одиннадцать взрывается.

Селлан сглотнул.

– А...

– А один, – Террек улыбнулся, – становится грандиозным успехом. Меняет мир. Переворачивает отрасль. Спасает тысячи жизней или открывает новые горизонты.

Он встал и пошёл дальше. Селлан поспешил за ним.

– Grosh к одному, – продолжал Террек. – Сто сорок три неудачи на один успех. Звучит ужасно? Но эти успехи... – Он остановился у двери с надписью «Отдел перспективных разработок». – Эти успехи окупают всё.

Дверь открылась. За ней – огромный зал, заставленный непонятными устройствами. Между ними носились цирры, что-то собирали, разбирали, спорили, рисовали на стенах.

– Здесь изобрели улучшенную плавку стали, – сказал Террек. – Здесь придумали вращающиеся печатные барабаны. Систему канализации Кел-Торша. Астрономические линзы Дреккена. Знаешь, сколько взрывов было на пути к линзам Дреккена?

– Сколько?

– Семнадцать. – Террек пожал плечами. – Шесть погибших. Один потерял глаз. Трое до сих пор боятся стекла.

Селлан побледнел.

– И это... нормально?

Террек повернулся к нему. Его взгляд стал серьёзным.

– Нет. Это ненормально. Это трагедия. Каждый раз – трагедия. – Он помолчал. – Но альтернатива – остановить их. Запретить им думать, изобретать, экспериментировать. Ты представляешь, что будет?

Селлан помотал головой.

– Они всё равно будут изобретать. Только без ресурсов, без контроля, без страховки. Взрывы станут чаще. Жертв – больше. – Террек положил лапу ему на плечо. – Мы не можем остановить молнию, Селлан. Мы можем только построить громоотвод.

Мимо пробежал циррек с горящим хвостом. За ним – двое с вёдрами воды.

– Это метафора? – спросил Селлан слабым голосом.

– Нет, – Террек проводил взглядом погоню. – Это вторник.

Они дошли до административного крыла – единственной части комплекса, где не пахло гарью, озоном или «чем-то интересным».

– Правила выживания, – Террек открыл дверь в свой кабинет. – Первое: никогда не спрашивай циррека «зачем». Они не знают. И начнут объяснять. Это может занять дни.

Селлан сел на предложенный стул.

– Второе: когда циррек говорит «мне нужно совсем немного ресурсов» – умножай на десять. Когда говорит «это совершенно безопасно» – готовь эвакуацию.

– Третье?

– Третье. – Террек сел за стол. – Когда циррек замолкает и смотрит в пустоту с таким выражением... – он сделал паузу, – ...это значит, что у него идея. Хорошая это новость или плохая – зависит от того, насколько близко ты стоишь.

Селлан нервно отодвинулся от окна.

– Четвёртое, – продолжал Террек. – Нар-цирры – полукровки с отцами нарелами – самые управляемые. Они хотя бы пытаются объяснять свои мысли. И иногда даже заканчивают фразы. Когда можешь – работай с ними.

– А корр-цирры?

Террек поморщился.

– Гении. Абсолютные, неоспоримые гении. – Его хвост дёрнулся. – И абсолютно, неоспоримо безумные. Самые яркие открытия – их. Самые большие воронки – тоже их. Sleng-grakh, как они сами говорят: «ломаю, что сделал».

Селлан отложил блокнот.

– А зачем... – он помедлил. – Зачем вы мне всё это рассказываете? Разве я не должен просто вести документацию?

Террек откинулся на спинку кресла.

– Потому что через полгода ты либо сбежишь, либо останешься навсегда. Третьего не дано. – Он улыбнулся. – И если останешься... тебе понадобится всё, что я сказал. И ещё много того, чего я не сказал. Потому что словами это не передать.

Где-то в глубине комплекса что-то бухнуло. Стены вздрогнули.

Террек даже не моргнул.

– Это лаборатория акустики, – сказал он, взглянув на часы. – Они тестируют резонанс. По расписанию.

– По расписанию?! – Селлан вцепился в подлокотники.

– Один из наших успехов, – Террек улыбнулся. – Мы научили их предупреждать о взрывах. Заняло восемь лет.

Он встал, подошёл к окну. За окном – дымящийся двор, бегающие цирры, чей-то горящий проект.

– Tsirrek grolsh-en nar, – процитировал он. – Рыси показывают путь. Наша работа – следить, чтобы этот путь не вёл прямо в пропасть. И чинить мост, когда они уже на полпути.

Селлан встал рядом с ним.

– Звучит... невозможно.

– Звучит как работа нашей жизни. – Террек положил лапу ему на плечо. – Добро пожаловать в Кел-Дрехш. Не стой близко к чужим экспериментам. И всегда знай, где ближайший выход.

За окном циррека с горящим хвостом наконец поймали и окатили водой. Он вскочил, отряхнулся и немедленно побежал обратно в лабораторию.

Селлан смотрел на это, открыв рот.

– Они... они сумасшедшие.

– Да, – согласился Террек. – И именно поэтому мир движется вперёд.